Бег. Послесловие.

— Извините, но не понял.

— Кто, по-вашему, мы все тут есть?

— Смотря, с какой точки смотреть.

— С точки зрения психического состояния, разумеется. Оно превалирует над всем, раз уж физическое нам тут любезно подправили.

— Не вижу особых отличий от любого среднестатистического гражданина. Или, по-вашему, здесь собраны какие-то особые люди?

— С точки зрения моей основной профессии — несомненно. Подумайте о некоторых вещах — в частности о том, как мы бегаем тут по утрам, или вечерам. Это поставлено во главу процесса существования. Вряд ли они при этом задумывались о мрачноватой иронии, а ведь она здесь в наличии. Все мы тут — бегуны и жертвы других бегунов. Мы бежим, убегаем — от проблем прошлого и проблем настоящего, от ошибок сделанных нами, и теми, что были сделаны задолго до начала нашего существования. Эти ошибки тоже бегут — рядом с нами или где-то позади. Вначале все это выглядит невинно — они сами по себе, а вы сами по себе. Вы бежите потихоньку трусцой, а может, — джоггингом, как стало модно выражаться в современном мире, и, не слишком оглядываетесь назад, поэтому и не видите их, а чаще — просто не обращаете внимания. Ну, бежит там кто-то позади, тяжело отдуваясь и трубно отсмаркиваясь, и пусть бежит, бедолага. Можно и пожалеть — он же еле ноги переставляет. Но они не так и слабы, не так и медлительны, и скоро вы сами убедитесь в этом. Для начала — вы поймете, что они обязательно настигнут вас. Иногда они делают это резко, и с размаху бьют вас по затылку, а чаще — тихонько, нечаянно зацепив. Как интеллигентный старичок, неловко поскользнувшийся на припорошенной легким снежком ледяной дорожке. Он толкает, и долго потом раскланивается и извиняется за причиненные неудобства. Он делает это случайно, а вы падаете и ломаете руку, или ногу, или — шейку бедра. Но, это легкий вариант. Хуже, когда, падая, вы тянете за собой другого. Но, в конце концов, это только ледяная дорожка на широкой, а может и узкой, улочке Риги, Вильнюса, или Москвы. Даже самая узкая улочка не сравнится с той теснотой, которая царит в семье. Здесь — упадешь, и упадут другие — все, кто выбрал тебя опорой, или — просто оказался связан чьими то спицами в пестрый бесформенный жилет, который смотрится жилетом откуда-то издалека, а вблизи составляет один цельный участок плотной вязки. Гляньте на шарфик, который с таким удовольствием изучают наши подруги. Кто-то спустил петлю, и побежала нить. Надо обогнать ее и закрепить узелок, а потом наново обвязать поврежденное место. И тогда, может быть, у нас получится восстановить старый узор, и ошибка останется только чуть заметным сбоем рисунка, который и не увидишь, если не станешь всматриваться внимательно. Если хватит силы, то может повезти исправить не только соседнюю петлю, но это только, если сильно повезет. А, может, и нет.

— Кажется, я понимаю, о чем идет речь. Значит, вы полагаете...

— Да, да, мы здесь всего лишь пытаемся понять и простить того старичка или старушку, которые когда-то, порой из самых лучших побуждений, слегка толкнули нас, породив ком проблем. Обеспокоенная матушка ругает и пилит дочку или сына за излишнее, с ее точки зрения, вольное поведение, отец оскорбляется и требует уважения и подчинения от детей, многочисленные бабушки и дедушки, тетушки и дядюшки, требующие жалости и внимания к их проблемам и болям.... А друзья, замечательные друзья, уверенные, что друг создан исключительно для того, чтобы вывалить ему на голову свои проблемы... Вся эта несметная толпа из близкого круга человеческого обитания ... Они неизбежны, как сама жизнь, и уверены, что всегда при этом хотят только самого доброго, и самого малого для самих себя. Я уж не говорю о внезапных смертях близких, когда кажется, что весь мир сжался в точку меньшую, чем булавочная головка. Сестра, вышедшая прогуляться, и никогда не вернувшаяся назад, брат, погибший в бессмысленной подростковой стычке, отцы и матери, ушедшие от сердечных приступов ... Бесконечные мелочи бесконечного цикла. Только, часто бывает, что это малое-малое оказывается слишком большим для кого-то, и этот бесконечный цикл дает на выходе изломанные судьбы — ноги, руки, глаза, уши ....

— И, здесь пытаются выправить этих людей?

— Откуда мне знать? Нет, скорее всего — совершенно не думают об этой стороне вопроса. Это организованный мир, Павел. Разрешите мне Вас так звать?

— Разумеется, Борис! Какие могут тут быть вопросы? Быть может, перейдем на ты? Еще кружечку?

— Всего лишь, химия, Павел — только химия. Но за неимением гербовой...

— Да, да, — пишем на простой. Лена — пожалуйста, нам четыре. Оксана — Вы извините ли нас? Ах, мы согласны называть друг друга на ты? Это прекрасно! Лен, ведь, это действительно прекрасно. Все, все — я закрываю вопрос. Значит четыре нам и по кружечке вам. На мою карточку, Лена — все на мою карточку. Борис, но твоя картина неполна. А, как же генетика? Ты совсем не берешь в расчет генетику. А, ведь там уже нет выбора, там только чистая лотерея.

— Но, разве ты не заметил, Павел, что таких здесь нет?

— Откуда? Или, ты думаешь, что все эти сотни бегут ко мне с признаниями? Я не священник, и даже не психолог. Это уже по твоей епархии.

— Да, тут ты прав. Здесь у меня есть преимущество. Небольшое, но есть. Я десять лет наблюдал и делал выводы, Павел. Любовь к человечеству не настолько всеобъемлюща у наших работодателей, и они предпочитают не связываться с подобными случаями.

— Вот как? А, почему?

— Откуда мне знать? Я вижу факт и могу его задокументировать любым доступным способом, но я не знаю причин. Я не специалист по внеземным формам жизни. Разумеется, Саламандра, но это слишком узко. Вот, если ты...

— Мы ведь договорились не поднимать эту проблему, Борис?

— Разумеется, я отступаю, я поднимаю руки. Павел, ты заметил, наши наблюдатели подняли ушки? Кстати, почему тут нет вашего?

— Доверия, Борис. У нас с ним полное взаимное доверие.

— Это еще раз подтверждает мою теорию. Прозит! Итак, на чем мы остановились?

— На наших горестных изломанных судьбах.

— Вы смеетесь? Напрасно! Все, все — это только застаревшая привычка, мы ведь на ты. У тебя есть дети? Ах, девочка? И, даже — ваша общая с Леной? Редчайший случай, подтверждающий мою теорию. Павел, ты знаком с детьми из неполных семей? Это нечто, Павел. Неспециалист, возможно, и не обратит внимания, но я...

— Повышенная возбудимость?

— Возбудимость — вздор! Она характерна для девяноста пяти процентов всех детей, и слава богам! Возбудимость — всего лишь защитная реакция организма и сигнал, что данный человечек еще жив. Динозавры, Паша, люди без возбудимости — динозавры, обреченные на вырождение. Но, как простить?

— Кого простить, извини? Я потерял нить. Прозит!

— А старичок?

— Старичок?

— Старичок, старушка, — те, что бежали ...

— Бежали? Марафонцы?

— К черту марафонцев! Я говорю про другое. Дедушка, бабушка, маменька, папенька, тетушка, дядюшка, братья и сестры, соседи ... до безумия любившие и требовавшие такого же ответного чувства, или только внимания ...как их простить?

— Их надо простить?

— Разумеется, их надо простить.

— За что?

— Как за что? За глаза, уши, ноги, руки, сердце, легкие ...Павел, ты из поразительно уравновешенной семьи. Редкий случай, хотя, учитывая ...все — я помню о твоем возражении. Тему прикроем и вернемся к нашей старой.

— Вернемся к старой, Борис. Совершенно верно, вернемся к старой.

— Это трудно, Павел. Это почти невозможно. Человек так устроен, что ему легче найти виноватого, чем забыть, а тем более — простить.

— И он не прощает?

— Вот именно. Он ищет виновного, потому что тогда легче жить. Он может сказать себе — вот, это мой враг, это он виновен во всем. В моих глазах, ушах, руках ....

— Да, да, да ...

— И он обязательно находит, потому, что — это самое простое. Даже ангелы, Павел, даже ангелы проходят через это.

— Даже ангелы проходят через это, я понял, Борис.

— Я выражаюсь, разумеется, фигурально. Среди нас нет ангелов — мы только комки грязи, которой придали форму.

— Исключительно чистая глина.

— Отнюдь не глина, и уж во всяком случае — не чистая.

— Хорошо, я согласен с поправкой — пусть будет только грязь.

— Они находят виновного, и с этой мыслью приходят сюда. Что происходит здесь?

— Что происходит здесь?

— Не повторяй вопросов за мной, иначе я буду разочарован, Павел. Еще одно саморазрушающее чувство — разочарование. Тебе не жалко будет меня? Не разочаровывай меня, Павел, не надо. Я и так слишком во многом разочарован. Саламандра. А, если теперь и ты...

— Саламандра, что с ним? Он тебя обидел? — реагирую с задержкой, но реагирую. Значит, мозги еще сохраняют частицу естественной химии.

— К этому мы еще вернемся, а сейчас к баранам, Павел, к нашим баранам.

— Итак...

— Они теряют необходимость в виновном, не правда ли? Запомни — виновного больше не существует. Он потерял актуальность. Теперь это только лишь дяденька, тетенька ....

— Старичок или старушка, бегущие вдалеке.

— Вот именно. И образуется, что образуется?

— Пустота, очевидно.

— Вот именно. Образуется пустота. Больше нет кривого, косого, такого-сякого костыля. Можно отбросить его в дальний угол, а они не хотят. Привычка, Павел...

— Привычка свыше нам дана...

— Да, да, помню. Разумеется, Пушкин. Но, в некотором смысле, здесь все же собран не самый обычный народ. Ты обращал внимание, что тут за люди?

— Хорошие люди.

— Это слишком обще, Павел. Слишком обще.

— Терпеливые, умные...

— Вот! Определение "умные" может и не совсем подходит, но не могу сходу предложить замену. Пусть будет умные. Это случайность, Павел?

— Пожалуй, нет. Тесты...

— Вот именно — тесты и прочее. Остальных уже отсеяли, так или иначе. И, не говори мне, Павел, про необходимость в особых знаниях, высоком интеллекте, чтобы управляться с местным оборудованием. Вставочки, Павел, всего лишь плавкие предохранители в сложной электросхеме — вот, кто мы здесь. Любой, готовый отстоять по восемь часов за конвейером, наклеивая этикетки на консервные банки — любой из них будет ничуть не хуже. Но, здесь предпочитают других. И вот, они, эти нанятые, начинают ходить. Вначале спотыкаясь и падая, но, все больше втягиваясь в процесс...

— И, наступает момент...

— Вот именно — наступает момент, когда им уже мало третьего уровня. Кормушки, спокойного сна, вантуза с ершиком наперевес и эмблемы унитаза, нашитой на спине. Жены, подложенной под бок добрым дяденькой, и прочего. Им хочется взобраться по пирамиде немного повыше. Прозит.

— И, они уходят.

— Да, они уходят. Как только почувствуют, что способны уже и сами плавать, и, что остатки проблем со здоровьем не заставят мучительно сожалеть об оставленном прошлом.

— Все уходят?

— Возможно, есть исключения, но я с ними пока не встречался.

— Такой тщательный отбор?

— Отбор и возраст, Павел. Возраст — великая вещь. С некоторого момента, третьего уровня оказывается вполне достаточно для жизни. Такая своеобразная старость, пусть не тела, а духа. Отбирают не достигших этого порога.

— Десять лет, Борис.

— Средний срок, Павел. Я встречал и проживших пятнадцать, но, это максимум. Два процента в год от абсолюта. За десять лет набегает вполне солидная цифра и уровень физического здоровья. Ты можешь представить себе, что такое абсолют?

— Откуда? У меня нет такой информации.

— Это монстр, Павел. Это монстр, способный пробежать подряд два марафона, а затем переплыть Ла-Манш. А после всего этого отправиться на дискотеку тискать девчонок.

— Нет предела совершенству.

— Нет предела такому совершенству, если высшая цель в жизни — бегать без остановки марафоны и переплывать проливы. Но, их отсеивают.

— Их, отсеивают. Значит, ты считаешь, что все это делается специально?

— Откуда мне знать? Это знаешь, быть может ... все, молчу. Я могу только строить блестящие версии. Или — поганые, но никто пока не ответил мне, насколько они близки к реальности.

— Но, зачем такие сложности? Ведь нас ничтожное количество. Пусть наймут сколько угодно — все они растворятся без осадка в этих миллиардах.

— Возможно, они считают иначе. Подумай, Павел — быть может, так же считали все эти мудрецы просвещенной Европы, когда запускали туда первых экономических мигрантов. А, что там творится сейчас? Я не был там уже давно, но тенденция была устрашающей. Или, что-то изменилось?

— Нет, стало только хуже, — признаю с некоторым сомнением. — Но, количество ... Сотни, может тысячи. Мелочь.

— Миллиарды, Паша. Они должны думать о миллиардах, которые стоят за нами.

— Значит...

— Абсолютно ничего не значит. Я не могу залезть в их мозги, я не могу протестировать нормально хотя бы десяток тех, с кем обитаю в одном здании.

— А не строго? Легкое, поверхностное тестирование. Что-то элементарное?

— Элементарное, ты знаешь не хуже меня и сам. Очень логичные и отгороженные от чужих. А их действительный взгляд на нас — об этом можно только бессмысленно гадать. Нам пора, Павел. Было прекрасно посидеть — так спокойно и непринужденно, как будто нас не разделяет абсолютно ничего. Я могу рассчитывать на продолжение?

— Разумеется, Борис! Твое чувство абсолютно взаимно. Уже давно я не получал такого удовольствия от вечера, но ты прав. Завтра нам нужно быть готовым к новым победам, а этот алкоголь...ты уверен, что он имеет только кажущийся эффект? У меня кружится голова, признаться.

— Ничего страшного, Павел — всего лишь добросовестное соблюдение всех технологий. Через пятнадцать минут мы будем свежи, как только что с грядки. Но, это будет выглядеть слишком неестественно, и может испортить все удовольствие. Поэтому — давайте расстанемся тут и покинем это чудесное место с небольшим интервалом.

— Оксана, позвольте ручку. Исключительно по братски.

— Фу, это выглядело невыразимо пошло, ты догадываешься об этом? Ручка, по-братски ...

— В щечку поцеловали тебя, и я, между прочим, не заметил никакого неудовольствия.

— Не будем спорить, оба мы были хороши. Может, предложишь мне руку?

— Извини. Он был прав — я уже прихожу в себя, а минут через пятнадцать окончательно буду в норме.

— Что ты об этом думаешь?

— Это было неожиданно. Тебе надо будет прослушать запись.

— Мы и так все прекрасно слышали, вы с ним говорили исключительно громко.

— Когда вы могли слушать? По-моему вас с Оксаной интересовали только узоры вязки.

— Их нам хватило только на десять минут собственного разговора, а потом мы переключились на вас.

— По взаимной договоренности?

— Ох, не надо строить из себя ребенка, это тебе совсем не идет. Ты сам прекрасно знаешь, что в таких случаях не требуется долго расшаркиваться.

— Неужели трудно было найти другое занятие?

— Мы же не англичане, чтобы без конца обсуждать погоду. О детях я начинать разговор не рискнула. Кто знает, какая там ситуация. Мне показалось, что для первого раза это будет уже слишком.