| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
— Хоп! Убедил! Как раз вопрос такой уже ставился. Недавно Царь говорил. Он, кстати, из твоих, из спортсменов, да?
— Кононов? Министр обороны? Да, работал тренером в Федерации дзюдо Донецкой области, у него, я знаю, тренерский стаж по дзю-до 20 лет, — Макс сам не знал, но ему рассказывали.
— Ну, вот, шмаляй прямо к нему. У него сейчас остались в личном подчинении четыре славянских роты, бронегруппа "Оплота", батареи какие-то, короче, после его возвышения там бардак сейчас, вот как раз с ним и разгреби, куда и к кому, лады?
— Лады! Спасибо!
После этого разговора Максим таки решил вопрос с Кононовым. Маленький такой министр, которого за глаза некоторые называли Наполеончиком — и за рост, и за воинские победы — все схватывал на лету. Тем более, спортсмен спортсмена всегда поймет. Так что уже через месяц у Макса было почти 30 человек, снаряжение, оружие, причем, даже две бесшумные "снайперки"-"винторезы" и два бесшумных автомата "Вал", ну и другие спецназовские прибамбасы. Хотя, конечно, основным "приобретением" новосозданной ДРГ были люди.
К сожалению, в 2015 году и в ЛНР, и в ДНР стали творится какие-то странные дела. В январе в районе Лутугино сначала расстреляли из гранатометов и огнемета джип Беднова-Бэтмэна, причем, ответственность взял на себя глава ЛНР Плотницкий. Мол, Александр Беднов не подчинялся власти и атаманил. В конце января неизвестными был расстрелян народный мэр Первомайска Евгений Ищенко. Который, кстати, тоже бодался с Плотницким. А 12 декабря, уже в конце года, в районе Первомайска был взорван в собственном авто Павел Дремов. Луганских полевых командиров целенаправленно кто-то "гасил".
Но и Рому Возника Максим больше не видел — 26 марта 2015 года его автомобиль расстреляли неизвестные прямо в центре Донецка. "Неизвестных" конечно же, не нашли. А ведь к тому времени Цыган уже был депутатом парламента Новороссии, активно пошел в политику. Видимо, слишком активно шел...
В общем, Макс, получив поддержку от Мотороллы и взаимодействуя с его "Спартой", с головой окунулся в новые фронтовые будни. Подальше от непонятных перемен в Донецке и Луганске, сторонясь от политики и занимаясь только одним — войной.
Которая продолжала оставаться тяжелой мужской работой...
Днепропетровск, год 1976, ноябрь
Выступление четвероклассника Максима Зверева на концерте, посвященному празднованию 7 ноября, произвело в школе эффект разорвавшейся бомбы. В следующем году страна готовилась отмечать 60-летие Великой Октябрьской социалистической революции, а тут вдруг такой сюрприз!
— Нет, Василий Кириллович, я все понимаю, но при всем моем уважении к Вам я просто обязана сигнализировать в партийные органы! — секретарь партбюро школы, старенькая Инна Ивановна Косица была просто на взводе.
Инна Ивановна была коллегой директора школы — она тоже читала историю и обществоведение в старших классах. Правда, старшеклассники ее профиль — "историчка" — переиначили в "истеричка". И таки было за что.
— Как можно такое говорить, да еще и на таком торжественном выступлении? Какие-то фашисты, какие-то горят дома, дети в гробах! Это он про каких детей? — историчка явно была не в себе.
— Ну, насколько я понял, Максим прочитал свои собственные стихи, что уже говорит об уровне его развития, — директор внешне был абсолютно спокоен.
— И, потом, там, насколько я понял, в стихотворении он рассказывал о своем то ли предчувствии, то ли сне. То есть,
"И снится порою, как свастика снова
Над миром встает
И жгут города, а за каждое слово
В ответ — пулемет"
А про каких детей? Да хотя бы про Чили, кстати, в стихотворении он упоминает переворот в Чили. То есть, Максим высказывает свою гражданскую позицию. И в этом я с ним согласен — мы давно уже проводим наши праздники настолько формально, что наши ученики понимают, что все делается "для галочки". А именно это и является проблемой.
— Ну, хорошо, а вот он говорил о том, что мы просто живем, "равняйся налево, равняйся направо" — он же насмехался! — голос исторички был близок к ультразвуку.
— Да он и не думал... — директор начал отвечать, уже раздражаясь, но ему помешали.
— Простите, что вхожу без стука... — молодой и очень, так сказать, "по-зарубежному" одетый мужчина перебил преподавателя и директора, неслышно оказавшись в кабинете директора школы.
Василий Кириллович недовольно поморщился. Этот франт бывал у него раньше, показал удостоверения сотрудника КГБ, причем, не местного, Днепропетровского управления, а Московского, точнее, Союзного. И он, директор, имел с этим сотрудником длительную беседу, которая, в основном, касалась именно четвероклассника Максима Зверева.
— Инна Ивановна, извините, товарищ из...
КГБ-шник сделал движение глазами, директор понял.
— ... товарищ из горкома партии, у него срочное дело...
— ... так что сигнализировать никуда не надо, горком в курсе, а лично я, наоборот, одобряю, когда в школе такие еще совсем юные пионеры — или уже комсомолец? — франт вопросительно посмотрел на директора.
— Нет, Зверев еще пионер, да к тому же он в нашей школе только с этого учебного года, еще вопрос о комсомоле рано ставить, — отчитался директор.
— Ну, все равно совсем юные пионеры переживают за страну, за ее — и наше — светлое будущее. Такое можно только поощрять. Ведь он не дежурные стихи про Великий Октябрь отбарабанил, не про дедушку Ленина заезженные сказки рассказывал — парень о фашизме говорил. И про Боливию, и про Парагвай мало кто сегодня помнит. Да и про Чили забывать стали — вышли на дежурный митинг за освобождение Луиса Корвалана[Луис Корвалан — генеральный секретарь коммунистической партии Чили (1958 — 1989). После военного переворота генерала Аугусто Пиночета 11 сентября 1973 года в Чили ушёл в подполье, однако уже 27 сентября был арестован. СССР возглавил международную кампанию за его освобождение и с 1975 года вёл переговоры на эту тему. 18 декабря 1976 его обменяли на советского диссидента и политзаключенного Владимира Буковского], постояли, помитинговали и по домам. Так что, уважаемая Инна Ивановна, партийные органы благодарят Вас за бдительность, но этот вопрос мы будем обсуждать не здесь и не сейчас. Вы позволите мне переговорить с Василием Кирилловичем?
— Да-да, конечно, разумеется... — историчка была ошарашена. Видимо, случай подсидеть директора показался ей весьма перспективным, а тут такое...
Косица вышла из кабинета, тихонько прикрыв за собой дверь. Вначале она по старой привычке хотела было постоять и подслушать. Но потом решила, что сие весьма рискованно и неизвестно, как все обернется. Поэтому все же удалилась.
— Слушаю Вас, Сергей... — директор запамятовал отчество сотрудника спецслужбы.
— Можно просто Сергей. — улыбнулся комитетчик.
— Чем могу быть полезен органам? — Василий Кириллович был сама любезность.
— Да, собственно, ничем. Пусть все остается, как есть — ведь ненужную инициативу Вашей подчиненной я, кажется, пресек?
— Ну, Инна Ивановна — секретарь нашей парторганизации, ей по должности положено...
— Вот давайте положим сегодняшнюю, а также все последующие истории с Вашим учеником Максимом Зверевым куда-нибудь в сейф и какое-то время не будем о нем вспоминать. Пусть мальчик учится, если он талант — пусть выступает на концертах. Любопытно, конечно, было бы почитать другие его стихи, но это мы сделаем, так сказать, в рабочем порядке. — Сергей снова улыбнулся, но как-то не очень по-доброму.
— А как это понимать — в рабочем порядке? Комитет что... — директор насторожился, но комитетчик его перебил.
— Это означает, что Комитет государственной безопасности будет присматривать за Вашим учеником. Потому что кроме своих поэтических талантов Максим Зверев проявил гражданскую сознательность — недавно предотвратил серьезное преступление и проявил выдающиеся хладнокровие, мужество и спортивную подготовку. То, что Вы прочитали в газете — только часть правды. Поэтому сейчас Вы, Василий Кириллович, подпишете один документ, после чего я надеюсь на наше плодотворное сотрудничество...
Заметив недовольную гримасу директора, Сергей рассмеялся.
— Нет, Вы меня не так поняли! Я не вербую Вас в "сексоты" и "стукачи", не думайте, что "кровавая гэбня" способна только доносами заниматься. Нет, просто материалы по Максиму Звереву переводятся в разряд секретных хотя бы по той причине, что мальчик обладает исключительными способностями, острым, я бы даже сказал, слишком острым умом и развит не по годам. Такие люди нужны нашей стране и нашей службе. И мы очень рады, что встретили в Вашем городе такого мальчишку. Ну и, конечно же, надо понемногу опекать его, ведь в таком юном возрасте так легко совершить необдуманные поступки, правда?
Комитетчик улыбался, но глаза его были холодны, как лед.
"Что-то здесь не так. Или Зверев уже что-то еще натворил, или его спортивные успехи привлекли комитетских. Хотя вряд ли — мало ли спортивных пацанов? Тут скорее Госкомспорт должен волноваться... Нет, что-то здесь не так..." — думал директор, расписываясь в подписке о неразглашении.
"Знал бы ты, директор, что утворил твой "юный пионэр" недавно, оставив в сберкассе труп одного урки и сделав калекой другого — ты бы так мне тут не улыбался", — думал старший лейтенант КГБ Сергей Колесниченко, забирая у Василия Кирилловича подписанный им документ.
Он собирался побеседовать с Максимом позже, когда ученики начнут расходится.
Но он опоздал.
Потому что побеседовать с Максимом хотел не только он...
Глава восьмая. Сходка
Днепропетровск был городом, так сказать, особенным. Как и Днепродзержинск. Родина Генерального секретаря ЦК КПСС. Это вам не хухры-мухры. Поэтому и снабжение здесь было лучше, чем в других городах Украины, и на благоустройство города и области выделяли больше денег. Тем более, что Днепропетровск был одним из центров советской металлургии, а Днепродзержинск — еще и центром советской химической промышленности. Так что рабочие должны были уже сегодня испытывать блага социализма и не испытывать временные трудности перехода от социализма к коммунизму.
Точно также обстояли дела и с временными недостатками. Их старательно искореняли, с ними боролись, и даже иногда скрывали. Это касалось и преступности в городе. Именно поэтому героический поступок пионера Зверева не был растиражирован на весь Союз. А главному редактору газеты "Днепр Вечерний" Василию Тараненко дали по шапке за ту "героическую" статью. Конечно, изымать тираж не стали, да и поздно было: что сделано — то сделано. Но и шум вокруг этого и КГБ, и местная милиция постарались унять. Точно также поступило и городское партийное начальство, дав команду минимизировать информацию об этом происшествии.
Правильно сделали. Потому что если бы вся эта история была бы раздута партийной пропагандой до небес, мол, пионер-герой и все такое, то рано или поздно нашелся бы кто-то там наверху, кто спросил бы — а что это у вас, граждане-товарищи, на местах милиция наша доблестная, совсем не работает? Как это так может получится, что среди бела дня матерые преступники совершают вооруженный налет в центре города, а их преступные действия пресекают не те, кто поставлен государством оберегать покой советских граждан, а какой-то ребенок? А если бы этого ребенка убили? Если бы застрелили всех, кто был в сберкассе? Это же настоящий терроризм! Где наша милиция, где профилактика преступлений? Как вообще такое могло случится, что подобные опасные рецидивисты разгуливают по городу, да еще и с оружием? А наши партийные органы — они что, не контролируют ситуацию в родном городе сами знаете кого?
В общем, если бы эта история дошла до Генерального вот в таком разрезе, то и партийное руководство, и милицейское начальство моментально бы слетело со своих высоких кресел. Потому что при всей той необычности и даже фантастичности события в его основе лежал только один факт: два рецидивиста устроили наглое ограбление сберегательной кассы в центре города. И то, что они не организовали форменное Чикаго с перестрелкой — это просто случайность. Однако каждая случайность — это результат какой-то закономерности. В данном случае — провала агентурной и профилактической работы МВД.
Но убийство вора в законе стало экстраординарным событием и для воровского мира Днепропетровска и его окрестностей.
Криминальному сообществу в городе на Днепре приходилось несладко. Потому что преступность причислялась к временным недостаткам, а советские партийные и другие органы намеревались ее искоренить совсем. Или хотя бы старались максимально уменьшить. Поэтому "работать" в Днепре было тяжело. Нет, и "домушники", и "майданники", и "щипачи"[воровские специализации: квартирные, вокзальные, карманные воры, взломщики сейфов] чувствовали себя более-менее свободно. Их, конечно, ловили, сажали, но "бомбануть хазу" — обносить квартиры или "верететь углы" — стянуть у зазевавшегося пассажира чемодан — все эти деяния не несли угрозу социализму. А вот "медвежатникам" и "шниферам" уже не было где развернуться. Потому что кражи из магазинов, сберкасс, бухгалтерий, где надо было "подламывать" "медвежонка", то есть, вскрывать сейф, подпадали под статью "кража социалистической собственности". И хотя "поднять" на таком деле можно было хорошее лавэ, но и чалиться за это приходилось дольше, нежели просто бомбить хаты или майданить, то есть, воровать в поездах. Поэтому на такие дела подписывались обычно только авторитетные воры, которые хорошо понимали степень риска. Такие дела обставлялись очень серьезно, готовились долго и только когда куш был очень уж привлекательный.
Но в Днепропетровске такие дела не прокатывали — это был чистый головняк. Гораздо спокойнее было трясти "цеховиков"[подпольные предприниматели — в СССР частная торговля велась только в кооперативах, которых было очень мало, частное предпринимательство было запрещено и наказывалось, как уголовное преступление], устраивать "катраны"[подпольные казино], "щипать" фраеров, одним словом, не соприкасаться с государством. И все же изредка "бомбили" не только "хазы", но и "кассу" могли "жомкнуть"[ограбить]. Ведь игра стоила свеч! В 1974 году после нападения на инкассаторов Кривом Роге два "гастролера" "подняли" более 30 тысяч рублей. Сумма по тем временам просто заоблачная. Правда, нашли их довольно быстро — за неделю. Так что и чалиться пришлось "жиганам" достаточно долго.
Поэтому нелепый налет на районную сберкассу уже был для воровского мира Днепропетровска событием из ряда вон. Но если бы только налет — авторитеты бы местные между собой перетерли и все. Если налет фартовый — то кто жомкнул? Свои обычно спрашивали разрешения, да и "гастролеры" вначале засылали долю в "общак" или же просили соизволения на "работу". А старшие либо давали добро, либо не давали.
Короче, были раз и навсегда установленные правила, и на скок[кража] или на клей[пошел на клей — пойти на подготовленную кражу] всегда шли только с ведома смотрящего или авторитета. А вот когда сами авторитеты вдруг решали идти на дело, то все равно обязаны были обставиться, то есть, предупредить смотрящего. Потому что обычно воры такого ранга уже могли не "работать" сами.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
