Проклятая

— Дух, что ты со мной сделал?!

— Сделала, — прошептала я. — Не пытайся. Ты... не сможешь... меня... убить. Более того, если... я вдруг... умру, умрёшь... и ты.

Монах смерил меня растерянным взглядом и вдруг протянул руку. Я изумлённо уставилась на неё.

— Правильно я понял, в моих интересах сделать так, чтобы ты пока жил?

Я поморщилась от головной боли.

— Наверное.

— Ну ты и дрянь, — вздохнул монах, дёргая меня за руку. — Это не может быть навсегда.

— Тебе... хватит, — голова закружилась, и я, вместо того чтобы встать ровно, рухнула, упав клирику на колени. Кажется, целую минуту ничего не происходило, потом меня неожиданно бережно опустили в свободное кресло.

— Ты удивительно безмозглый дух, — с чувством сообщил монах. — Твои слуги принесут нам сегодня поесть? Кормить тебя этим явно невозможно.

Я посмотрела на тухлую еду.

— Кормить...меня?

— Ну конечно, — хмыкнул монах. — Чтобы тебя убить, я должен освободиться от твоего проклятья. Ты сейчас точно никого расколдовать не сможешь, дух, твоё тело слишком слабо. Поэтому давай, приходи в себя, а потом мы ещё потолкуем.

Я хлопала глазами, ровным счётом не понимая, о чём он говорит.

А духи тем временем унесли испорченную еду и заново накрыли стол.

Голова кружилась адски и всё, что я помню: как бездумно открывала рот, когда клирик, морщась и глумливо улыбаясь, подносил очередную ложку, кажется, пюре, и бормотал:

— Давай, девочка. Это за маму... это за папу...

А после зачем-то направился в мой кабинет. Конечно же, не смог выйти из спальни. Поморщился:

— У тебя есть сонное зелье, дух?

Я обессиленно кивнула.

— Тогда прикажи принести.

Я машинально махнула рукой и только потом спросила:

— Зачем?

— Твоему телу, дух, надо выспаться, — отозвался монах, снова осматривая спальню. — По меньшей мере.

— Прекрати... называть... меня... духом, — шепнула я.

Мне под нос сунули бокал с зельем.

— Почему? Ты дух, занявший это несчастное, истощённое тело. Бедная девочка, эта Алисия, — произнёс где-то рядом монах.

— Алисия... это...я, — шепнула я, проваливаясь в чёрную-чёрную бездну сна.

Ответил мне что-то монах или нет — я уже не разобрала.

Мне снился Максимилиан. Он вернулся в Утёс, мой отец не казнил его. Да, Максимилиан вернулся, чтобы забрать меня. Я уехала в его страну, к сказочным садам и водопадом. Мы выросли вместе, и на празднике моего совершеннолетия Макс сделал мне предложение руки и сердца. У отца к тому времени давно родился наследник, мой брат, и я вольна была выйти замуж за Максимилиана, тем более что его отец и мой стали союзниками. Нам устроили чудесную свадьбу — в долине водопадов, под звёздным небом и сияющей луной. В конце празднества Максимилиан надел мне на палец кольцо и наклонился поцеловать. Я, улыбаясь, закрыла глаза и протянула к нему руки... Но поймала только пустоту. Удивлённая, я открыла глаза... и задохнулась от ужаса. Повсюду вокруг меня лежали трупы. И Максимилиан смотрел на меня пустыми глазницами мертвеца...

Я проснулась, крича его имя и обливаясь слезами.

В малюсенькое окошко-щель проникал неяркий утренний свет. Юноша-монах сидел у раззявленной пасти камина и смотрел на меня расширенными от удивления, а может, и ужаса глазами.

Я ответила ему сердитым взглядом.

— Почему ты ещё не сдох?

Он усмехнулся.

— И тебе с добрым утром. Странно, мне казалось, одержимым не снятся кошмары. Или у тебя слишком тесная связь с телом, дух?

Я села на кровати и потёрла глаза, заодно и стирая слёзы.

— Почему ты всё время называешь меня духом? У меня есть имя. Алисия.

— Это имя девочки, чьё тело ты используешь. У тебя нет имени, дух, — убеждённо сообщил монах и подул на скрещенные пальцы. Из его рта вырвалось облачко пара.

Я плотнее закуталась в одеяло.

— Я не дух. Я...

Чудовище, ведьма, убийца...

— Ты одержимая, — отозвался монах. — Дух, занявший чужое тело. Ты должен быть изгнан обратно в ад.

Я нахмурилась.

— Мечом? А как же тело?

— Тело ничто без души, — монах принялся растирать руки. — А душа бедной девочки на Небесах.

Я не выдержала и хрипло засмеялась.

— Ты что, правда, веришь в этот бред?

Монах промолчал, лишь сильнее стал растирать руки.

Я поёжилась и выдохнула вместе с облачком пара:

— Здесь так холодно... Почему?

— Потому что твои слуги не додумались принести дрова для огня, — ответил монах.

Я махнула рукой, отдавая приказ, и, оглядывая клирика с головы до ног, тихо произнесла:

— Ты замёрз.

Он промолчал, и я кинула ему одно из моих одеял.

Юноша поймал его. Перевёл удивлённый взгляд на меня и вскинул брови.

— Должен признать, ты очень странный дух.

— А ты странный клирик, — пожала плечами я.

Юноша поморщился.

— Клирик? Не называй меня так.

— Почему? — фыркнула я. — Ты же называешь меня духом.

Монах усмехнулся и стал наблюдать, как сами собой складываются дрова в камине и из маленькой яркой искорки вырастает лепесток огня...

Я тоже потянулась поближе к теплу — выбралась из кокона одеял, шагнула к камину...

Юноша поморщился, когда я оказалась рядом.

— Знаешь... Тебе, правда, не мешало бы помыться.

Я замерла. И мне, которой больше года, а, может, и двух было плевать на свой внешний вид, вдруг стало ужасно стыдно перед этим святошей.

Господи, как я, принцесса Алисия, могла так опуститься, что какой-то монах, сидя рядом со мной, морщит нос от моего вида... и... запаха?!

Ужас.

Монах снова вскинул брови, когда я, отдав приказ духам, попыталась встать. Неожиданно подал мне руку, помог. И медленно повёл к двери.

— У тебя манеры, как у рыцаря, — борясь с головокружением, выдохнула я.

— К твоему сведению, дух, я рыцарь, — прошипел монах и локоть, за который я держалась, дрогнул.

— Серьёзно? — хихикнула я — звук очень странный получился, больше на кашель похожий. — Ты же монах.

— Одно другому не мешает, — отозвался он. — Я рыцарь ордена Святого Креста. Хотя тебе это, дух, знать необязательно.

— Надоел ты с этим "духом", — простонала я и выпустила его локоть. — Я прикажу подать завтрак в столовую... тут где-то же должна быть столовая.

Монах поджал губы, пряча улыбку.

— Я её здесь не видел.

Я моргнула и тихо пробурчала под нос:

— До чего неуютный замок!

Юноша хмыкнул.

— О да. Особенно кости моих братьев на воротах. Весьма неуютно.

Я медленно выдохнула:

— Пошёл вон, — и махнула духам. Они моментально утащили монаха обратно в спальню. Впрочем, он не сопротивлялся.

А я приказала набрать мне ванну. Хотя для начала её, похоже, требовалось откуда-то (да хоть из ближайшего города) принести.

Всё время было очень холодно. Дикий, жуткий мороз — как я раньше его не замечала? И очень мерзкий свист сквозняков — от него мурашки ползли по телу.

Как я могу жить в этом ужасном здании?

Никакого удовольствия от принятия ванны я не получила, хотя раньше мне это очень нравилось. Пусть мои слуги и постарались — масла, минеральная вода, плавающие цветы... Но ощущение было такое, будто я моюсь на вершине горы у всех на виду — ванна стояла посредине громадного сумрачного зала и духи (или сквозняки?) со свистом проносились мимо, заставляя нырять в тёплую воду чуть не с головой в поисках тепла.

Но пахнуть я стала точно лучше. И волосы не мешало бы прибрать... мои длинные золотые волосы...

Духи принесли очередное глухое платье. Я заставила их найти другое, цветное. У меня уже в глазах всё плыло от чёрного и серого цвета. Какое убожество, да и чёрный мне ведь совсем не идёт...

Как я могла так опуститься?!

Когда я вошла в спальню, на ходу заплетая косу, монах (рыцарь? ха, так я и поверила!) сидел у горящего камина, задумчиво глядя в огонь. Моё появление его нисколько не побеспокоило — клирик даже головы не повернул.

Я поджала губы и села на кровать, ёжась от холода. Даже в спальне сквозняки завывали как на заснеженной поляне зимней ночью.

— Прикажешь подать завтрак? — буднично спросил монах.

Я нахмурилась, но махнула рукой. А клирик, не удостоив меня и взглядом, завороженно смотрел на танцующие лепестки огня.

А я смотрела на него. Его молодость кидалась в глаза и раньше. Но на то, как мягко тёмные мелкие кудри спадают на плечи, я внимания не обратила. На острые, резкие черты — тоже. Странно, на женском лице это было бы очень некрасиво, грубо даже. У этого же святоши всё складывалось очень гармонично — правильный нос, губы, тёмные глаза. Неудивительно, что он не девственник — девушки, должно быть, поклоняются этому чарующему взгляду так же, как этот клирик своему богу. Хотя он монах... должен, наверное, соблюдать целибат? Как у них это называется... воздержание? Интере-е-есно, неужели не нашлось ни одной, что запала бы этому святоше в душу... кроме Богоматери, конечно?

— Намного лучше, — пробормотал монах.

Я вздрогнула.

— Что?

— Запах, — точёные губы клирика дёрнулись, складываясь в кривую усмешку. — Сандал, кажется?

Я промолчала, и клирик наконец-то обернулся. Кажется, он собирался что-то сказать: уже и рот открыть успел. И так и остался с открытым ртом.

Я терпела его взгляд целую минуту. Потом не выдержала:

— В чём дело?

Клирик моргнул. Выражение ироничного равнодушия сменилось глубоким изумлением, словно у меня вдруг отросли крылья, а к затылку приклеился нимб.

Я отвела взгляд. Увидела спешащих духов с завтраком. Указала им на стоящий у окна (если эта бойница заслуживает такого громкого названия) стол. Снова повернулась к монаху. И содрогнулась. В его взгляде сиял тот же огонёк, что и у принца Алого Водопада Армэля когда-то. И, чуть позже (и слабее) у Рауля.

— Прекрати!

— Что? — монах тоже вздрогнул. Снова моргнул и принялся тереть глаза, точно только что проснулся. — Что...

— Этот взгляд, — отозвалась я хмуро. — Не смотри на меня так больше.

— Как? — бросил монах. Фальшиво насквозь — он весь выглядел так, будто цеплялся за сползающую маску равнодушия, но не как не мог прицепить её обратно на место.

Я велела духам подвинуть стол к кровати, закуталась в одеяло и не выдержала, схватила с предложенного слугами блюда пирожное.

— Не знаю. Так. Можешь на меня вообще не смотреть.

Монах хмыкнул и очень по-светски манерно налил в маленькую кружечку чай. А потом, наклонившись (и старательно пряча румянец), зачем-то сказал:

— Ну да. Обычно духи не любят, когда на них смотрят.

Серьёзно? Вот бы спросить об этом моих слуг. Думаю, им всё равно.

На меня напало сентиментальное настроение. Наверное, это из-за того, что я долго ни с кем не разговаривала. И я — чего ради? — стала вдаваться в подробности:

— Не знаю насчёт духов, но мне просто не нравится... знаешь, на меня так однажды смотрел один принц в замке с водопадами. Он был братом моего друга...

Под конец истории монах глядел на меня, не отрываясь, с каким-то странным (но уже неопасным) выражением. Наверное, это и называется "праведный гнев".

— И он посмел к тебе прикоснуться?! — выдохнул клирик. Хотя я вообще-то и так рассказала, как именно Армэль посмел ко мне...хм... прикоснуться. — Нет... Это не может быть правдой. Ты лжёшь, злобный дух. Я тебе не верю!

Я отправила в рот последнее пирожное. И благодушно огрызнулась:

— Да плевала я, веришь ты мне или нет. Я просто объяснила.

Монах молча отвернулся и снова принялся смотреть в огонь. Я приказала духам прибраться, а сама растянулась на кровати, переводя взгляд то на монаха, то на пламя. И то и другое было очень даже симпатично.

— Как тебя зовут?

— Ты собиралась принести меня в жертву. Зачем тебе моё имя? — откликнулся клирик.

Я усмехнулась.

— И правда.

Странно, но вид юноши у камина действовал удивительно успокаивающе. Я почти попросила клирика пересесть чуточку правее... для красоты картины. Или левее — поближе ко мне. Наверное, мне бы понравилось спать, держась за его руку — как когда-то с Максимилианом. Хоть монах мне и враг, но...

Ну и что? Весь мир мне враг. Что теперь, за руку не держаться?

Но я заснула раньше, чем попросила. И напоследок услышала:

— Александр. Меня зовут Александр.

И странно, но я впервые за долгое-долгое время не видела кошмаров. И ещё было так тепло... Мне снилось что-то, конечно. Совершенно точно я видела Максимилиана: он, как и всегда лежал рядом, на моей кровати. Но ближе, чем обычно. И ещё именно его тепло, его дыхание, его резковатый, но приятный запах дарили покой, сонный, сладкий покой. Не хотелось двигаться, а уж тем более вставать. У меня же здесь вечная ночь, так почему бы не поспать... В тепле...

Я вскрикнула, сообразив, что всё это не сон, а вместо Максимилиана на кровати лежит этот... монах. Спит... рядом со мной...

— Да как ты посмел?! — взвизгнула я, толкая его (для вящего пробуждения) к краю кровати.

Монах вскинулся спросонья и свалился на пол. Уставился на меня громадными от изумления глазами — будто это я его в постель к себе уложила.

— Д-д-да к-к-какой из тебя р-р-рыцарь! — проблеяла я, заворачиваясь в одеяло, только сейчас заметив, что огонь в камине погас. — Как ты...!

— Прости, — хриплым ото сна голосом отозвался монах, отползая подальше от кровати. И правильно, а то мало ли — я ещё подушками швыряться начну. — Я не думал, что засну. Просто было очень холодно...

Я тебе что, грелка, твою... божью матерь?!

И на жалость ведь давит.

Я поджала губы и вслух велела духам поддерживать огонь в камине постоянно.

Избегая моего взгляда, монах уселся поближе к огню и выдавил:

— Спасибо.

Какие слова знаем, а!

Я швырнула ему одеяло.

— Не смей. Даже приближаться ко мне смей, святоша.

И улеглась снова.

— Нужна ты мне, — буркнул монах, укутавшись в одеяло.

Я хмыкнула и отвернулась.

Но сон больше не был таким тёплым.

Я отметила это — а также и то, в присутствии монаха чувствовала себя на удивление спокойно. Как никогда не бывало, если я оставалась наедине с духами, вообще-то моими верными слугами, а уж никак не врагами.

Жажда жизни потихоньку ко мне возвращалась.

Наверное, это потому, что со мной рядом снова кто-то был. Пусть и против воли. И даже когда я переселила монаха в другую комнату (ну не будет же он вечно спать в моей спальне!), странное чувство покоя не уходило. Я вновь взялась за свитки — с утроенной силой. И удивительное дело — чёрная магия почему-то перестала казаться привлекательной. И мысль взять кровь у святоши вызывала скорее оторопь, чем радостное предвкушение.

Вот почему, а?

А монах... думаете, он безвылазно сидел у себя в комнате? Щас! Облазил весь мой замок (в который уже раз, интересно?) и взял за обыкновение ужинать вместе со мной. То есть я обычно читала свиток и кусала очередное пирожное, а этот чудик делал всё, чтобы меня отвлечь. Ему, видите ли, было скучно. Молился бы себе — я бы ему даже иконостас нарядила (или что там у них?). Но нет, глубинный смысл был именно достать меня. И посильнее, посильнее.