Как Веприк, сын Тетери, маманю спасал

— Пустите! — потребовал греческий гость. — Так не честно! Я хочу с горки кататься!

— Нет! Мы не наигрались! — упорствовали мужики.

— Ребята! — раздались веселые крики. — Глядите: грека мучают! Не робей, Фудя, мы тебя освободим!

— Ах, мучители, что придумали: поймали человека и хоровод вокруг него водят!

— Ха-ха-ха!

— Наших бьют!

— Вообще-то, наши грека бьют, — поправил кто-то, — но это ничего, мы этим нашим все равно сейчас покажем где раки зимуют!

— Ага! Защитим, ребятушки, землю грецкую!

— Надо говорить "греческую"! — крикнул Фукидид, подпрыгивая вверх, чтобы его было видно в хороводе. — Грецкие только орехи бывают.

— Во-во! Встанем на защиту народа греческого!

— А Добриле дадим на грецкие орехи!

— Ха-ха-ха!

— Снежками их, ребята!

Град снежных комьев обрушился на бортников и заодно на Фукидида и они принялись отбиваться, кидаясь снегом и спихивая вниз каждого, кто влезал к ним на горку. Битва разгорелась не на шутку. Бобрецу сломали его палку, а журавлиной головой он кинул в кого-то вместо снежка. Дедушка Любимыч получил снежком в глаз и на этом месте у него начал набухать здоровенный синяк. Веприку натолкали снега за шиворот. Фукидиду заехали по носу, а Матрену скатили на врагов с горки, как бревно. Хохот и крики стояли такие, что кроме них ничего не было слышно.

— Вепря, гляди, летит кто-то, говорю! — в который раз закричал Веприку Добрило.

"Кто еще там летит? — с раздражением подумал мальчик. — Чего он ко мне пристал?.. Где же Горыныч? Появится ли?.. Как летит?! Где?!"

Уже некоторые березовцы задирали головы, пытаясь разглядеть длинную тень вдали на белесом зимнем небе, которая летела в их сторону, противно извиваясь. В меркнущем свете самого короткого дня в году березовцам стал виден давний их враг — Змей Горыныч, который летает по всему свету и крадет красных девиц, а у самого в глазу камень Маргарит, куда глянет — все огнем горит. Длинный и противный, как гадюка, он хлопал серыми неимоверными крыльями, а его черное туловище отливало темной синевой. Три гладкие змеиные головы рыскали жадными глазами по сторонам. Еще змей имел две когтистые лапы, которые во время полета поджимал под себя, а за ними плескался в воздухе бесконечный хвост. Таким увидели змея березовцы, пока он парил вдалеке, потому что вблизи рассмотреть целиком его было невозможно из-за огромного размера.

— Змей! — завопили наконец люди и в панике побежали кто куда. — Опять летит чудище поганое!

— Что-то часто он к нам. Может, мимо?

Но летучий гад приближался и уже можно было рассмотреть костяные хохолки на каждой голове.

— Боги! — вскричал Фукидид. — Дракон летит! Бежим!

Бортники, не сговариваясь, дружно ухватили грека за руки, не дав и шагу ступить. С высоты Горынычу открылось такое зрелище, что он чуть на землю не свалился от удивления: на опустевшем пригорке осталась разряженная девица, видимо та самая, о которой пелось в песне, трепыхаясь в мускулистых руках растрепанной красной козы без ушей и кота с дырой на заднем месте. Юная красавица крутилась, кусалась и била мучителей ногами.

— А! Коварные дикари! — вопил Фукидид. — Вот он, ваш ужасный план! О, я добрый наивный грек в безжалостных руках русских злодеев!

— Прости меня, дяденька Фукидид, — кричал Веприк со слезами, пытаясь обнять своего никейского друга. — Это я придумал на тебя змея приманить!

Грек, рванувшись с негреческой силой, вывалился из рук русских злодеев, стряхнул с себя Веприка и бегом бросился прочь. За ним вдогонку понесся весь хоровод, а по воздуху их нагонял Змей Горыныч. Он выпустил вперед страшные лапы и хотел уже схватить грека, но хитрый Фукидид с разгона бросился плашмя на землю и змеевы когти пронеслись над ним, задев и повалив нескольких преследователей.

— Что ж ты делаешь, Фудя?! — обиженно крикнул Добрило, поднимаясь с земли, охая и потирая ушибленный бок.

— Что я делаю?! — возмутился грек возобновляя свой неистовый бег. — Вы меня хотите змею отдать — и на меня же еще и обижаетесь?!

Промахнувшийся Горыныч совершал в воздухе поворот, заново прицеливаясь к своей жертве. Его крылья гоняли воздух с такой силой, что под ним поднялся целый снежный буран. Хвост чудовища то и дело касался земли, оставляя в снегу темные грязные борозды, так низко зверь летел. Не успел он сомкнуть на Фукидиде когти, как тот нырнул животом на чьи-то санки и унесся вниз с горы, правя к березовой роще. Змей ткнулся головами в снег и чуть не сломал одну шею. Разгневанный, он поднялся повыше и выпустил длинную струю огня в сторону рощи, так что некоторые деревья запылали. Неожиданно из рощи на пригорок хлынула толпа народа, прятавшегося там от чудовища. Фукидид замешался в этой толпе и исчез.

Змей с размаху приземлился перед березовцами и, злобно таращась на них шестью круглыми глазами, сипло потребовал:

— Отдайте красу-девицу, тогда никого не трону.

Его мерзкие головы качались над людьми, как вершины деревьев, и каждая шея была толщиной с деревенский священный дуб. Березовцы с недоумением стали оглядывать друг друга в поисках красы-девицы. Сначала тихонько, а затем все смелее зазвучали голоса протеста:

— С ума вы что ли все посходили? Вот и парни соседские все пристают: красавица да красавица! Ты ж красавицу нашу, Смеянушку, украл уже, забыл что ли?! Кого тебе еще?!

Фукидид в это время скромно стоял на четвереньках в самой гуще толпы. Увидев Веприка он решительно заявил:

— Не смей даже подходить ко мне, коварный маленький дикарь, которого я считал своим другом!

— Дядя Фукидид, — зашептал мальчик, размазывая по лицу снег и слезы. — Я хотел, как лучше! Мы хотели узнать, где дракон живет. Мы сначала думали его сюда заманить и убить, а потом решили послать кого-нибудь в нору змеиную, чтобы весточку оттуда прислал — куда змея его затащит и как туда лететь. Ты же один на мисочках писать умеешь!

— Молчи, злодей! — оборвал его грек.

— Я буду есть вас по одному... нет, лучше — по трое, — пообещал Змей Горыныч. — Пока не доберусь до своей красы-девицы.

— Какой дурак ему сказал, что тут какая-то еще краса-девица живет? — сердито спрашивали в толпе. Добрило с Веприком виновато переглянулись.

— Как бы я вам весточку послал, если летать не умею? — злобно прошептал грек.

— Вот, я голубку принес, если выпустить ее на волю, она сразу домой полетит. Даже из змеиной берлоги дорогу найдет, — и Веприк протянул свою коробочку. — И кору березовую воском натер.

Грек долго смотрел своему маленькому приятелю в лицо и хмурил брови.

— Если вы нас всех потом не спасете, — наконец шепотом сказал он, выхватывая коробочку с голубем, — я тебе оторву твои подлые уши. И брошу на съеденье диким белкам.

Грек повесил себе на шею коробок, сделал шаг вперед, но опять обернулся к Веприку.

— Пойдешь в Киеве на греческий двор, — сказал он. — Найдешь там Креонта. Запомнил?

— Ну так как?! — спросил змей и топнул лапой.

В толпе народа произошло волнение и вперед выступила черноглазая молодая особа с плетеным коробочком на шее, обсыпанная снегом с ног до головы, зато с радужным павлиньим пером, криво торчащим у нее за ухом.

— Э-э-э-эт я! К-красивиссс здешний, — у Фукидида от страха зуб на зуб не попадал, к тому же у него никак не получалось говорить о самом себе в женском роде да еще и писклявым голосом.

— Чего?! — не понял змей. — Я что-то ничего понять не могу, что ты там бормочешь.

— С-с-с... с-с-сись... С-с-сисьняюсь осень, — признался грек.

— То не зоренька ясная? — уточнил змей.

— Я-я-я. Я с-с-самый и ес-с-сть!

— Что ж ты за красавица, если ни одного слова выговорить нормально не можешь? — немного удивленно произнес змей.

— Такая вот красависа! — обиделся Фукидид. — Я тебе на ночь сказки читать не нанимался... лась! Я красавица, на меня любоваться надо! — и он прикрыл платком подбородок, который без бороды у него с непривычки мерз.

— Да на что тут любоваться?! — возмутился Горыныч. — Нос, как огурец!

— На себя посмотри! — посоветовал Фукидид, основательно разозлившись. — А в девушке главное не нос какой-то там, а изящные манеры и умение поддержать разговор!

— Парле ву франсе?(2) — спросила левая голова.

— Уи, месье!(3) — отвечал грек, гордо подбоченившись. — Я говорю на пяти языках и играю на арфе!

— Ого! Берем! — хором воскликнул змей.

Он подпрыгнул в воздух и быстро подхватил в когти несчастного грека. Толкнувшись от поверхности другой ногой и ударив крыльями, дракон взмыл в небо, осыпая на прощание всех зрителей горячими искрами.

— Стой! — что было силы закричал, очнувшись, Веприк. — Где моя мама? Ты украл Смеяну!

— Смеянушка, синеглазая красавица, она больше не ваша забота! — зашипел сверху змей.

Веприк, не помня себя, погрозил чудовищу тощим детским кулачком.

— Мы еще поговорим с тобой, змея поганая! — сказал он.

Горыныч развеселился, все три его головы завертелись от злорадного сиплого смеха, а Фукидид в лапе беспомощно заболтал ногами.

— Ага! — сказал змей. — Поговорим. Приходи, богатырь, и поговорим!

Сказав так, он набрал высоту и поволок Фукидида в свое логово.

(2) Парле ву франсе? = (франц. иск.) Вы говорите по-французски?

(3) Уи, месье! = (франц. иск.) Да, месье!

— — — — — — — — — — — — — 15 ВЕПРИК СОБИРАЕТСЯ В ДОРОГУ

Веприк все ждал и ждал свою голубку: сможет ли выбраться из змеева подземелья? Найдет ли дорогу домой, в Березовку? Осилит ли дальний путь? Маленький охотник подолгу стоял на пригорке возле рощи, откуда смотрел вслед ненавистному Горынычу, потом бежал домой, проверял в гнезде — не вернулась ли уже без него? Ручной голубь, оставшийся один, растерянно кружил над головой, не знал, куда делась подруга.

Веприк ждал-ждал и все равно пропустил долгожданное появление: вышел на шестой день из избушки, а голубка, измученная, сидит, как ни в чем ни бывало посреди двора и снег возле себя клюет. Только что не было — и уже тут. Мальчик подхватил птицу на руки и нашел привязанную к лапкам ленточку из бересты, сплошь усеянную греческими значками. Когда он рассмотрел, чем кора привязана, у него закружилась голова: красные яркие ниточки, как на маманькином платке.

Веприк осторожно снял фукидидово письмо, наклонился и от избытка нахлынувших чувств поцеловал голубку в усталые крылышки. Под перьями, среди пуха, мальчик обнаружил на теле птицы множество песчинок. Он, едва дыша, принялся перебирать перышки и увидел, что в пух на животе и крыльях у голубки набилось мелкого, блестящего песка, белого, почти как снег. На спинке и на крыльях сверху он нашел песок другого цвета — желтый, почти что такой же, как у речки на берегу, но помельче. И на послании Фукидида к воску тоже прилипло несколько песчинок — крупных, угловатых, черных.

Веприк бегом бросился в дом, нашел в сундуке чистое полотенце, положил в него бересту, ниточки, потом, успокаивающе шепча, почистил голубке перышки, стараясь не перемешивать песок, поглядел вокруг себя, соображая, как бы его завернуть, чтобы не рассыпался. Он отрезал три тонких ломтика сала, погрел у печки, чтобы стали мягкими и обвалял каждый в своем песке. Они затвердеют на морозе и песчинки окажутся крепко приклеенными. Потом отдельно завернул ломтики в тряпочки и наконец сложил все свои сокровища в мамкин железный ларец. На душе у него было и тревожно и радостно. И страшно, что опять ничего не выйдет. Даже подташнивало немного от волнения. Он огляделся, соображая, что еще ему пригодится — надо было идти в Киев. Там — греческий двор, где живут чужеземные купцы. Он найдет грека, к которому велел ему сходить Фукидид, тот прочитает голубиное письмо. На глаза ему попалась спящая, разметавшаяся на резной лавке, Дуняшка — вот о ком надо было подумать.

Мальчик решил было попросить тетю Чернаву взять девочку к себе, но вспомнилась ему маленькая толстенькая фигурка на корточках, привязанная за ногу во дворе. Конечно, он и сам запирал Дуньку в избе, чтобы не надо было за ней следить, но такая жалость неожиданно подступила к горлу, что он чуть не расплакался. Девчонка маленькая, без отца, без матери, конечно, кому она нужна — нянчиться с ней.

У Добрилы в семье было много малышни, Веприк подумал, надо попросить их взять Дуняшку — одним больше, одним меньше, не такая уж для них забота. Веприк побежал к бортникам.

У тети Чернавы маленьких детей не было, а тут наоборот — весь двор был занят ребятней, многочисленным потомством медоходов: медоходики мал-мала-меньше. Большинство из них были мальчики, которые, не обнаруживая никаких признаков усталости, лупили друг друга и таскали за волосы. Один только лежал и плакал, упав с забора, а возле него стояла маленькая девочка, показывала ему язык и дразнилась: "Плякса! Плякса!"

"Ну и очень хорошо, — немного неуверенно подумал Веприк. — Дуняшке полезно будет здесь пожить. За себя постоять научится... если жива останется."

Из низкой просторной избы с шумом вывалились бортники, на ходу оживленно о чем-то споря. Первым шел Бобр, смотрел он назад. Споткнувшись об одного из малышей, он свалился наземь, повалив еще несколько детишек. Некоторые остались на ногах, и об них споткнулся шедший следом Бобрец, а оставшихся внучат сшиб Добрило, который накрыл семью своим грузным телом, словно туча набежала. Взрослые и дети плакали, смеялись, ругались, возились, пытались встать на ноги и мешали друг дружке.

— Ты что же под ноги не смотришь? Опять калечишь мне детишек! — заругался Бобрец на Бобра, подбирая с земли одного из малышей.

— А ты что же не своих подбираешь? — сердито спросил Бобр, отбирая ребенка.

— Как же не своих, это же мой Бояшенька, — заявил Бобрец, утягивая ребенка к себе.

— Какой это Бояшенька! Это ж моя Малушенька! — отвечал Бобр, плюнув на ладонь и пытаясь оттереть с детского лица толстый слой грязи.

— Отстаньте от меня, — завопил ребенок. — Я вообще не из ваших, я соседский!

— Вепря! Ты чего? — крикнул Добрило, барахтаясь на внучатах, которые из озорства нарочно теперь мешали деду подняться.

— Не, я так! Ничего! — торопливо ответил Веприк и пошел восвояси. Не смог он решиться оставить маленькую сестренку в этом разбойном приюте.

Тут как раз пришлось ему проходить мимо двора старосты Пелгусия. У Пелгусия была дочь, сама уже старушка. Жили они теперь с мужем вдвоем: дочери жили в другой деревне, а Пелгусия змей утащил. Они были Лешакам дальними родственниками.

— А что? — подумал Веприк обрадованно. — Скучно небось старикам одним-то! Будут на Дуняшку смотреть и радоваться, баловать ее, у печки сушить.

Бабушка Груня была как раз на улице.

— А! — сказала она. — Лешачонок! Плохо без мамки-то? Ох, как плохо... И без тятьки. Говорил ведь мой тятя, чтоб не безобразничали — не послушались. Даже Дунька ваша, озорница какая... Вот оно все, как получилось-то! Ох...

"Ну тебя с твоими охами!" — сердито подумал Веприк и побрел домой.

Он думал о том же — о чем, говоря по совести, подумал в самом начале — Дуняшку надо было брать с собой. Не хотел он ее оставлять, наоставлялся уже. Придумать только надо — как бы это сделать?