| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Я снял свой капюшон и тут раздался голос коллеги Мюллера:
— Господин фон Казен? Какими судьбами? Прошу проводить этого господина в мою комнату, — отдал он команду какому-то здоровяку в цивильной одежде.
Здоровяк и двое монахов подошли ко мне.
— Просим следовать за нами, — сказал старший, — и не делайте движений, которые могут быть истолкованы нами как нападение или попытку к бегству, — сказал он по-немецки.
Собственно говоря, это только в посредственных детективах разведчик бьет одного конвоира в пах, другого — в челюсть, а сам бросается бежать, теряясь среди жителей многомиллионного города. Но здесь не город, бежать некуда и любое сопротивление будет расценено как подтверждение того, что вы именно тот, кого в вас подозревают.
Полковник Борисов говорил мне в свое время:
— Голубчик, если вам придется бегать по крышам, стрелять из револьвера и переходить нелегально границу, то вы сможете потом работать только в войсковой разведке, возглавлять казачьи разъезды, лежать в засадах и брать языка для допроса. Настоящая разведка ведется в белых перчатках, то есть как бы на законных основаниях и для того, чтобы не оставлять свои отпечатки на секретерах и шкатулках для хранения секретных документов. Даже соблазненные вами для получения информации женщины должны испытывать к вам симпатию все время и быть готовыми в любой момент помочь вам. И если вас припрут к стенке, то будьте готовы пойти на жертву, но не признать связей с разведкой, так как своей смертью вы окажете более ценную услугу нашей службе, нежели продолжением своей жизни после разоблачения.
Сурово, но так воспитывали разведчиков в старые времена. Разведчиков ценили и награждали так, как не могло присниться никакому генералу и боевому офицеру.
При Сталине разведчиков просто стали уничтожать, совершенно не понимая того, что разведчика нужно учить всю жизнь, а одной только коммунистической сознательностью к делу никого не привлечешь. Разве что таких же коммунистов, которые и так находятся в изоляции в любом нормальном обществе.
Комната Мюллера была просторной. Обязательное распятье на стене, письменный стол по центру, перед ним табурет. Обязательно проверю, не привинчен ли он к полу.
Меня посадили на табурет. Я поерзал на нем и понял, что он действительно привинчен к полу. На окнах были решетки. Не толстые, но частые. Такие решетки в основном применяются для защиты от бросаемых ручных гранат. Я пригляделся к столу и увидел небольшие квадратики с лепниной посредине тумб письменного стола. То ли этот стол был привезен из Берлина, то ли сделан местными мастерами, но начальникам управлений РСХА полагались столы с встроенными пулеметными системами, способными расчистить путь к двери или уничтожить террориста. Пулеметы с укороченным стволом и без приклада легко помещались в тумбе и управлялись педалями на рейке для ног.
Глава 24
— Я не скажу, что очень рад нашей встрече, — сказал Мюллер, входя в комнату. Охрану он отпустил. — Кто вас приглашал сюда? Вы должны были остаться в монастыре и вернуться домой в Мадрид. Занимались бы своей психологической практикой и спокойно жили. Как это говорят русские: меньше знаешь — крепче спишь?
— Я бы не сказал, что я спал крепко, — ответил я, — но я имел возможность побывать там, где вы тоже могли бы побывать, но сделали выбор в пользу того, чтобы вылить содержимое вашей капсулы в мое вино.
— И что вы там видели? — усмехнулся Мюллер.
— Ничего особенного, — сказал я, — вас, во всяком случае, я там и не видел.
— Хорошо, — сказал Мюллер тоном, не предвещающим ничего хорошего, — не будем удлинять хвост быку, как говорят русские, а будем крутить ему рога. Кто дал фюреру кинжал с российским орлом?
— Я дал, — просто сказал я.
— Как это вы? — удивился мой бывший шеф. Он ожидал, что я буду запираться, выкручиваться, говорить, что я ничего не знаю и моя хата с краю, а я одним махом уничтожил все заготовленные им каверзные вопросы. — А зачем? — спросил Мюллер.
— Фюрер сам меня попросил меня об этом, — сказал я. — Он очень беспокоился, что в случае опасности ему нечем защищаться и очень обрадовался, когда я предложил свой старинный кортик. Он его хотел использовать как распятие и молиться на него.
— Это вы намазали лезвие кортика ядом? — спросил Мюллер после некоторого раздумья.
Я отрицательно помотал головой.
— А сейчас скажите вы, содержимое чьей капсулы вы вылили в мое вино в Испании? — спросил я.
— Своей капсулы, — ответил Мюллер.
— Группенфюрер, — сказал я, схватив его за руку, — срочно остановите всех врачей, чтобы они не смели делать вскрытие. Мне кажется, что фюрер не умер. И проверьте, полна ли его капсула.
Мюллера как будто током пронзило. Он сорвался с места и убежал. У меня было немного времени подумать над тем, что меня может ожидать. С кинжалом колдовал дед Сашка. Но это было давно и снадобье естественным образом могло исчезнуть с клинка.
Может, брат Алоиз для верности обработал свой клинок содержимым своей капсулы и под воздействием таинственности и торжественности посвящения в члены масонской ложи просто забыл, что лезвие представляет какую-то опасность. Люди, участвовавшие в войнах или служившие в армии в прежнее время, богатыри не вы как говаривал Михаил Юрьевич Лермонтов, воспитаны были в том духе, что целование меча, шпаги, сабли, кинжала есть высшая форма подтверждения присяги и верности своему сюзерену. Так и фюрер автоматически поцеловал свой кинжал, которым его посвящали в таинство ложи.
А вдруг там есть яд? Яд должен проявиться быстро. Трупное окоченение и характерные следы для отравленного. А если через несколько дней не будет окоченения, то придется человека искать в будущем. Только где? Какова концентрация эликсира? Вопросов больше, чем ответов. Но, во всяком случае, у меня появляется время, во время которого мне нужно будет найти способ эвакуации из этого места или наоборот — внедрения в эту структуру для дезорганизации ее или направления ее действий в пользу представляемого мной государства.
Мюллер вернулся через два часа. Человека можно изучать по глазам. Глаза — как маленькие фонарики, которые по-особому светятся в различные минуты его деятельности.
— Успел, — сказал он довольно, — перехватил машину на выезде. Признаков жизни нет, но и нет никаких признаков охлаждения тела или окоченения.
— В том-то и дело, что фюрер не знает, как возвращаться обратно, — сказал я, — вы помните, как мы с вами путешествовали в послевоенную Германию? Вот и он так же где-то бродит, не понимая, что с ним произошло. Но чтобы знать, что он действительно там, нужно подождать хотя бы два-три дня.
— Хорошо, мы подождем, коллега Казен, — сказал Мюллер, — а сейчас расскажите мне, какую разведку вы представляете? Я не поверю, чтобы к такой личности как вы не было подходов со стороны разведки или контрразведки.
— Как не было подходов? — изобразил я удивление. — Когда мы летели в Испанию вслед за вами, то наш самолет сбили во Франции, и я со своим специальным удостоверением попал в руки Сопротивления и даже содержался в замке Иф как граф Монте-Кристо. Спасибо украинским националистам, которые помогли бежать и сотрудникам абвер-заграница, спрятавшим меня у бедуинов. Так что, мне пришлось помыкаться достаточно. Сейчас я гражданин Аргентины и могу свободно перемещаться вне пределов социалистического лагеря.
— А зачем вы все время двигаетесь вслед за нами? — спросил Мюллер. — Ведь мы же вас не приглашали с собой.
— Как это не приглашали? — изобразил я удивление. — А кто меня оторвал от моей практики в Мадриде и поручил восстановить психическое состояние брата Алоиза? Я за вами бегал? Вы меня чуть ли не выкрали. Да и сейчас я за вами не собирался ехать, просто мы приехали по месту выдачи наших паспортов, чтобы еще раз ознакомиться с обстановкой здесь. Задай нам кто-нибудь вопрос о нашей родине, а мы знать ничего не знаем. И, кроме того, вам нужно был сказать мне спасибо за то, что я оказался здесь и не дал разрезать для исследования оболочку нашего фюрера.
Мюллер ничего не ответил. Встал и пошел к выходу, кивнув мне головой.
Глава 25
Три дня тянулись час за часом. Фюрер, вернее его тело, лежал в часовне. Доктор через каждые два часа проверял температуру тела. Значения стабильные, около тридцати шести градусов по Цельсию. Как американцы измеряют температуру по Фаренгейту? У цельсевиков волосы дыбом встают от температуры фаренгейтистов.
Прошло долгих три дня. Заволновались монахи, заволновались и врачи, которые были допущены до этого дела. Во врачах мы были уверены — специалисты высшего класса, работали в концлагерях с человеческим материалом и были нарасхват во всех странах антигитлеровской коалиции. Здесь же находились те, кто слишком усердно работал на благо Рейха, и могло найтись много людей, которые выдвинули бы судебные иски к этим людям за уничтожение их родственников. Двойственная мораль стран послевоенной демократии была просто отвратительна. Это китайская демократия — все, что в интересах страны, то полезно; все, что против СССР, полезно им тоже. Вот и получается, что нацистские преступники нашли себе другую хаймат-матерь, потому что только послевоенная Германия и СССР боролись с фашизмом. Германия — это понятно, если она не будет бороться с фашизмом, то у большинства людей будет справедливое право требовать уничтожения этой Германии за то, что фашисты натворили в мире. Кровь за кровь.
Труднее было с монахами. Эти хотя и поддерживали фашистские идеи, перемешанные с божественными откровениями, но они были уверены, что нетленное тело неизвестного человека, почитаемого собравшимися здесь влиятельными людьми, это свидетельство святости и признак божьей благодати, снизошедшей на этот храм. С маркетинговой точки зрения, это бренд, который в течение тысяч лет будет приносить стабильный высокий доход за счет паломников, спешащих прикоснуться к телу святого и получить от него благодать.
Вопрос божьей благодати достаточно сложный. Ею отмечаются люди, замечательные своим героизмом и подвижничеством, а также и злодейством. С этой точки зрения фюрер как раз относился к тем, кто был отмечен печатью злодейства. Если слух о живом трупе выйдет за пределы монастыря, то получится такая сенсация, сопоставимая разве что с первым полетом человека в космос.
На третий день Мюллер зашел ко мне.
— Что будем делать, коллега Казен? — устало спросил он. — Я не знаю, сколько времени мне удастся удерживать в тайне этот факт. В случае его огласки нам придется делать отсюда ноги, как говорят ваши любимые русские, и бежать быстро, потому что если нас догонят, то вряд ли мне удастся отделаться только пожизненным заключением. А брата Алоиза уложат в стеклянный саркофаг и поместят рядом со Сталиным и Лениным как образец того, насколько сильны эти двое, что даже труп своего врага держат при себе как показатель силы.
— Я даже и не знаю, что мне предлагать вам, группенфюрер, — сказал я, — вы вылили в мой бокал содержимое своей капсулы. С ее помощью мы могли бы отправиться на поиски, а так
— Ну, думайте же, господин Казен, — стукнул кулаком по столу всегда выдержанный Мюллер, — мы все-таки с вами в одной тележке.
— Так ли это? — усомнился я. — С вашей стороны я не вижу никакого доверия к своей особе. Вы вряд ли будете делать то же самое, что буду делать я, и нам придется оказаться в разных временах. Джентльменство никогда не было в чести в СС. Так же, как и в НКВД. Кажется, что так поступают все партийные люди. Верность партии выше всех моральных принципов.
— Что вы мне читаете морали, коллега Казен? — вспылил мой шеф. — Мы с вами союзники и партнеры по важному делу. Говорите, что нужно делать, и мы будем это делать.
— Хорошо, — сказал я, — распорядитесь, чтобы мне принесли мой кортик, и чтобы никто не уничтожил никаких следов.
Мюллер вызвал одного из своих людей. Через десять минут принесли кортик в деревянном ящичке и хорошую цейссовскую лупу.
Я внимательно осмотрел кортик под различными углами освещения и нашел место поцелуя Гитлера. Как бы то ни было, но следы губ остаются как отпечатки пальцев. След я отметил восковой свечой. Клинок обработан очень тщательно. Нельзя сказать, что концентрация раствора в одной части клинка больше или меньше, чем в другой части. Но и утверждать обратное тоже можно с большой долей уверенности. Хотя, что я теряю? Ничего. Если мое тело будет в сохранности, то я в любое время могу вернуться назад.
— Смотрите, группенфюрер, — сказал я Мюллеру, — вот здесь клинок целовал фюрер. Вот в этих секторах мы должны лизнуть клинок. Но и это не все. Надо организовать надежную охрану наших тел. В тот раз, в конце войны, мы сами создали условия, что нас никто не должен был тревожить в течение длительного времени. Сейчас все будет зависеть от надежности тех людей, кто вас окружает. Умный человек, который метит на ваше место, постарается убрать наши тела. Советский лидер Сталин говорил: есть тело — есть проблемы, нет тела — нет проблем. Нужно учесть и то, что будет здесь лет через десять и все перенести в самое укромное место.
— Да, они с братом Алоизом могли бы спеться, и тогда мы были бы на коне, — сказал Мюллер, — а все западные плутократии были бы под пятой наших сапог. Подождите меня, я тут переговорю кое с кем, а потом мы с вами будем принимать окончательное решение.
Глава 26
Мюллер вернулся после обеда. Было видно, что ему было не до еды. Вместе с ним пришли четыре монаха. Что-то мне кажется, что этих мужиков я еще молодыми видел в охране внутренней тюрьмы в гестапо.
Мы вышли из церкви и отправились в маленький флигелек в западной части монастыря. Это была сторожка, состоявшая из маленькой спальни и комнаты, в которой стоял небольшой стол и два грубо сколоченных стула. Мы сели.
— Я слушаю вас, коллега Казен, — сказал Мюллер, — что мы будем делать?
— Вот, смотрите, — сказал я и взял в руки кинжал. Я не брал кинжал руками, а использовал для этого носовой платок. Береженого Бог бережет. Никто не знает, что может случиться, где и каких руках будет кортик, но было бы лучше, если бы на нем не было моих отпечатков пальцев. — Место поцелуя брата Алоиза отмечено полосками. Еще двумя полосками я отметил места для наших поцелуев. Будем лизать эти места, как я вам уже говорил, но вы будете первый лизать клинок.
— Я? — сделал удивленные глаза Мюллер.
— Да, вы, — твердо сказал я, — с меня хватит бокала вина в Испании.
Мюллер взял в руки клинок, посмотрел на него, посмотрел на меня, посмотрел на своих подчиненных, кивнул им и лизнул клинок у крайней отметки, оставив мне место между ним и фюрером. Мой бывший шеф вдруг закрыл глаза и упал на стол. Один из охранников достал из-под рясы пистолет. Все понятно, если не лизну клинок, то пуля лизнет меня в последний раз в жизни. И я тоже лизнул клинок.
— Сколько вас можно ждать, коллега Казен? — услышал я знакомый голос. Я лежал на газоне у автомобильной стоянки. Вокруг было много шикарных автомобилей, в основном американских, огромных, словно только что сошедших с каталога Дженерал Моторс 1959 года. Кадиллаки с четырьмя и шестью фарами, с закрылками и крыльями сзади, бьюики. Рядом со мной стоял Мюллер и тряс меня за плечо. — Я жду вас уже третий день. У меня совершенно нет денег, и я ни к кому не могу обратиться. Пришлось просить милостыню, а монахи из монастыря говорят, что я пришлый и гонят меня. То, что вы говорили в отношении мощей, свершилось. Посмотрите, как разросся монастырь и посмотрите, что происходит вокруг. И я не знаю, куда подевались наши тела и не стал выяснять, есть ли еще тела, на которые снизошла Божья благодать.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
