— Что? — спрашивал в таких случаях я.
— Что "что"? — он тут же начинал улыбаться и отводил глаза.
Но однажды "папа" все-таки высказал то, что его мучило. Это случилось летом, воскресным вечером, когда мы с Хилей допоздна засиделись на скамейке у железнодорожных путей, следя за маневровыми тепловозами. Домой я пришел уже в сумерках, когда на бледно-синем небе над домами холодно и остро зажглись мелкие звезды.
— Эрик, — "папа" выглянул из кухни и поманил меня. — На минутку, сынок.
Мама, видно, уже легла, во всяком случае, затихла. Я подошел на зов и увидел, что мой "отец" давно ждет меня: на квадратном кухонном столе стояли две чашки остывшего чая и лежал в тарелке накрытый салфеткой пирог.
— Что, папа?
— Присядь, пожалуйста. Я давно хочу у тебя спросить одну вещь. Скажи, ты и Эльза, вы... ну, спите вместе?
— Как это? — удивился я. Термин "спать" я, конечно, слышал, но понимал его лишь в одном смысле, поэтому вопрос показался мне более чем странным. Ясно же, что мы с Хилей вместе не с п и м.
— Я имею в виду — у вас что-то было? Вы все время вдвоем, и я не удивлюсь, если ты...
— А-а! — до меня дошло. — Нет, папа, мы просто друзья.
Он вздохнул не то с облегчением, не то с досадой, и придвинул мне чай:
— Поешь, мама пирог приготовила... Видишь ли, я почему спросил. Другой девочки у тебя нет. Но... если у вас ничего не было с Эльзой, то... делаешь же ты это с кем-то?
— Ни с кем, — я посмотрел на него поверх чашки, искренне удивляясь.
— Почему? То есть, — заторопился он, — я не говорю, что это н а д о делать, да еще в таком молодом возрасте, но разве тебе это не нужно?
— Нет, — совершенно честно ответил я.
"Папа" почесал лоб:
— М-да?.. А хотелось хоть раз? Хоть когда-нибудь?
Я подумал и помотал головой.
Примерно через час, как когда-то раньше, мне вдруг неудержимо захотелось подойти к двери их спальни. Не посмотреть, нет: я был уверен, что не увижу в замочную скважину висящего в воздухе маминого лица, но вот услышать что-то могу и даже — должен.
Они негромко разговаривали, но в тишине квартиры голоса звучали вполне явственно.
— ...помню себя в его возрасте, — в ответ на какой-то вопрос объяснял "папа". — И я видел насильников его возраста — вот что я хочу сказать.
— Ну ты что, милый... — пробормотала мама, — разве он может...
— Как раз наоборот! Он — вряд ли. Тут совсем другое: его все эти вещи не интересуют. Я уже несколько месяцев к нему приглядываюсь, и знаешь что? Выглядит он взрослым, но внутри это еще ребенок!
— Что ж тут плохого?
— Как посмотреть, — "папа" вздохнул. — С одной стороны, хорошо. Но с другой... Ему все-таки шестнадцатый год. Может, показать его врачу?
— Он просто много болел в детстве.
— Болел... Да, болел, и возможно, что все дело в этом. Слабый иммунитет, постоянные простуды, лимфоузлы распухшие... Пять раз перенес легочный грипп! Это тебе не кот начхал. Возможно, его надо лечить, а то он так вообще мужчиной не станет!
Я вздрогнул. "Папа" озвучил то, что где-то в глубине души начинало меня беспокоить. И не только меня, но и Хилю.
Она становилась девушкой просто мучительно. Сначала все ее лицо покрылось ярко-красными прыщами, и даже я, всегда относившийся к ней как к беззащитному цветку, порой морщился от смутной, волнами накатывающей брезгливости. У нее начала меняться внешность: потемнели волосы, округлилось и словно выдвинулось вперед лицо, стала расти грудь, и вообще хрупкая Хиля вдруг потянулась вверх и в стороны, и иногда, глядя на нее отстраненным взглядом, я думал, что не так уж она и похожа теперь на цветок, больше — на яркое румяное яблоко.
Потом стадия прыщей прошла. Мы по инерции еще сидели на скамейках, как в детстве, бродили по улицам, лазали по пустым комнатам какого-нибудь предназначенного на слом барака, даже запускали игрушечный самолет, но все уже изменилось. Рядом со мной, гордо подняв голову, шагала красивая и вполне сознающая свою красоту девушка и, если бы не внезапные скачки ее настроения, перемена эта даже радовала бы меня.
Случалось так, что мы выходили на улицу вместе, а возвращались порознь, поссорившись где-то на полпути. Ссоры были безобразны: Хиля кричала, топала на меня ногами, отталкивала от себя, убегала куда-то в закоулки. Или вдруг начинала спорить, противореча буквально во всем, цепляясь к каждому невинному замечанию или шутке, повышала голос, злилась или раздраженно молчала. Ходить вместе стало тяжело.
Однажды теплым вечером мы брели по малолюдной улице, застроенной двухэтажными домами, где-то в районе главных складов. Это тихое место, там даже есть участок совсем без жилых домов, с одними лишь сараями да большой площадкой с натянутыми на столбах веревками для белья. Зелени мало, зато почти нет пыли и можно найти подходящую скамейку, чтобы сесть и перекусить.
Хиля была в сносном настроении, и я вел ее за руку и слушал, как она пересказывает фильм, увиденный в клубе с матерью. Мы шли как раз мимо кирпичной складской стены, низкой, выкрашенной в густой темно-желтый цвет, с узенькими окошками вдоль крыши. В некоторых местах краска уже облезла, а кое-где виднелись и голые кирпичи.
— Посидим? — предложила Хиля, кивая на вросшую с землю скамью без спинки, прочно стоящую под стеной.
Мы уселись. Напротив нас широкой буквой "П" расположился коричневатый дом с тремя подъездами, возле него копошились в куче песка дети и болтали, сидя на огромном поваленном ясене, несколько старушек. Кто-то готовил ужин, до нас долетал запах тушеной капусты. Я обратил внимание, что двор дома отгорожен от остальной улицы ржавыми, вкопанными в землю газовыми баллонами, и показал Хиле:
— Смотри, и здесь так. Я уже видел в другом месте, у фабрик...
Моя подружка поморщилась. Она, конечно, знала о моем фабричном прошлом, но любое напоминание о тех временах раздражало ее невероятно.
— Ты сегодня отлично выглядишь, — поспешил добавить я. — Не сердись.
Хиля действительно выглядела красавицей. На ней было насыщенно-синее шелковое платье с рукавами до локтей и белым воротником, волосы, подстриженные по последней моде, пушисто шевелились на ветру, а прыщи совсем исчезли со щек, не оставив и следа на гладкой розовой коже. Пахло от нее горьковатыми розами — духами, которые я подарил.
— Да? Правда? — Хиля покосилась на меня. — Тогда почему ты меня не поцелуешь?
— Здесь? — я опешил. — Но там же люди... дети...
— Ой, дети! — она снова поморщилась. — Люди! Им-то какое дело? Это складские, им по жизни лишь бы на что-то пялиться!..
Уже не впервые я обратил внимание на то, как она говорит о "неблагополучных" — с презрением. Мне это не нравилось, потому что в глубине души я слегка завидовал таким людям, сам не понимая, почему. Может быть, они казались мне более естественными, чем мое окружение, а может, просто напоминали о детстве.
— Что-то много ты о людях думаешь, — сердито сказала Хиля, закидывая ногу на ногу. — Тем более, об э т и х.
— Но они такие же граждане, как и мы, — я не хотел спорить, но не мог и смириться с ее тоном.
— А может, и приютские — тоже такие, как мы? — она прищурилась.
— Давай, не будем ругаться, — я нежно взял ее за руку и чуть потянул к себе.
— А я не ругаюсь! — она вырвалась. — Просто не могу тебя понять! Вчера, в магазине, ты бабку какую-то без очереди пропустил — в честь чего? Пацанам фабричным дал на мороженое — зачем?
— Просто так, Хиля, ты что...
— Да не просто так! — Хиля сверкнула на меня глазами почти с ненавистью. — Скажи честно: ты считаешь себя кем-то вроде них, да? Только честно!
Тут уже начал сердиться я:
— Слушай, в нашей стране нет граждан второго сорта! Нет богатых и бедных! А ты, кажется, думаешь по-другому. Да, я считаю, что ничем не отличаюсь от людей с фабрики или складов. Или из приюта! Ты сама жила в приюте, когда сгорел ваш дом!
— Три дня!
— Ну и что? Факт остается фактом. Ты ведь не стала хуже оттого, что три дня провела в социальном приюте, правда? Ну — и они не хуже оттого, что вынуждены жить там постоянно!
Наверное, мы говорили довольно громко, потому что, привлеченные спором, к нам вдруг подошли двое детей, мальчик и девочка, очень похожие друг на друга и даже похоже одетые — в черные спортивные штаны и синие рубашки с короткими рукавами. Им было лет по шесть или семь, не больше. Ни о чем не спрашивая, они уставились на нас светлыми, удивленными глазами, какие бывают у щенят при виде грузовика, и мальчик уж точно по-щенячьи склонил набок русую стриженую голову.
"Складские" дети ничем не отличаются от детей "заводских" или "фабричных", это разделение условно и отражает лишь место их жительства. Даже в социальных карточках, в графе "статус семьи", у всех написано одно и то же — "рабочие". Все получают одинаковые талоны и учатся в одинаковых школах, сходно питаются и одеваются, играют в одних и тех же дворах, и родители их ходят друг к другу в гости. Но одно отличие все-таки есть: "складские" страшно любопытны. Не знаю, с чем это связано, может быть, с работой родителей, которые вынуждены проводить долгие часы в огромных закрытых помещениях, часто в одиночестве, а потому в остальное время постоянно сплетничают о соседях и знакомых. Любое событие для них — праздник. Парень и девушка ссорятся на улице — чем это не событие?..
Увидев детей, Хиля замолчала и враждебно посмотрела на них, а потом на меня, словно спрашивая взглядом: "Ну? И долго я буду ждать, пока ты их прогонишь?". Я откашлялся:
— Ребята, вы чего хотите?
— Ничего, — ответил мальчик, не двигаясь с места.
— Пошли бы, поиграли, — я улыбнулся.
Дети заулыбались в ответ, но уйти и не подумали. У них были чисто умытые, румяные мордашки с чуть заметными веснушками вокруг носа, у мальчишки между крупными передними зубами я заметил застрявшие кусочки моркови.
— А чего вы сейчас ругались? — спросила девочка.
— Мы не ругались, — я поправил ей волосы. — У нас просто голоса такие... громкие. Но, когда взрослые разговаривают, детям стоять и слушать не положено. Невежливо, понимаешь?
— Короче! — резко сказала Хиля и раздраженно засопела. — Ты долго рассусоливать с ними собираешься?.. — она повернулась к детям. — А ну, пошли отсюда к чертовой матери, пока пинка не дала!..
Те не заставили себя уговаривать и кинулись бежать, но шагах в десяти остановились, и мальчишка состроил Хиле рожу.
— Ах ты сволочь! — Хиля с готовностью схватила с земли булыжник, но я успел перехватить ее руку.
— Ты что?! — крикнула она, но камень все-таки выпустила. — Заступаешься?..
— Нет, не хочу уголовщины. А если бы ты кинула и попала? Глазомер у тебя хороший, ты вполне могла голову ему разнести, — я отбросил булыжник подальше в траву. — И что тогда?.. Ты просто представь: следствие, суд, а потом, может, и тюрьма.
— Я бы не кинула, — сказала Хиля, остывая.
— Ну, а вдруг он бы еще что-нибудь сделал? — я посмотрел на детей, которые уже вернулись к своей игре у подъезда и изредка косились на нас, как на больных. — Он мог тебя спровоцировать.
— Видно, что у тебя отец — дознаватель, — она встала со скамейки, одернула платье и аккуратно расправила кружевной воротник. — Так и сыплешь словечками. Пойдем отсюда, видеть эти морды не могу...
Мы миновали двор, прошли метров сто по улице, поглазели на витрину крошечного магазинчика скобяных изделий, и Хиля вдруг сказала с какой-то взрослой, трезвой задумчивостью:
— Знаешь, Эрик, а ведь ты меня никогда еще не целовал. Не подумай, что я озабоченная, но ведь ты считаешься моим парнем, и...
— А чей же я еще? — я обнял ее за плечи. — Только твой.
— Обними сильнее, — тихо попросила она.
Я не стал спрашивать: "Что, здесь?", хотя стояли мы прямо перед магазином. Просто обнял, прижал к себе, зарылся лицом в мягкие волосы на макушке. Было приятно, от девушки пахло духами, чистым платьем, чистой кожей, но никакой другой реакции, кроме тихого удовольствия, это объятие у меня не вызвало. Мне нравилось обнимать красивого, ухоженного, симпатичного мне человека, но я прекрасно понимал, что обнимать надо не "человека", а прежде всего — молодое женское тело. Увы — именно как "тело" Хиля меня не интересовала.
— М-да, — она чуть отстранилась. — Эрик, я ведь тебе не сестра. И не дочь. А ты обнимаешь меня, как отец или брат, — вся ее злость куда-то улетучилась, и на меня смотрели удивленные и обиженные глаза. — Я тебе не нравлюсь?
— Нравишься, и даже очень! — я погладил ее по голове.
— Может, ты правда стесняешься людей?
— Скорее всего. Не могу, не в своей тарелке себя чувствую... — это была неправда, но я решил пока на ней остановиться.
Мы побродили еще немного. Вечер был такой теплый, нежный, наполненный мирными шумами жилого района и запахами клейкой листвы, остывающего асфальта и легкой бензиновой гари (гарь в малых дозах пахнет, как духи), что домой нас совсем не тянуло. Складская стена кончилась, и мы шли теперь вдоль решетчатой ограды, за которой высились горы желтого песка и стояли аккуратные штабеля кирпичей. С другой стороны дороги открылся пруд с ровно гудящей на берегу трансформаторной будкой. Людей вокруг не было, и я почувствовал, глядя на идущую рядом девушку, что просто обязан сейчас поцеловать ее, потому что она этого ждет.
И я ее поцеловал. Мне казалось — все вышло, как в кино. Но Хиля отстранилась и снова посмотрела с удивлением и обидой:
— Ты меня не любишь!
Прежде я не задумывался, люблю ли ее. Нравится — да, это я твердо знал. Никто другой не нужен — тоже верно. Она умнее, взрослее меня, ее разум вмещает в себя мой без остатка, и человек она тоже славный, а вспышки беспричинной злости скоро пройдут. Но что касается любви — тут я растерялся, а потому, наверное, ответил:
— Почему, люблю!
— Тогда что ты надо мной издеваешься?! — крикнула Хиля и взмахнула в воздухе сжатыми кулаками. — Бревно ты бесчувственное!.. — в ее глазах засверкали слезы, и она, резко развернувшись, побежала прочь, к виднеющимся вдалеке корпусам старого элеватора.
— Хиля!
Она не обернулась, крикнув:
— И не ходи за мной!..
Через неделю она стала встречаться с двадцатилетним парнем, который служил в Тресте столовых учетчиком, но вскоре вернулась ко мне и попросила прощения. Я, успевший за это время сполна прочувствовать, что значит быть брошенным, так радовался, что простил все, даже то, что уж с ним-то она нацеловалась как следует.
У нас так ничего и не было, и Хиля, кажется, просто смирилась с этим. Так мы и оставались наполовину друзьями, наполовину влюбленными — до того самого дня, когда разразилась катастрофа.
* * *
Дознавателя Голеса в кабинете не оказалось. Трубин настойчиво постучал, но дверь была заперта, зато на стук из кабинета напротив высунулась гладко причесанная голова молодой девицы, судя по виду, секретарши:
— Не стучите, он на совещании. И остальные тоже. Когда вернется, не знаю. Может, поздно.
— А как же нам быть? — Трубин заметно расстроился и в то же время как будто обрадовался. — Мы уже были у него, буквально только что... По поводу преступления.
