— Надо же, а я думал — это слезы счастья. Ты мне хочешь устроить досрочную пенсию по состоянию здоровья? Нет? Я тебе за это очень благодарен. А теперь послушай, — Голубкин отпустил ее, отошел и присел на край стола. — Как взрослый человек, я должен сказать...

— Не надо! — Аля испуганно и жалобно вытянула вперед руку. — Ради Бога! Я сделаю все, что вы скажете, я буду вести себя, как вы хотите, только не прогоняйте меня... гулять.

— Ну-ка, погоди... — майор вдруг поймал ее кисть, повернул ладонью вверх и стал с интересом рассматривать. — Хм... ну, надо же.

— Что такое? — удивилась девушка.

— Да нет... ничего. О чем мы говорили, я забыл? А-а, Крюгер. Так вот, придет дядя Крюгер и будет гонять весь полк, пока у нас подковы не сотрутся. Главное с ним — не показывать, что ты умнее. А коль скоро даже ты, сопливка, умнее этого урода как минимум на порядок, твоя задача — кивать и тупо улыбаться. Поняла, нет?

— Поняла, — Аля приблизилась на шаг, сияя от облегчения и радости. — Показать, как именно я буду улыбаться? — губы ее растянулись в идиотической ухмылке. — Вот так. Здорово?

— Нет, — майор с опаской обнял ее, развернулся вместе с ней, словно в вальсе, и прислонился спиной к закрытой двери. — У тебя какая-то гадость получается. Смотри, как надо! — на его лице возникло что-то совсем уж невообразимое. — Поняла? Повтори.

— Я так не могу... — Але было трудно разговаривать, потому что дыхание совсем сбилось. — Давайте: вы — так, а я — так. Для разнообразия. Чтобы дяде Крюгеру не было скучно.

— Знаешь, как называется то, что ты делаешь? — поинтересовался Голубкин.

— Я ничего не делаю. Я чувствую.

— И что ты чувствуешь?..

— Как будто вы не понимаете, — Аля отвела глаза.

— Представь себе, что я — Крюгер, и скажи словами. То есть, не сам Крюгер, конечно, а просто такой же идиот. Ну?

— Не могу! — Аля болезненно сморщилась, почти готовая вновь заплакать.

В коридоре, за дверью, затопали увесистые шаги, и зычный голос командира возопил в пространство:

— Где эта наглая сволочь?! Ему что, особое приглашение нужно?!..

— Это меня, — майор Голубкин с неохотой отпустил девушку, подвел ее за руку к своему столу и усадил. — Веди себя прилично, печенье не таскай, к телефону не подходи, карикатуры на Крюгера не рисуй, по коридору не шастай и язык офицерам из окна не показывай. Можешь позвонить Таньке и помириться. Бабушке тоже можешь позвонить и сказать, что ты сегодня задержишься. А я пошел на разборки.

Дверь закрылась. Аля осталась одна, растерянная, с горящими пламенем щеками и быстро колотящимся сердцем.

— Я люблю тебя, — тихо и сдавленно пробормотала она и сама испугалась своих слов.

... В санчасти долго и упорно не брали трубку. Потом неузнаваемый голосок прошипел, словно из тесного укрытия:

— Санчасть.

— Здравия желаю, — напрочь забыв, как здороваются обыкновенные люди, сказала Аля. — А Таню Плетневу можно?

— Так это я, Альхен! — голосок моментально обрел и силу, и живость. — Мне мать, понимаешь, с утра названивает, а народ весь у командира. Я тут, как в окопе, каждую секунду взрыва жду! Ты откуда по городскому?

— Ну, я... в общем...

— Ты вроде повеселела, — Таня тоже радовалась жизни и не скрывала этого. — Как магнитола? Донесла в целости и сохранности?

— Да, спасибо, все в порядке! Я хочу помириться. Давай мириться?

— Вас понял, борт-тринадцать, принято! Посадку разрешаю!

— Снижаюсь! — Аля засмеялась. — Значит, ты там пребываешь в режиме секретности? А я тут одна. Печенье таскать нельзя, язык из окна показывать тоже нельзя, чем же нормальному человеку тогда заниматься?

— У тебя счастливый голос, — Таня забавно причмокнула, словно кого-то поцеловала. — Чем это вызвано? Тебе дали за магнитолу конфетку? Или пообещали, что дадут, но после?

— Ну, вот... скорее, второе, — Аля приложила ладонь к горящей щеке. — Ты сегодня опять на мотоцикле?

— Да, я к Лешке жить переехала. На время, пока мать не перебесится. Не думай — просто так, как к другу. Вот она и обрывает телефон, меня доискивается на расправу.

— А-а... Здорово. Это правильно, — Аля ее почти не слушала. — Ну, ладно. Значит, тебе меня ждать не придется. А то я сегодня задержусь.

— Не надо! — Таня вдруг испугалась и заговорила быстро-быстро, как на трудном и опасном экзамене. — Ты подумай, что ты делаешь, это же такая глупость, Алька! Ты потом жалеть будешь, ты никогда себе не простишь!

— Что такое? — Аля искренне удивилась. — Я же сказала, что просто задержусь. Ты чего паникуешь, диспетчер?

— Эх, ты, "МИГ-29"... я-то понимаю, что все это не "просто". Вот и паникую. Жалко будет, если лучший самолет нашего аэродрома грохнется на бетон, и останутся от него рожки да ножки.... Не могу сейчас говорить, извини, начмед пришел. Пока.

— Таня?..

Гудки отбоя.

* * *

Майор Голубкин вышел от командира мрачнее некуда и закурил на крыльце штаба, сердито провожая взглядом каждого выходящего офицера. Последним показался сам командир в лихо заломленной на затылок фуражке:

— Все здоровью вредишь? Что, обиделся, что ли? На критику не обижаются, ее принимают к сведению. Другим, между прочим, побольше тебя доставалось, и ничего.

— Так точно, товарищ полковник. Но это в случае, если критика заслуженная, а не просто так, лишь бы душу отвести. Почему вы повышаете на меня голос в присутствии младших офицеров? Лейтенанты сопливые сидят, а вы, извиняюсь, на майора орете. А если какой-нибудь генерал при мне на вас заорет — вам приятно будет?

— Дело, Юра, тут не в "приятно" или "неприятно", а в том, что узел твой как был в отстающих, так и остался. Где план боевого применения? Почему он до сих пор не у меня на столе? Почему техника в таком состоянии? Где эта дебильная аппаратная дальней связи, которую никак найти не могут?

— Не начинайте все сначала, — Голубкин поморщился. — Аппаратную я найду, это вопрос времени. Можно подумать, она сейчас — самое главное.

— Найдешь, — сурово отозвался командир. — Вот завтра и начнешь искать, голубь мой — извини за каламбур. С утречка сядешь в дежурную машину и двинешь на полигон в Балакино. Там места много, может, она где-то в лесочке и ржавеет, пока ты тут бумажки перекладываешь. Если, конечно, ее на запчасти еще не разобрали эти Кулибины с подсобного хозяйства. А подчиненную твою, если не возражаешь, я попрошу стенд в комнате боевой славы оформить, там сто лет конь не валялся.

— Она рисовать не умеет, — буркнул майор, глядя в сторону.

— Научится! А иначе для чего она здесь? — командир весело прищурился. — Кстати, она тебе кем приходится, эта девочка? До меня дошли слухи, что это якобы твоя дочь от первого брака. Какой первый брак, Юра? Когда это было? Я тебя с пеленок знаю.

— Я не знаю, кто вам это сказал, — Голубкин мельком взглянул командиру в лицо. — И не понимаю, что вдруг за интерес к моей личной жизни. Больше трепаться не о чем?

— Да ладно, не переживай. Дочь так дочь, даже если и не от брака, мне-то до лампочки. Просто службе все это мешать не должно, вот в чем дело. Дети — после шести вечера, пожалуйста.... А вы похожи — я сразу заметил.

— Да?..

— Точно тебе говорю. Твоя кровь, — командир вдруг подобрел. — Ты с мамой ее случайно не в Киеве тогда познакомился? Помню, была у тебя какая-то подруга с механического завода. Нет?..

— Угадали, — помедлив, ответил майор.

— Вот-вот, я же помню. Ну ладно, Юр, иди, работай. А завтра чтобы без аппаратной я тебя не видел, хоть роди мне ее, но чтоб стояла в парке, и я мог лично ее потрогать.

... Аля спала, сидя за столом и уронив голову на сложенные руки. Тихонько закрыв дверь, майор Голубкин на цыпочках подошел, прислушался к ее ровному сонному дыханию, наклонился и увидел закрытый глаз с длинными, чуть вздрагивающими ресницами. Лицо у спящей девушки было детское, почти младенческое, и такое счастливое, словно снилось ей небо в алмазах. А может, и впрямь снилось — кто знает?

— Ну, спи, спи, — майор провел рукой по ее чистым русым волосам. — Надо же тебе когда-то спать, раз ночью шастаешь.

У него неожиданно поднялось настроение, и командир вместе с дебильной аппаратной дальней связи отодвинулся на второй или даже на третий план. Подумаешь, аппаратная! Консервная банка с двумя изломанными антеннами на крыше кунга, ржавая, с гнилыми рессорами и дохлым аккумулятором. Что ты такое по сравнению с чувством, что в жизни еще не все потеряно?..

— Спи, — Голубкин наклонился ниже и осторожно, боясь разбудить, поцеловал девушку в лоб. — Вот чудо. Дома не спится, а тут — за милую душу. Не может она, видите ли, сказать, что с ней творится...

Подумав, он взял лист бумаги и размашисто написал: "Сашка, ты так славно тут отдыхаешь, что я решил не мешать, поэтому ищи меня в казарме первого узла по телефону 6-37. На случай, если вдруг проснешься и захочешь выйти, запасной ключ от кабинета лежит на сейфе под телевизором. Я тебя запру, чтобы всякие рожи без толку не заглядывали. Не скучай. Ю.Г".

Девушка шевельнулась во сне, застонала, пристроила голову поудобнее.

— Саш?..

— Я сейчас... сейчас... — Алины губы двигались почти беззвучно, — подожди, я уже встаю...

Голубкин улыбнулся:

— Можешь не вставать, я все равно занят. Ты меня слышишь?..

Она тоже заулыбалась, словно майор сказал что-то приятное, и пробормотала:

— Не уходи...

— Саша, ты со мной разговариваешь или со своими снами? Кто там тебе снится?

— Да... снится... — Аля вздохнула и затихла.

Майор Голубкин подумал, осторожно снял трубку с телефонного аппарата, положил ее на стол и вышел в коридор, едва удерживаясь от того, чтобы не напевать. Через минуту возле казармы первого узла связи он уже орал на какого-то солдата, причем, если бы все это происходило в каком-нибудь художественном фильме, замещающий писк прерывался бы лишь на его словах "ты меня уже...", "козел" и "мать твою". Конечно, такое поведение никакого офицера не красит, но окружающие на грозный монолог даже не оглядывались, понимая, что по-другому иногда нельзя.

Время плавно текло к концу рабочего дня. Солдат по имени Игорь дорисовал лицо Александра Невского и слез со стремянки полюбоваться.

— Жуть какая, — одобрительно сказали у него за спиной.

— А по-моему, похож, — с сомнением пробормотал Игорь и обернулся.

Таня, в белом халате поверх камуфляжной формы, стояла, задрав голову и даже приоткрыв рот от изумления.

— Да-а... — протянула она. — Я, конечно, Александра Невского живьем не видела, но, если он и правда был таким, враги его, наверное, боялись.... А я и не знала, что ты тоже художник.

— Да сейчас! — Игорь вытер ветошью перемазанные краской ладони. — А даже если бы и был, ни за что бы не признался. Просто — надо же кому-то рисовать, если у Сашки твоей руки не оттуда растут. Меня Голубь припахал, я у него в узле числюсь, вот он этим и пользуется.

— А тебя что-то не устраивает? — бесшумно, как тень, рядом появился майор Голубкин.

— Никак нет, все просто отлично, — вздохнул Игорь и робко бросил взгляд на Инвалида. — Ну что, товарищ майор? Пойдет?

— Как тебе сказать.... Будем считать, что Александр Невский страдал болезнью Дауна, много пил и имел двухстороннее косоглазие. А вдруг так и было? В летописях ведь нет описания его внешности, правда?

— А вы могли бы лучше нарисовать? — поинтересовалась Таня с тщательно скрываемой неприязнью.

— Нет, это — шедевр, — без обиды отозвался Голубкин, снял фуражку и вытер рукавом мокрый лоб. — Жарко сегодня, дети. Про передачу знаете? Кто хочет, может к шести двадцати подходить в мою казарму, там цветной телевизор.

Таня повела плечами:

— У нас в санчасти тоже цветной. Так что мы уж у себя посмотрим. Где Алька?

— Спит, — Голубкин кивнул на окна штаба.

— Как спит?.. Где?

— У меня. Насколько я знаю, у нее по ночам бессонница, отмечает там с друзьями что-то... Вы бы, Тань, проследили. Живете-то рядом.

— А как магнитола? Работает? — Таня склонила голову на бок.

— Вечером узнаю, когда домой поеду, — майор с любопытством посмотрел на нее сверху вниз. — А знаете, Таня, я в вашем присутствии почему-то чувствую себя виноватым. Странное ощущение. Как перед учительницей. У вас не педагогическое образование?..

— Представьте, нет. А что касается чувства вины, так, видно, есть повод.

— Да. Повод есть. Я потерял целую аппаратную дальней связи, и мне велели к завтрашнему дню родить ее обратно, чтобы командир мог эту бандуру лично потрогать, а ваш мотоциклист — даже попытаться завести.

— Сочувствую, — Таня усмехнулась.

— Посылают завтра в Балакино, так что, может быть, вечером обрадуем вашего друга.

— Ну, что ж, хоть полигон Альке покажете.

Голубкин покачал головой:

— Я почему все это вам говорю, Таня: если не трудно, хоть пару раз навестите ее завтра. Я еду один, командир так распорядился. А она будет стенд оформлять — уж не знаю, как справится. Игорь, если что, будь на подхвате. Помоги человеку.

Солдат звонко чихнул, высморкался в тряпку и пробормотал:

— Будь здоров, дорогой Игоречек. Спасибо, милый... Хорошо, товарищ майор. Стенд я сделаю.

Из окна казармы первого узла связи Голубкина позвали:

— Товарищ майор, вас к телефону.

— Кто? — майор моментально оживился, словно услышал о выдаче зарплаты. — Голос какой?

— Женский, — долговязый боец уже протягивал прямо через окно черную телефонную трубку. Сам аппарат с бумажной наклейкой "ЦКС" стоял на подоконнике, от него в глубь комнаты тянулся длинный шнур.

— Да! — улыбаясь, Голубкин взял трубку, и улыбка тотчас остыла на несколько градусов. — Да. Привет. Что делаю, что делаю... работаю. Аппаратная у меня пропала, завтра в Балакино посылают. Ты нашла деньги, которые я для школы на шкафу оставил?.. Хорошо. Ага. Не знаю... Ты меня встр... а зачем?.. Ты что, с ума сошла, там же все закрыто будет. Ну, смотри. Ну, как хочешь.... Нет, не в шесть, я передачу про полк буду смотреть. Давай, в семь. Хорошо, жди за КПП. Ладно, целую... — трубка вернулась к солдату, и майор Голубкин, сунув руки в карманы, побрел прочь.

— Товарищ майор, ну так что, не надо переделывать? — догнал его робкий голос Игоря.

— Не-а, от добра добра не ищут.

Таня уже закрыла за собой дверь санчасти, на прощание оглянувшись с легкой насмешкой в глазах.

Откуда-то донеслись сигналы точного времени, и тихий радиоголос пробормотал сквозь помехи: "Московское время семнадцать часов, сегодня двадцатое мая тысяча девятьсот девяносто третьего года, четверг".

В части все было спокойно.

* * *

Предчувствие беды иногда похоже на укол, внезапный и очень болезненный. Аля проснулась от звука отпираемой двери и сразу, не успев осознать, где находится, вздрогнула, потому что сердце в ней вдруг сжалось от секундной, почти невыносимой боли: что-то случится.

— Выспалась? — майор Голубкин вошел и остановился на пороге со странным выражением лица, на котором застыла то ли грусть, то ли усталость.