И тут он осекся, и в недоумении потряс головой. Кишанпуру не угрожали никакие враги. Столетие или больше назад, когда англичане еще не утвердили повсюду свою верховную власть и Индию терзали междоусобицы раджей, — другое дело. Да, в ту пору, видит Бог, ему нашлось бы тут занятие — тогда существовал спрос на джентльменов с размахом и вкусом к приключениям. Французы, итальянцы, португальцы, ирландцы — кто только не вписывал свои имена и имена своих нанимателей в карту Индии. Но теперь армия Кишанпура может понадобится только для парадов — дорогая и бесполезная игрушка, из тех, какими любят забавляться раджи. На рани это не похоже. Он снова потряс головой.
Впрочем, не все ли равно. Он сможет жить в роскоши и уйти в блистательную отставку, весь увешанный пожалованными ею наградами — к которым, быть может, прибавится еще и алая лента от Королевы. Придется ли это по вкусу Джоанне? Каково будет Робину расти вдали от всякого английского общества те несколько лет, что остались до отправки его на родину? Родни мог бы отослать их домой немедленно... Он резко оборвал себя и уставился на воду. Джоанна не хотела возвращаться в Англию и он не имел никакого права решать за нее, ехать ли ей. Ей понравится размер жалованья, но явно не понравится то, что она будет единственной англичанкой в Кишанпуре. Он тревожно нахмурился — рани не станет возражать, если Джоанна вовсе не приедет. И у Робина не будет друзей-англичан. А сам он навсегда расстанется с Тринадцатым стрелковым. Он может многого добиться с кишанпурской армией, но никогда ему не сделать ее Тринадцатым стрелковым. Это решало дело.
— Капитан Сэвидж, мне необходимо с вами поговорить.
Он вздрогнул, поднял глаза и с трудом подавил желание выругаться. Под деревом в рыжеватом платье стояла Кэролайн Лэнгфорд. Он стал приподниматься, но она потрясла головой и присела с ним рядом. Также, как он, она сначала медленно обвела взглядом яркие шатры, зеленый водопад и алое закатное небо.
Она сказала:
— Даже "Поле в Золотом Одеянии" вряд ли было красивее... Но я хотела поговорить вовсе не об этом. Вчера мы с майором де Форрестом, вместо того, чтобы присутствовать на коронации, ездили в город. Мы побывали у Ситапары.
Родни уперся подбородком в колени и обнял их руками. Ситапарой звали женщину, которая заговорила с ним из высокого окна в ночь мятежа; он выяснил ее имя уже на другой день, поскольку она была хорошо известна как хозяйка роскошного борделя. Вечером в субботу, рассказывая о мятеже, он упомянул ее имя, но не род занятий. Все же де Форресту следовало бы сообразить, в какого рода место он повез эту молодую особу.
Мисс Лэнгфорд продолжала:
— Конечно, я слышала о ней, когда гостила здесь в прошлый раз, но никогда не встречала. Мы спросили дорогу и легко нашли ее дом. За нами следом шел какой-то коротышка. Он казался встревоженным, но не делал попыток нам помешать. Ситапара — весьма интересная женщина. Она вовсе не удивилась, увидев нас. Мы поговорили по-французски.
— По-французски!
— Да. Она несколько лет была проституткой в Шандернагоре. Капитан Сэвидж, будьте любезны, перестаньте делать вид, что шокированы. Я — взрослая женщина и проработала два года в госпитале в Скутари. Солдаты поступали из Крыма с ранениями, но половину из них приходилось лечить еще и от венерических болезней, которые они подцепляли в турецких борделях. Я не собираюсь ходить вокруг да около, и я намерена выражаться ясно. Ситапара была любовницей французского губернатораШандернагора и говорит по-французски лучше меня. Я отправилась к ней, потому что надеялась, что у нее есть доказательства того, что это Рани убила старого Раджу.
Родни, глядя на темную воду, думал: "Неужели это все-таки должно случиться?" Через пятьдесят часов после появления приглашенных на охоту англичан убийство уже воспринималось как мерзкое преступление — каковы бы не были его причины, а он в глубине души всегда знал, что Рани совершила это убийство. Он избегал думать об этом, когда решал, принять ли пост главнокомандующего. Он нашел другие поводы для отказа, лишь бы не сталкиваться с убийством, не быть вынужденным извлекать его на поверхность и созерцать его во всем его безобразии. Он пробормотал:
— К чему такие усилия? Зачем рыться в грязи? Всем это безразлично, а Компания собирается ее поддержать.
— Потому что старый раджа был моим другом! Потому что в субботу вы сказали нам, что через три дня после мятежа видели простолюдина с выкаченными глазами, что-то кричавшего вам на площади, висящим на виселице. Потому что деван пытался застрелить Ситапару. Потому что комиссар так и не смог дать удовлетворительного объяснения тому, что сказал Серебряный гуру воронам. А что касается Компании, она не осмелится поддерживать рани, если я сумею доказать, что это убийца.
Он по-прежнему сидел отвернувшись, хотя почти стемнело и другой берег реки уже не просматривался. Она перевела дыхание и продолжала с меньшим ожесточением:
— К несчастью, у Ситапары нет никаких юридических доказательств.
— Почему же она так убеждена в этом?
— Частью потому, что очень хорошо знала старого раджу — он был ее отцом. Я тоже об этом слышала, и Ситапара подтвердила, что это так и есть. Ее мать была знаменитой куртизанкой. Раджа влюбился в нее совсем молодым — а она в него, как утверждает Ситапара. В любом случае, до Ситапары и ее девушек доходит многое. Их у нее дюжина, и все придворные бывают у нее: напиваются, а потом болтают лишнее, чтобы показать, что входят в узкий круг приближенных. Один из них видел, как рани столкнула своего мужа с крепостной стены. Чего никто не понимает, так это зачем она его убила. У нее было достаточно власти и при его жизни. Ее мальчик — единственный наследник, которого соглашалась признать Компания. Ситапара думает, что она распутная женщина, по-настоящему ненасытная, из тех, кому нужны десятки любовников, и что Раджа это обнаружил.
Родни ссутулился и выпалил, не подумав:
— Я в это не верю!
Она продолжала ровным, бесстрастным голосом:
— Ситапара на самом деле тоже. И поэтому убийство, и все последовавшие за ним казни лишаются всякого смысла — разве что у рани настолько безумная жажда власти, что ради нее она готова на все.
Родни сидел, подтянув колени к подбородку и с горечью думал о Шумитре и золотых неделях, проведенных в Кишанпуре. Со скалы тусклым стальным листом падала вода; в воздухе вились летучие мыши, и в темноте внизу, в ущелье ревела вода. Он спросил:
— Что еще вы обнаружили?
— Ситапара не смогла ничего рассказать про Серебряного гуру. Она согласилась со мной, что ему что-то было известно, но настаивала на том, что он действительно святой. Она не представляет, что у него может быть общего с такими людьми как рани и деван. Не тот размах, говорит она. Потом она принялась рассказывать, что, что с тех пор, как начался год, стали происходить странные вещи. Все страшно встревожены. Люди шепчутся о звездах, которые падают с неба, о том, что по улицам бегают безголовые собаки, а стервятники по трое кружатся на фоне луны, и тому подобное. И никто не знают, откуда берутся эти слухи. И, — он понял, что она смотрит прямо на него, — как-то ночью один юноша из дворцовой челяди рассказывал у Ситапары, что кто-то из верховной троицы — либо старый раджа, либо рани, либо деван — дает взятки мистеру Делламэну и делает это уже давно.
Вот в это он мог поверить, особенно с тех пор, как благодаря случайно упавшему лучу ему открылся страх, притаившийся за внушительными манерами комиссара округа. Если он уже давно получает взятки, значит, и убийство было давно задумано и Делламэну платили за поддержку рани в официальных кругах. Все зависело от того, кто именно давал ему взятки. Но опять-таки, зачем вообще было убивать? Кому это принесло бы выгоду? Платить могли и за что-то другое. Существовала соляная монополия, а, значит, и контрабандная торговля солью. Раджи подсовывали английским чиновникам драгоценные камни, чтобы те "позабыли" доложить генерал-губернатору о самых вопиющих их пороках и вымогательствах. Твердо решившись покончить с Шумитрой, девушка разрыла настоящую груду дерьма. Но кто знает, как на самом деле обстояло дело? С чего она так уверена в своей правоте?
Повернувшись к ней лицом, он ядовито заметил:
— До вчерашнего вечера в Кишанпуре был вице-губернатор. Почему вы не поговорили с ним?
Подступившие сумерки смягчили жесткие линии ее лица, и она казалась не такой безжалостно самоуверенной. Она медленно произнесла:
— Я думала об этом. Мой дядя, лорд Клэйгейт, отец леди Изабель, — человек влиятельный. Вице-губернатору пришлось бы во всяком случае меня выслушать, и, если бы у меня были доказательства, он вынужден был бы принять какие-то меры. Но ведь всем известно, что у меня расшатаны нервы! Если у меня не будет доказательств, он пальцем о палец не ударит. И я добуду доказательства! Ситапара настроена также решительно, как я. Она пообещала сразу же известить меня, как только услышит что-нибудь, что позволит нам действовать.
— Нам? Вы имеете в виду себя и майора де Форреста?
— Майора де Форреста? Ах, это — он просто сказал, что проводит меня в город. Я имею в виду всякого, кто станет мне помогать.
Она имела в виду его. Она собиралась вовлечь его в этот крестовый поход за справедливость, в котором сама она исполняла роль Петра Пустынника, хозяйка борделя изображала Вальтера Голяка, а рани и комиссару отводилось место неверных.
Конечно, если бы он стал главнокомандующим кишанпурской армии, он, вероятно, смог бы выяснить правду — и погубил бы Шумитру, которая предложила ему эту должность, потому что он ей нравился. У Джоанны случился бы приступ от одной мысли, что кто-то станет выслеживать Делламэна. Даже если бы ему и удалось устроить грандиозный скандал, все кончилось бы тем, что он прибрел бы репутацию человека, постоянно сующего нос куда не следует. Компания была слишком велика, чтобы знать обо всем, и слишком могущественна, чтобы получать удовольствие от того, что какому-то мелкому чину что-то удалось обнаружить. В любом случае, он не собирался принимать предложение Рани, и если уж мисс Лэнгфорд такого высокого мнения о де Форресте, пусть она его и использует. Черт возьми, пока Ситапара не известит их, действовать все равно нельзя, а когда это случится, он сам оценит факты и решит, в чем состоит его долг.
Внезапно она сказала:
— Сэр, это ваш долг.
Он сжал зубы, и спустя мгновение холодно произнес:
— Я не намерен шпионить за комиссаром или Ее Высочеством. Разрешите проводить вас до лагеря?
Она промолчала. Он поднялся на ноги, помог ей встать и пошел рядом с ней прочь от реки. Через несколько ярдов они чуть не сбили с ног Викторию де Форрест. Должно быть, она была достаточно близко, чтобы слышать звуки разговора и видеть, как они сидели под деревом. Пока он кланялся и извинялся, она смотрела на него со странным блеском в глазах. Господи боже, уж не вообразила ли эта легкомысленная дурочка, что он флиртовал с Кэролайн Лэнгфорд? Если бы было достаточно светло, чтобы она могла видеть выражение его лица, ей это вряд ли пришло бы в голову!
Гл. 7.
В пятницу, двадцать седьмого февраля, начался четвертый и последний день охоты. Было убито множество тигров, и их отстрел уже мало чем отличался от учебных стрельб. Каждое утро к четырем сотни голых загонщиков стекались со всех сторон, чтобы окружить заранее определенный участок джунглей. В семь на аллее позади шатров начинали выстраиваться слоны. В этот час на каждой травинке поблескивала роса, шатры утопали в озерах тумана, а на полотнищах флагов играли лучи солнца.
В пол-восьмого процессия выступала в дорогу, и через пять минут джунгли поглощали шипение и рокот водопада. Тридцать или сорок минут спустя охотники прибывали на исходные позиции и начиналась атака.
На этот раз слон, на котором ехали Родни и Джеффри Хаттон-Данн оказался почти в центре строя. Погонщик-махаут, вся одежда которого состояла из набедренной повязки и тюрбана, примостился впереди и внизу, оседлав голову слона. В паланкин вместе с ними втиснулся шикари — охотник, получавший от княжества жалованье. На нем был залатанный черный мундир и набедренная повязка, и от него сильно воняло чесноком. В двадцати ярдах справа шел слон махараджей Тикри и Гоханы, а рядом — тот, на котором находились де Форрест и Кэролайн Лэнгфорд. В двадцати ярдах слева рани, мистер Делламэн и глава всех шикари княжества ехали на Дурге, любимой слонихе Рани. По обе стороны тянулся сквозь редкие заросли строй слонов. Цветастые одеяния раджей выделялись яркими пятнами на фоне серо-зеленых охотничьих паланкинов. Их окружали темно-серые слоны, зеленые и желтые деревья, густые синие тени.
Родни пробормотал:
— Джулио был бы в восторге!
Джеффри лениво протянул:
— Старик, он бы потерял голову и чего доброго пристрелил бы погонщика.
Глава шикари взглянул на солнце и несколько мгновений вслушивался в тишину. Загонщики уже должны были занять свои места. Рани что-то сказала; старик поднес ладони ко рту, и, тряся козлиной бородкой, испустил пронзительный крик, замерший, дрожа, над верхушками деревьев.
— Мои повелители — вперед!
Все погонщики, что-то пробурчав, ударили босыми пятками по головам слонов и взмахнули анкусами. Слоны тяжело шагнули вперед, качнули хоботами и двинулись. Пожелтевшие листья тигровой травы хлестали их по бедрам, сверху падали и застревали в ткани паланкина ветки тика, а покров из листьев тика хрустел так, будто палили из пистолетов. Родни, весь напрягшийся и настороженный, стоял в передней части узкого паланкина, сжимая свою любимую винтовку — двустволку десятого калибра, стрелявшую круглыми пулями. Джеффри с точно такой же винтовкой устроился сзади. В середине стоял шикари с двумя заряженными запасными винтовками. С его плеч свисали пороховницы и холщовые сумки. Родни встретился взглядом с рани, и она на мгновение ему улыбнулась. Сегодня вечером он обязан с ней увидеться, и все ей сказать. Он тянул с этим, сколько мог, но теперь разговора было не избежать. Он скажет ей вечером.
Спереди послышались нестройные звуки — это пришли в движение загонщики. Он подумал — остался ли еще в джунглях хотя бы один тигр, но вспомнил, что шикари потратили многие недели, чтобы загнать тигров в ловушки. Сейчас голодные и злые звери метались в ямах, а люди на деревьях готовились веревками поднять крышки и выпустить их наружу. Тогда тигры бросятся прочь от громкого шума, поднимаемого загонщиками, к еле слышным звукам движущихся слонов. Кишанпурское княжество как следует позаботилось, чтобы его блистательные гости вернулись домой довольными. В конце концов, они проделали такой длинный путь именно для того, чтобы поохотиться.
Слоны, покачиваясь, неровным строем шагали вперед. Крики впереди становились все громче; теперь раздавались еще стук и звон — это загонщики бренчали кухонной утварью и колотили по стволам дубинками.
Дурга остановилась. Погонщик вонзил острие анкуса в толстую шкуру на затылке; Родни видел, как он сжимает зубы, и как блестят от пота его плечи. Глаза рани пылали. Дурга медленно сделала три шага и снова встала. Она свернула хобот и замотала головой. Справа и слева от нее погонщики останавливали слонов, чтобы не сломать строй.
