Я приблизился. Внутри спокойно спал младенец, тщательно укутанный в шелковые пеленки и укрытый разноцветным теплым одеялом с большим количеством разных нашивок, изображавших то ли цветочки, то ли каких-то неведанных чудовищ.
Несса?
Я в мыслях усмехнулся. В таком возрасте все дети похожи, нельзя быть уверенным на сто процентов. Итак, та ли эта ночь, когда ведьма наложила заклятье? У нее — у ведьмы, в смысле — нет шансов на ошибку, значит, прокляла она Нессу, когда та осталась без присмотра, то есть в одиночестве. Вполне подходит.
Я засмотрелся на ребенка и не заметил, как окно вдруг начало медленно открываться.
Внутрь просунулась грязная когтистая рука, покрытая струпьями. Ее пальцы вгрызлись в камень и напряглись. Следом показалась и вторая.
Я с ужасом наблюдал, как светловолосая ведьма медленно влезает внутрь, переваливаясь через подоконник, и становится грязными по колено ногами на пол, медленно выпрямляя спину.
Ее волосы, кажется, были светлыми, но превратились в грязные патлы и деревяшками свисали до плеч. Ростом ведьма была точь-в-точь как Альма, только тощая — честное слово, даже жалко смотреть! — и горбатая, совсем как чудище. Судя по всему, она не одну ночь провела в бегах, так как платье на ней порвалось и не закрывало почти ничего, а ступни до сих пор кровоточили, оставляя на полу свои красные отпечатки.
Кожа стала черной, как смоль, и походила на сухой пергамент — такая же сухая, ломкая и, к тому же, покрытая коростой. Лицо же осунулось, ярко выделялись провалы круглых злобных глаз, светящихся в полутьме ночи.
Я пригляделся. Кажется, на щеках и впрямь виднелись следы сажи, совсем как у Альмы...
Но это же не может быть она, она добрая и красивая, хоть и немного ворчливая!
Я продолжил наблюдать за ведьмой.
Тихо шипя, она принюхалась своим кривым длинным носом и неуверенно сделала шаг к колыбели. Затем еще и еще, пока вплотную не подошла к безмятежно спящей Нессе.
Казалось, она сомневается.
Ведьма осторожно протянула к малышке костлявые руки и крючковатым пальцем провела по ее лицу, оставляя на чистых белых щеках черную сажу. У меня внутри все сжалось, но я сдержался и не пытался ей помешать: в конце концов, это всего лишь воспоминание!
И тогда ведьма заговорила.
— Привет, — тихо прошептала она, и от одного этого голоса мне стало страшно до чертиков. — Как ты, моя дорогая?
Голос ведьмы вопреки моим ожиданиям был мягким, даже каким-то обычным. Вкрадчивый, он тихо шелестел, походя на шорох осенней листвы на земле, но что-то в нем все-таки было странное, потустороннее, от чего нормальный человек съежился бы в уголке и там и сидел, пока обладательница такого голоса не пройдет мимо.
— Ты уж извини, но другого выбора у меня нет.
Я малость охренел. Она что, извиняется? Ведьма, наложившая на Нессу проклятье, извиняется перед ней?
— Так уж вышло...
Сказав это, она положила когтистую руку на низ живота, который немного выпирал вперед. Раньше я думал, что она объелась белок или напилась крови (ну, чего они там с голодухи делают?), но теперь до меня дошла ужасная правда...
Ведьма была беременна!
Я сплюнул. Альма как-то рассказывала, что женщины шабаша используют мужчин, чтобы заполучить наследниц, если кто-то из них погибнет, но такая? Да она же настоящее лесное страшилище, только издалека похожее на женщину! И то если глядеть боком и через увеличительное стекло.
— Я возьму у тебя все, что мне нужно. Мое проклятье испортит тебе жизнь, но поверь мне, другого пути у меня нет. Только ты одна сможешь мне помочь. Мой сын должен жить, маленькая принцесса, несмотря ни на что, и только ты сможешь мне это обеспечить. Из всех детей мира, только ты...
И она зашептала свое дьявольское заклятье.
Я сконцентрировался. Что-то подсказывало мне: сейчас! Вот она, матрица заклятья. Это вовсе не формула, а обычное воспоминание, связывающее ведьму и ее жертву. Лишь один краткий миг, способный изменить все.
— ...кровь от крови, плоть от плоти... — заканчивала нашептывать ведьма.
Она клыком пробила кожу на пальце и осторожно поднесла его к губам маленькой Нессы.
А затем просто развернулась и стала уходить.
Я заметался. Неужели все? Я ведь расслышал только самый конец и даже не понял, как снять проклятье! Черт!
Я судорожно пытался нашарить решение.
Тем временем ведьма закрывала за собой окно, но ее голова все еще оставалась видна. Внезапно она сверкнула глазами и посмотрела прямо на меня...
Я не мог поверить в происходящее. Нет, этого просто не может быть. Не должно быть! Но факт оставался фактом, и я не мог не верить в истину. Все вокруг — воспоминания младенца, а воспоминания не лгут.
Ведьмой была Альма. Да, изуродованная, да, не похожая на себя, но это была она. Я узнал ее глаза, лицо, родинки на щеках, которые выглядели точь-в-точь как разводы печной сажи. Это была она...
Я опешил. Черт, что тут творится? И она — беременна?
Я хорошо ее знал, она просто не могла обидеть ни в чем не повинную девочку. Не могла быть... такой. Нет, нет, нет!
Я готов был закричать, но даже этого не мог сделать.
Образ Альмы, которую я знал больше семи лет, которой верил и доверял во всем, в одно мгновение разрушился, и с ним будто ушла часть моей собственной жизни.
Я влепил себе мысленную оплеуху и заставил поторопиться. Не время медлить! В конце концов, еще ничего не ясно! Я сконцентрировался на злобной уродливой ведьме и закрыл глаза.
ГЛАВА 3. ПЕРЕВАЛ НЬОРДА
Часть 1
Альма проснулась посреди ночи с жутким криком. Ей снова снился кошмар. Кошмар про него. С того момента, как он уехал, она не могла и дня прожить нормально, не сорвавшись на ком-нибудь из посетителей. И она... скучала.
Пятисотлетняя ведьма поднялась с кровати, накинула свой ночной халат и шерстяную шаль и медленно двинулась к лавке, шоркая мягкими тапочками по полу.
Мысли ее были мрачны, а сны — и того хуже. Каждый кошмар хуже прежнего. Ей виделось, будто его в своей берлоге заживо жарили тролли, будто он умирает, срывается с утеса в реку. Все эти дни ее мучил только один вопрос: "Как он?".
Черт побери ее душу, она действительно скучала! Скучала так, что внутри все выло от боли, будто сердце медленно полосовали острым клинком. Эх, если бы снова избавиться от этих чувств, причиняющих одну только боль... Но она понимала его как никто другой. Он обязан был уйти, улететь из гнезда и начать новую — свою — жизнь. Альма сама в таком же возрасте сбежала из шабаша, стала одиночкой. Ей многое пришлось пережить, но получила она намного больше, чем рассчитывала — счастье. Пусть и недолгое в сравнении с веком ведьм, но настоящее счастье.
Она щелчком пальцев нагрела в кружке воду и заварила крепкий чай — вот что точно позволит ей избавиться от отвратного настроения в эту чудесную спокойную ночь.
Альма вышла на улицу и вдохнула прохладный воздух, пропитанный ароматом летних цветов, росших на холме. Может, попробовать отыскать его с помощью магии? Нет, она знала, с кем имеет дело, и понимала, что его не найдет.
Приятный на вкус и запах чай разлился по телу мягким теплом, но избавиться от беспокойства не помог. Что-то ей подсказывало, что там, где-то далеко-далеко, он шаг за шагом раскрывает ее тайну, так хорошо замаскированную временем.
Она стиснула зубы. Нет, он не сможет... не должен этого делать! Слишком рано, у него не хватит сил. Он должен расти, взрослеть, набираться могущества, оставаясь в святом неведении, и медленно прокладывать свой собственный путь. По крайней мере, пока его не настигнет это проклятое пророчество.
Но с другой стороны, ей уже надоело скрываться. Тогда, перед уходом, Альма хотела ему все рассказать, признаться, но не смогла. В мире всегда есть кое-что важнее нас.
Она укуталась в шерстяную шаль. Ночь вдруг стала казаться ей промозглой и мрачной, ей хотелось снова ощутить его крепкие объятья, увидеть улыбку, глаза...
— А, черт, — она тряхнула головой, пытаясь отогнать назойливые мысли. В конце концов, она же ведьма! Наверное, лучшая из всех ныне живущих, а ведьмы не верят ни в любовь, ни, тем более, в материнство — уж у нее хватило времени убедиться в бесполезности человеческих чувств.
Альма огляделась. У нее появилось смутное ощущение, что за ней наблюдают. Она на мгновение закрыла глаза и проверила каждый сантиметр на присутствие других ведьм или людей, но ничего не нашла. Значит, показалось.
В голове что-то тихо тренькнуло, словно звоночек, оповещающий о приходе посетителей.
Или нет?
Она принюхалась, в ноздри хлынул едва заметный запах Тома. Нет, и быть не может!
Альма приложила к щеке конец шали и усмехнулась. Сентиментальная баба! Думала, что он, может быть, сейчас здесь, а сама совсем забыла про подаренную им шаль!
Помнится, он специально для нее три часа торговался с иностранным купцом, пока у того слюна изо рта не пошла от злости! Выторговал-таки, и сразу же помчался к ней с подарком.
Ее лицо расплылось в теплой — и редкой — улыбке, но та сразу же растаяла. Пусть нескоро, но он все равно все узнает и возненавидит ее до самой смерти, и она этого заслуживает. Больше не будет подарков, объятий и улыбок, только ненависть. И Альма со страхом ждала этого дня, а особенно того, что он сможет с ней сделать.
Она поежилась. В такую ночь поможет только мужская ласка.
Альма вернулась в дом и легко подняла тяжелую крышку подвала. Изнутри дохнуло пылью и старостью, а вход закрывала толстая и прочная паутина. Сюда она специально запустила несколько тарантулов, так сказать, для безопасности, хотя мало кто из обычных людей решится лезть в подвал к ведьме.
Ступеньки заскрипели. Она оказалась в полной тьме, но ее глаза прекрасно различали каждую деталь, вплоть до маленькой трещины в половицах — еще один плюс в жизни ведьм.
— Кто там? — раздался во тьме сдавленный женский голос. — Выпустите меня! Пожалуйста! Я ведь ничего не сделала, почему вы меня здесь держите? Мой муж...
— Тихо! — она пошевелила пальцем, лишая женщину дара речи. — Плохо выглядишь, Мари. Видимо, возраст все же дает знать о себе, хоть я и пытаюсь поддерживать твою молодость своей магией.
Ничего, только мычание в ответ.
Альма подошла к сгорбленной в клетке женщине, вцепившейся дрожащими руками в железные прутья, и присела рядом.
Ведьма протянула к ней руки.
— Ну-ну, не упрямься, Мари! — проворчала Альма, когда женщина испуганно отшатнулась. — Я вовсе не собиралась тебя мучить, всего лишь отрезать один локон, всего один. Обещаю.
Она дотронулась до грязных волос узницы и ногтем срезала с них один засаленный клок.
— Надо бы тебе помыться... Но я тебя не выпущу, уж извини.
Альма грустно вздохнула, ее вдруг потянуло на исповедь.
— Знаешь, он ведь ушел навсегда, — начала она. — Мой сын, моя кровь и плоть. Наследие, гордость... — она задумалась. — И, я думаю, он больше никогда не вернется, потому что узнает, кто он такой, и кто такая я. Не сомневаюсь, захочет убить, поэтому и не вернется. Чтобы сдержаться. Уж я-то его знаю. Может, он и думать боится об убийстве, но оно у него в крови. Я еще помню Безымянных...
Ведьма замолчала, слушая, как тихо хнычет женщина, лишенная голоса.
— А твой муж плохо с ним обращался, — после долгой паузы продолжила она. — Так плохо, что пару раз я хотела забрать его, признаться. Но нельзя. Он должен учиться, бороться за жизнь, расти и становиться сильнее, но для этого необходимо страдать. Ничего уж не поделаешь, мое наследие должно остаться в истории любой ценой, пусть даже такой страшной. Я уверена: он станет великим, если не величайшим! — ее голос наполнился гордостью. — И не без твоей помощи, Мари. Ведь ты меня помнишь, да?
Глухое мычание.
— Но я все равно страдаю, — Альма откинула волосы назад и промокнула рукавами халата проступившие слезы. — Понимаешь, когда он узнает... возненавидит, и я его больше никогда не увижу. Никогда! Иногда я задаю себе вопрос: "Какого черта я делаю, он ведь мой сын! Мой сын! Я не должна его отдавать!". Но, черт меня побери, так надо. Он должен жить, пусть и в постоянной ненависти к матери и с именем, не достойным его. Он поступил плохо, не исполнив твою — извиняюсь, мою — последнюю волю, ты так не думаешь?
Она накрутила локон на указательный палец и задумалась.
— Как думаешь, не наведаться ли мне в твоем облике к твоему пьяному муженьку-садисту, а? В конце концов, удалось же мне проделать этот фокус при родах, только пришлось потом из гроба выбираться, грязи — просто жуть. Пусть думает, что это просто хороший сон, — она вдруг ухмыльнулась. — А потом я с ним разделаюсь за всю боль, которую он причинил моему сыну. А, Мари? Потом же можно приступить к остальным, они тоже его не приняли. Как будто чуяли своими гнилыми сердцами, кто растет у них под носом...
Ее все еще не покидало смутное ощущение присутствия Тома.
* * *
Я открыл глаза. Сердце глухо билось в груди, разгоняя по венам бурлящую кровь. Я задыхался, но вовсе не от выпитого зелья, а от ярости и бессильной злобы.
Я перевалился на правый бок, упал на землю, стал судорожно заглатывать ртом воздух. Сердце стучало медленно, размеренно и вдруг на одно мгновение замерло, застыло, словно время внезапно остановилось, но лишь на краткий миг. И за этот миг до меня, наконец, дошла вся правда.
Перед глазами мелькали силуэты, в ушах слышались ничего не значащие для меня голоса. Словно под действием сильного наркотика, я поднялся на ноги, обессиленно побрел в сторону огромного черного котла, державшегося на трех толстых железных прутьях, и сжимал кулаки так крепко, что кровь стала струиться по пальцам и капать на траву, превращаясь в алые следы на земле.
Все тело дрожало от гнева, из глаз вдруг прыснули слезы, но я даже не старался их сдерживать. Я закричал так громко, как только мог, и со всех сил пнул ногой дьявольский котел. Тот дрогнул, прутья заскрипели, впиваясь зубьями в рыхлую почву, котел накренился и с грохотом свалился, заливая своим содержимым все вокруг.
Зелье зашипело, поверхность его пузырилась, а пахнущая смертью и мертвечиной жижа продолжала сантиметр за сантиметром отвоевывать себе место, уничтожая под собой все живое.
Ну и пусть!
Я запнулся, стирая со щек слезы, и посмотрел под ноги. Меч. Как он тут оказался?
Плевать!
Я схватил его, стиснул в ладони, так что костяшки пальцев побелели под кожей, и стал рубить все, что попадалось на пути, начиная от высоких стеблей полевых цветов и заканчивая толстыми железными прутьями, на которые крепились палатки.
Рукоять клинка дрожала, словно ощущая всю мою ярость, и нетерпеливо кидалась в бой, а лезвие с легкостью ножа для масла разрубало все подряд.
Я еще раз крикнул и перевернул тяжелый дубовый стол, опрокидывая на землю чашки, склянки и стеклянные сосуды, которые с грохотом стали разбиваться под собственным весом.
Я размахнулся и засадил лезвие клинка глубоко в столешницу, но когда попытался его вынуть, то ничего не вышло. Тогда я еще раз, вкладывая в удар всю силу и злость, пнул ни в чем не повинную деревянную ножку и сплюнул, валясь с ног.
