Глупый маленький Котенок. В котором оказалось куда больше храбрости, чем должно было вместиться в это маленькое тщедушное тело.
...
А потом вдруг оказалось, что я чего-то лежу на полу, больно упираясь щекой в самый край карниза, подо мной шумит море, а в моей руке зажато что-то тяжелое, но мягкое на ощупь. Плоскости времени мгновенно объединились. Прошло не больше одной-двух секунд.
Кайхиттен висел метром ниже. Пойманный за ткань халата на спине, он беспомощно болтался над пропастью как котенок, которого крепко взяли за шкирку.
— А-а-аа! — закричал он, задрыгал ногами и попытался извернуться чтобы цапнуть меня за руку.
Я крепко тряхнул его — ткань халата опасно треснула — и, подтащив поближе, вытянул на карниз и толкнул внутрь комнаты. Он упал и остался лежать на спине. Растрепанный, с сумасшедшим взглядом, с тонкой змейкой крови, бегущей из уголка рта. Губу прикусил или язык, не страшно.
— Полет окончен? — я резко закрыл дверь. В комнате сразу стало тише. Завывающий ветер, так и не успевший стянуть свою жертву, разочарованно гудел снаружи. Он не исчезал — наверно ждал, что рано или поздно ему еще представится шанс и тогда-то уж он не упустит своего.
Я даже не знал, что способен приходить в такое бешенство. Внутри меня грохотал пылающий атомный реактор. Я начал говорить и говорил добрых минут пять, прежде чем почувствовал, что стало отпускать. Я вспомнил все подходящие слова из герханского и общеимперского, я вытащил из стылых чуланов памяти те слова, которые не повторял со времен Академии. Я вспомнил даже ругательства, которые использовали в обиходе экипажи кораблей, бороздящих Дальний Космос. Я припомнил все известные мне оскорбительные обороты на всех языках, бытовавших в обжитой части Галактики. Я рычал так, что даже ветер испуганно стих снаружи. А я все говорил, говорил и не мог остановится. Котенок, распростертый на полу, сжался в комок, его лицо сперва порозовело, потом покраснело до корней волос. Но в этом врядли была моя заслуга — он просто почувствовал адреналиновый шок, настигший его только теперь, кровь прилила к лицу. Руки его затряслись, подбородок задергался. Герой вшивый! Я тебе покажу, как с честью умирать у меня на руках!
— Пустоголовый чурбан! Сопляк! Безмозглый варвар! — я никак не мог остановиться, — Оболтус чертов... Кретин...
Наконец я немного выдохся. Пришлось сделать несколько глубоких вдохов и только из-за этого я закончил свой монолог раньше времени. На губах оказалась кровь — в падении я разбил зубами щеку изнутри. Я сел на пол рядом с Котенком, внимательно посмотрел на собственную ладонь, алую от густой крови, и вдруг спокойно сказал:
— Ну и бестия же ты, Котенок. Ты мне единственный халат порвал.
Он удивленно посмотрел на меня, его все еще трясло. Я улыбнулся. И вдруг начал смеяться. Я ничего не мог с собой поделать, меня трясло болезненным сумасшедшим смехом и не было никакой возможности остановиться. Я смотрел на взлохмаченного растерянного Котенка, сидящего на полу в моем халате, смеялся и чувствовал себя так, как будто выпил море колючей минеральной воды. Должно быть, это смотрелось очень странно со стороны.
— Сволочь! — крикнул Котенок, вскочил и молнией вылетел из комнаты, оставляя за собой разодранный халатный шлейф.
— Ну постой ты... — отдышавшись, попытался сказать я, — Не обижайся! Я над собой смеюсь!
Конечно же, он не слышал. Заблокировав дверь и спрятав надежно ключи в карман, я спустился на второй этаж. Дверь в спальню была плотно закрыта, проходя мимо я расслышал странные тихие звуки, доносившиеся оттуда. Я уже протянул руку чтобы толкнуть дверь, а если не поддастся — высадить плечом, но передумал, приник к ней ухом. Звуки раздавались изнутри. Производить похожие может скатывающаяся с металлической крыши дождевая вода, падающая на мягкую глину. Или зарывшийся в подушку лицом ребенок.
Сердце наполнилось мягким свинцом, в кистях рук расплылась противная слабость.
— Ублюдок ты, Линус, — хрипло сказал я сам себе, — Ублюдок и сволочь.
Возможно, мне стоило открыть дверь. Возможно мне стоило вообще много всего сделать.
Я сделал проще. Спрятал так и не пригодившийся ужин в криогенную камеру, выпил стакан вина и лег спать.
ГЛАВА 6
С утром пришел туман. Он покрыл море зыбкой дымной шапкой, которая висела над ним неподвижно, несмотря на перекатывающиеся волны. Маяк поднимался из туманного пласта как его продолжение, огромный столб, сотканный из туманных нитей. В воздухе растворилась неприятная малярийная сырость, которая всегда приходит с такой погодой, солнце вяло висело где-то высоко и не собиралось прекращать это безобразие. Весна здесь часто капризная, сырая. Если прогнозы метео-зонда верны, по-настоящему теплая погода установится не раньше, чем через три недели. Тогда планета оживет, стряхнет с себя остатки тяжелой зимней дремы и станет приводить себя в порядок. Надо будет не забыть показать Котенку цветных летяшек, эта красивая мелочь часто ошивается на северных рифах, выскакивая из-под воды и сверкая переливающимися разноцветными плавниками. Наверняка ему понравится... У них такого точно нет.
Эх, Котенок... Ну что мне с тобой делать, а? Чучело ты инопланетное, олух космический... Повезло же мне с тобой, что тут сказать. На пятый год — и вдруг оказался и тюремщиком и нянькой и Черная Дыра знает, кем еще. Кажется, сейчас я не торгуясь обменял бы половину родового состояния на обычный имперский курьерский корабль, который причалил бы к орбите и снял отсюда маленького варвара.
Тот Линус, который щурился на туман и молчал, пока я думал, гнусно усмехнулся.
"Не слишком ли настойчиво ты мечтаешь от него избавиться?"
"В каком смысле?"
"Если он всего лишь маленький варвар, которого ты спас из жалости к возрасту, ты слишком много уделяешь этому внимания."
"Две Галактики тебе в глотку! Мне приходится жить с ним под одной крышей, мы с ним как два заключенных на крохотном необитаемом острове! Что мне прикажешь, закрывать глаза всякий раз, когда я прохожу мимо него?"
"Ты ван-Ворт. Человек, достигший вершины, получивший все, что вообще может получить человек. Получить твою улыбку раньше считалось не менее почетным, чем получить орден Семи Звезд из подагрических императорских рук Его Величества. Ты участвовал в битвах, легенды о которых будут рождаться еще при жизни твоих пра-правнуков. Тебя знала вся Империя и та ее половина, которая не была в тебя влюблена, тебе завидовала. Линус ван-Ворт, блестящий офицер, придворный поэт, которому еще при жизни пророчили лавры второго Фьорна..."
На моих губах заиграла улыбка, острая, как лезвие резака.
"Трусливый беглец, променявший честь своего рода на вечную ссылку. Изменник, жалкий ренегат и убийца. Самодовольный повеса, думающий только о себе и ни о ком больше. Человек, готовый продать за жизнь гордость и достоинство."
"Чушь. Ерунда. Ты все тот же ван-Ворт, человек, который навсегда останется в памяти Вселенной".
"Как трусливый предатель. Закончим сегодня с этим. Причем тут мальчишка?"
Линус-Два некоторое время молчал. Будь он реально существующим человеком, а не отголоском моего голоса, блуждающим в пустых закоулках сознания, он бы, наверно, пожевал губами, рассеяно глядя сквозь стекло.
"Ты уделяешь ему слишком много внимания. Это странно, странно..."
"Мне действительно жаль его. Человек, обреченный на ненависть... На Герхане ему пришлось бы проходить реабилитационные процедуры бОльшую часть оставшейся жизни."
"Да, мы всегда считали, что убивать надо спокойно и с улыбкой, — закончил тот, — Но пусть, речь не о том. Ты присматриваешься к нему. Ловишь каждый его взгляд, пытаешься понять, о чем он думает. Равнодушный тюремщик не станет вставать с рассветом чтобы наловить специально для пленника кусачек к завтраку."
"Я всегда знал, что из меня паршивый тюремщик".
"Линус..."
Тревога — вот что. Тревога пробралась тайком внутрь и свила себе шипастое гнездо на обнаженных ветвях моих нервов. Я прикоснулся к ней мысленно пальцами, ощутил выпирающие во все стороны острия. Тревога... Ощущение того, что что-то не так и главная задача — понять, что же именно. Откуда исходит опасность.
"Он мне интересен, — сказал я с напряжением, словно выдавливая правду по каплям из онемевших легких, — Пожалуй, я исследую его. Мне редко раньше приходилось встречаться с кайхиттенами, а если встречался, заканчивалось это всегда нехорошо для одного из нас. Мы такие же природные враги, как змеи и мангусты или волки и волкодавы. Ни одному лингвисту в Галактике не удастся придумать для нас общий язык... Котенок — это маленькая частичка их культуры. Она еще поддается изучению. Пока он мал, я могу проникнуть в его мысли и понять, что ведет его в этой жизни. Это даст мне понимание образа мышления моего врага, а изучение врага — похвальное занятие для любого ван-Ворта, не так ли?"
Сказанное было правдой, тревога треснула и рассыпалась ворохом безопасных сухих веточек, среди которых уже не было отточенных шипов.
"Ты считаешь себя исследователем?"
"Вроде того. Я как путешественник, которому неожиданно повезло наткнуться на неизвестную и неизученную букашку."
"Значит, бесстрастный блеск линз, реторт и предметных стекол?.. Трезвое холодное изучение объекта?"
"Я не ученый. Возможно, я допускаю в это что-то личное."
"О да."
Я почему-то вспомнил, как стоял в ванной обнаженный перед Котенком. Воспоминание, до того казавшееся смешным и забавным, вдруг налилось чугуном, стало неприятным. Я выкинул его из головы, как выкидывают просроченную банку консервов. Та часть меня, которая тоже отзывалась на имя Линус, не отреагировала. Должно быть, разговор был окончен.
Туман укутал море в сонный мутный кокон. Я тоже начал чувствовать непонятную апатию — передалось, что ли... Взял наугад с полки книгу, открыл на первой попавшейся странице, попытался читать. Не стоило и пробовать. Вереницы черных неровных букв вползали в сознание как стальная гусеница огромного танка, подминая под себя. Некоторое время я с остервенением вчитывался, стиснув зубы, но в этой мучительной и бесполезной, как и все войны, схватке я с самого начала был в проигрыше. Слово победило и часа пол спустя я со вздохом запустил книгой в стену. Вытащил давно отложенный лист с неровными и угловатыми столбцами вычислений. Сколько я к нему не прикасался? Год?.. Там, помнится, было одно интересное преобразование, которое могло поставить все с ног на голову. Я любил размять мозг такими вычислениями, не прибегая к услугам компьютера, которому хватило бы на все про все трех-четырех секунд. "Плохо, когда ленится рука, смерть — если ленится мозг" — эту пословицу из богатого арсенала рода
ван-Ворт я помнил хорошо. Но и с вычислениями не заладилось. Символы прыгали по бумаге, хаотичные и мелкие, как спасающиеся от пожара вши, интегралы корячились уродливыми коромыслами где ни попадя, то тут, то там вздувались уродливые опухоли непреобразованных, зашедших в тупик блоков. Вздумай я рассчитать вручную курс для навигационного компьютера, мой корабль имел бы все шансы приземлится на обратной стороне Солнца.
Я смял бумажные листки, отбросил карандаш. Прозрачный купол нависал надо мной, но он был пуст, просто несколько метров прозрачного вещества. "Сейчас бы завести "Мурену" да двинуть подальше, — подумал я, — Потом акваланг — и в воду. Чтоб вымыло всю эту ерунду. Надо хорошенько прополоскать мозги". Мысль была хорошая, но невыполнимая — в такую туманную погоду я никогда не выводил катер в море. Пусть в строю самые современные эхолоты и на полную заряжены батареи сонаров и гидро-детекторов, я слишком хорошо знал капризный нрав этой планеты. Блуждающий риф, подкравшийся в мутной пелене тумана или большой шнырек, всплывший из глубин прямо под днищем — и все. В лучшем случае придется пару месяцев латать днище. Нет уж, посидишь здесь, господин граф, ничего с тобой не приключится.
— Ладно, давай уже... — сердито буркнул я себе, — Ты же знаешь, что тебе надо сделать. Хватит тянуть. За тебя это никто не сделает.
Я поднялся, протянул было руку к сигаретам, но вовремя отдернул ее. Я видел, как Котенок с отвращением принюхивается каждый раз, когда я прохожу мимо него после того, как покурю. До безобразия чуткое обоняние у этих варваров! За прошедшие двое суток проходить пришлось раз десять — вчера утром и под вечер. Котенок почти не реагировал на меня. Сжавшись по своему обыкновению, в комочек, он восседал на кровати, бесстрастный как ацтекский идол. Еда всегда оставалась нетронутой. Космос, он даже пить не просил! Кажется, меня ожидала вторая часть нравоучительной повести о юном герое, погибающем в плену вдали от родной планеты. К концу вчерашнего дня я готов был проклясть всех писателей и поэтов, восхвалявших отвагу пленных, до последнего вздоха не дававших врагу себя сломить — герханских, имперских и кайхиттенских. Разницы, наверно, было немного, все мы думаем одинаково. Нам нравятся
каменные герои, которые без малейших колебаний приносят себя в жертву — любимым, Родине, долгу. Умереть за кого-то — почетно в любой культуре.
Мало кто задумывается, насколько это отвратительно — умирать за кого-то.
Лицо у него посерело, кожа натянулась на скулах. Глаза сделались мутными и тусклыми, как у умирающей собаки. Медленно ритмично дыша, Котенок часами сидел без движения, уставившись взглядом в стену. Остатки халата смотрелись на нем как лохмотья погребального савана на мумии, теперь они прикрывали совсем немного. Но ему, кажется, было уже все равно. Может, грядущая смерть должна была искупить нарушение табу?..
Но какие-то мелочи я научился подмечать — например, запах табака явно был ему неприятен. Сперва, разозлившись на его невыносимое упрямство, я специально выкурил полпачки сигарет, прежде чем зайти еще раз. Но почти сразу же мне стало стыдно. С тех пор я стал курить меньше.
Я отпихнул сигареты, убедился, что брюки на мне чистые и не нуждаются в глажке, одел форменную рубашку, провел рукой по волосам. Не хватало только облиться туалетной водой с ног до головы и нацепить мундир с алым шнуром!..
Я спустился в кухню, не глядя открыл банку консервов, кажется это была опять баранина, налил чая, поставил как обычно на поднос. Но этого было мало. Надо было прихватить еще кое-что. Нужное мне нашлось на техэтаже, мне пришлось минут двадцать полазить по пыльным шкафам, то чихая, то чертыхаясь, натыкаясь на предметы туалета полковничьей жены. Я нашел то, что надо, положил в карман и, захватив поднос, поднялся к спальне.
Коротко постучав — лишь для вида, ответа не ждал — я вошел внутрь. После чистого свежего воздуха, гулявшего по маяку, атмосфера здесь казалась больной и душной. Котенок лишь приподнял голову, увидев меня его глаза как обычно сузились, оставив место лишь для злого огонька, пляшущего в изумрудном океане.
"Он волчонок, — устало сказал Линус-Два, — Он перегрызет тебе шею."
В этот раз я ему даже не ответил.
— Все еще не поел?
Глупый вопрос. Тарелка с едой стояла здесь же. Запеченные кусачки с мясным соусом, ломтики консервированных ананасов, жаркое. Я убил на все это часа три!
