Клюнула рыбина, кинулись догонять и рубить-крушить бегущих московитов. И нарвались мягким брюхом на вилы и рожны. Бегство было показушно, на деле все знали куда и что и как, подпустили татар близко и вжарили по ним всей мощью, только и закувыркались кони! Того татарове сгоряча не заметили, что бежали стрельцы уже с дымящимися фитилями!
К огненному бою готовы были, и конница боярская тоже в момент развернулась и с боков резню учинила на Арском поле.
От нежданности такой уже татары побежали, да на их плечах в острог татарский наши ворвались, рубя всех, кто амана не просил! Взяли на следующий же день — некому защищать было — и город Арск, а в нем все припасы, много коней и оружья, да и спину теперь себе прикрыли. За семь ден управились!
Всякое было — и вылазки не прекращались — казанские и из подкопов тайных вылезали и прямо из ворот бросались и всякий раз драка была велия. Но от них отпали все их союзные, остались одни они и силы были не в их ход. К тому же и с Дона казаки пришли царю в помощь, совсем дикие люди...
— Почему? — удивился Паша.
— А у них, бают, вся одежка и шапки птичьими перьями были изукрашены!
Про такое фон Шпицберген только у индейцев слыхал, потому тут же в воображении возник нелепый образ свитского напыщенного казака, всего обшитого с ног до головы цветными перьями и с индейским головным убором поверх папахи, отчего смех пробрал.
Рассказчик понимающе кивнул, хотя вряд ли он видал всяких там команчей, да и оперенных казаков — тоже, наверное, вряд ли. И продолжил про то, что обреченный город долбили огнем с утроенным старанием, а потом взорвали главную мину под стеной...
— Знаю. И Великий царь повелел пушкарям, что мину деяли, поставить и в подкопе, и перед очами государевыми по одинаковой свечке, чтоб знать, когда грянет. И перед царем свеча дотла догорела, а взрыва все не было. И разгневался государь и вопросил — с чего так, на это пушкарь молвил, что на воздухе и вольном ветре свеча быстрее горит, чем подземно — и только то молвил — как грохнуло тяжко, полетели с дымом и землей бревна в небо, а куска стены не стало вовсе — неожиданно велеречиво выдал Пауль то, что давным — давно в детской книжке прочел. И понял, что в его досье еще пометки появились. Даже не понять, хорошо то, или плохо.
Дела казанские тем временем уже шли явно к развязке. В пролом, по засыпанному рву пошли войска на штурм. Ворвались! И воевода Воротынский — тот еще, что отец нашего — просил государя дать повеление на общий штурм. Но царь ему отказал.
— Почему? — удивился Паша.
— На то причины были. Дыра мала, заткнуть легко. И опять государь послов отправил, чтоб сдавались татарове. А они выгнали государева посланника и сказали, что биться будут до конца.
Пауль пожал плечами. После такого странным было и то, что про кровопийство Ивана Грозного говорили и то, что казанцы отказались. Толковал ему как-то оставшийся в далеком будущем с панкреатитом бугуртщик, что в средневековьи были строгие правила сдачи крепостей — и положено было сдаваться сразу, как в стене пролом пробит. Это для любого владыки было оправданием сдачи подчиненными крепости. Это давало некоторые права и перед лицом врага, вызывая некоторую милость его в плане всего лишь трех дней разгула победителей. Такое было очень гуманно — всего три дня веселухи солдатской.
Потому что иначе, по законам того времени — чуть ли не писанным — штурмующие имели полное право вырезать к чертям все живое и разграбить, и сжечь все самым немилосердным образом. Так даже полагалось, чтоб не было искуса другим драться до конца. И теперь — по правилам тогдашним — казанские жители подписали себе смертный приговор, не иначе. Не зря вспомнилось, что татарские нацики требовали отмечать день взятия Казани, как день русского позора и кровавого геноцида. Ну, понятно, с покаянием и выплатой компенсаций. Как положено русским кровавым оккупантам.
— А сколько татаров было в штурмующих войсках царя? — спросил Паштет.
— Да с третью часть, пожалуй — не задумываясь ответил сотник.
Пауль покивал головой, прикидывая, что требовать в таких условиях компенсацию могли бы и те же новгородцы. Которых разгромил тверской князь.
— С чего ж казанские так осмелели?
— Так им царствие небесное было обещано. Обороной руководил уже и не Едигей и не мурзы. Татарский имам Кул Шериф — вот кто был всему голова. Он их и натопорщил своими проповедями, так, что они совсем рехнулись и ума лишились! Сам он был с Крыма, а там все злые.
— Интересное имя — подумал Паша. Прям для американского боевика — крутой шериф, ага. Похоже, что этот баюн и впрямь свою роль отыграл на все сто сорок шесть процентов. Палец в рот этому голове Пауль бы не положил.
— На следующий же день взорвали еще два подкопа, развалили пальбой стены во многих местах, бревенчатые они были и татарове их уже не успевали восстановить. Войска поднялись и пошли. Взяли стены, казанские по сигналу оттянулись вглубь. Часть воев стала по брошенным домам шарить, там богато было. И тут по ним татарове ударили с последним усилием. Кто по домам шарил — тех изрубили, остальные стали назад отходить, трудно в улочках чужих драться. Тогда государь нас, стрельцов в бой послал. Опрокинули татар, свои отступавшие подтянулись собрались, еще войска подошли — начался разгром.
— Кул Шерифа убили?
— Да. Он до последнего с этой их высокой башни кричал, руководил, потом наши его стрельнули и он на виду у всех оттуда сверзился, шмякнулся сначала о крышу мечети, а оттуда уже обземь — любо дорого. И сопротивляться толком казанцы перестали. А уж когда Едигея во дворце брали, так там уж и не бой был, их мурзы что-то не очень рвались в рай немедля попасть, им и на земле недурно живется.
Наместника государь тут же над городом поставил, потому Казань не грабили, да и с татарами глупыми поступил он очень мягко. Мог бы продать в рабство тем же ногаям или азтараканским — они бы купили с радостью. Мог бы просто за все грехи повырезать, как они сами делали со всеми непокорными, а их всего лишь из крепости выселил в посад. На том дело и кончилось. Были еще горячие головы, пытались гадить пару лет, но их повыловили и уже не очень миловали.
— Мда, геноцид от русских оккупантов какой-то убогий вышел, как-то не за что каяться и платить — подумал Паштет. Но и то хорошо, что вместе с Казанью исчезла и казанская украина, дикий фронтир. Одной такой за глаза и за уши хватает. А было бы две Украины?
Ну уж нет — тут с одной-то хлопот полон рот. Хотя тут же прилипла глупая мысль — а сохранись Украина Казанская — кем бы считали себя тамошние протоукры? И как бы они относились к своим братам из Кыюва? Переругались бы, скорее всего, как это у них принято, выясняя степень давности рода и первенства при рождении у Адама, то есть у Евы. Хотя у Евы родился только Каин и Авель, после чего брат брата грохнул. Выходит, все людишки потомство не совсем Адама — а каиниты? Это тогда объясняет, почему человечество так себя ведет дико. Хотя все равно не понятно — рожал-то кто? Откуда-то женщины взялись...
От души немного отлегло, как посмотрел на явно развеселившегося сотника. Ясно — лучше воеводе стало. Ночью-то Паша с каждым взглядом на перепуганного спутника омрачался сам все больше и больше аж до взмокшей на спине рубахи и дрожи в коленках. Особенно потому, что видел, как дрался в бою его компаньон — и в самые пиковые моменты был уверен, четко командовал своими еще и прикрывал его, Пашу. Грамотно и рисково прикрывал.
А когда смелые люди боятся — тут в пору самому трястись. Не стыдно. Да уж, если тут Иван Грозный, то все кошмарно... Или нет?
Хотя даже по только что рассказанной Казанской опупее благостности что-то и раньше не бывало. Пока то, что видел своими глазами Паштет не внушало впечатления ужасного царства ужаса и рабского рабства. То, что ему повезло попасть под каток сефери и сказочная победа было, конечно, адски страшно и кроваво, но то внешний враг напал. Леха в такой же заднице путешествовал, разве что враг иной был.
И для стрелецкого офицера тоже война была привычна.
Так каково оно тут?
Не понять.
Но ведь боится же сотник, что помрет воевода?
Да, боится.
А не должен?
Вот тут надо признать за последнее время взгляд у Паштета изменился сильно.
Глава. Как оценить успех?
Это, знаете ли, очень разные вещи — когда что-то происходит с кем-то, особенно незнакомым и когда — непосредственно с тобой самим. Вот очень кардинальная разница. Смотришь как прикольно в видеоподборке шмякаются на голом льду невезучие пешеходы — и смешно. А когда сам трахнешься задницей об твердый лед хохот совсем не душит.
Комично проваливаются под лед невезучие чудаки и потом вылезают, и ходят врастопыр, потому как мокрые портки вызывают незабываемые ощущения — но сам наберешь, оступившись в лужу, ледяной воды в ботинок — и совсем даже не смешно, вот ни капли. И это в мелочах если смотреть, а что пострашнее если?
Битвы на экране красивые и героичные, чужая смерть — особенно если это не документальный снафф очередных повелителей мира — даже и эмоций сильно не вызовет, но, когда дело касается самого себя — простой мордобой вышибает бурю эмоций и потом еще долго в себя приходишь и руки трясутся.
Паша, поучаствовав в рукопашной чувствовал, что сильно изменился. Даже когда в медведя пальнул — и то какие-то странные и новые ощущения были, а уж когда битва прошла в гуляй-городе — и тем более. Другое дело, что лютая жажда, чугунная усталость мешали ощущать другие чувства и потрепанный организм, еще и контуженный изрядно стал в себя приходить только сейчас.
И от внезапного безделья, да еще и выспавшись — Пауль задумался. Картина мира менялась в ощущениях. Видать для каждого времени и каждого века годна только своя мораль. Смотрел Паша теперь иным взглядом на окружающее. Вся эта лицемерная дипломатически-толерантная шелуха спала с глаз, словно темная повязка.
И потому сейчас он понимал своего спутника. Ведь рискнул офицер серьезно -собой, даже своей жизнью — пригласив к первому в Москве лицу неведомого лекаря из незнаемой страны. Потому еще, что больной воевода не может нормально командовать. Вон Наполеон из-за сраного насморка проиграл самую главную битву всей своей жизни и разгром Ватерлоо повернул историю всего мира. А ну-ка такое сучье вымя Бонапартию в пах? Да он бы до поля боя не доехал.
А от командира — что бы там ни говорили многочисленные умники, собой-то не умеющие руководить — зависит практически все. И сотник сделал то, что был обязан — выручил свое начальство. Головой рискуя. Но тут и сейчас это для людей нормально, они рискуют каждый день. Паша фыркнул тихонько носом, вспомнив, что его дурацкая каска спасла его раз пять и от этого четвертинка оголовья шлема, потеряв заклепки, теперь болтается и жалобно позвякивает. И нелепый ментовский бронежилет тоже спас раз пять, останавливая смертоносную сталь. Это только по особо крупным синякам считая. А если бы не опекали его стрельцы и наемники — так сдох бы точно. Правда, он расплатился за опеку сполна, снося огнем кого только видел. 30 выстрелов за каждый приступ с прорывом — это считай он за взвод мушкетеров отпахал! Эх, жаль, что капсюлей мало взял, грошовая трата была-то! Ну так и лекарств стоило поболе взять. Рассчитывал-то на троих, а тут роту лечи! Но справился же!
И сейчас, похоже выиграл. Рано говорить, старый лекарь предупреждал, что болезни коварны и могут дать осложнение в самый неудобный момент, но все же очень похоже, что кризис миновал и теперь остается только добить хворь, что тоже непросто, но все же легче.
И странная мысль в голову пришла — что он, сейчас рассчитывая и тратя свои ресурсы — что в боеприпасах, что в таблетках поступал как те же воеводы.
Для любой работы нужен инструмент, и для почти любой — расходный материал. И этот инструмент имеет свойство изнашиваться, а расходный материал — расходоваться, как это явствует из его названия.
Так вот, для военачальника — любой страны, при любой власти — люди являются и инструментом, и расходным материалом. Дорогим, трудновосполнимым, но — расходным. И бывают ситуации на войне, когда военачальник не может просто засыпать противника бомбами, снарядами и ракетами, и потому вынужден посылать людей на смерть.
Вот что не понять — никто не обвиняет мясников в том, что они работают мясниками. Наоборот — все кушают мясо (а кто не кушает, тот носит кожаную обувь или еще каким образом пользуется плодами работы мясников).
Работа такая. Тяжелая, но важная и нужная. Необходимая.
Но отрицательный оттенок в названии как бы есть. Вот, к примеру генералов некоторых называют мясниками. С определенно отрицательным смыслом. Хотя работа любого генерала — как работа мясника. Это работа по превращению в холодное мясо, но не животных, а уже людей. И тоже важная, нужная и необходимая, потому как люди — хищные обезьяны и тот, кто не имеет армии и толковых генералов с давних времен показательно ликвидируется как страна и народ.
Другое дело, что хороший генерал мясничит чужих, а у плохого в мясо превращаются свои войска. Но при этом и хороший и плохой — мясники и убийцы по определению их работы. И это относится ко всем генералам. Даже интендантам, которые вроде как войсками и не двигают и артиллерией не руководят.
Ну вот для примера вспомнился Паштету интендант фронта, который не выдал в войска 75 тысяч огнеупорных танкистских комбинезонов и всякое прочее важное имущество. А потом вынужден был при наступлении немцев все сжечь. В том числе, к примеру, огнезащитные комбинезоны для танкистов. И тут остается только гадать — сколько танкистов получило ожоги и умерло или осталось калеками из-за этого. И выходит, что любой генерал и воевода — даже по роду своей работы — мясник и убийца. В особо крупном размере.
Паша не зря изучал историю войны. Примеров было на памяти — хоть отбавляй. Только вот Рокоссовский берег своих солдат, а вражеские мертвецы после боев кучами валялись, хоть под Москвой, хоть в Сталинграде, хоть под Курском и в Белоруссии и в Восточной Пруссии, а генерал Кирпичников наоборот, испугавшись слабого финского десанта, оседлавшего Выборгское шоссе — вместо того, чтобы сбить финский заслон — благо сил у него было раз в десять больше, побежал вместо боя в обход, по жидким лесным тропкам, подарив этим бегством финнам всю технику, включая орудия большого калибра и угробил свою дивизию в ноль. Практически всю. А те, кто попал в плен — подохли на 60%. И их убили голодом и холодом не только финны, но именно генерал, которому их доверила страна. И который сдал своих подчиненных в плен, не воюя вовсе.
Так что любой генерал и любой воевода — убийца. Это их работа и удивляться тому не след. Они — убивают.
