Западники в отличие от славянофилов были склонны к некоторой идеализации европейских общественных отношений и государственных учреждений. В сравнении с николаевской Россией Запад представлялся им миром свободы и прогресса. Если славянофилы в своем большинстве имели хорошее европейское образование и довольно хорошо представляли себе жизнь Западной Европы, то среди западников встречались люди, практически не знающие реального Запада. Наиболее характерным примером в этом отношении может служить один из лидеров западничества Белинский, не знающий европейских языков и мало интересующийся западным миром.
Таким образом, если славянофилы противопоставляли реальному Западу идеализированную Русь, то западники, наоборот, идеализированному Западу противопоставляли реальную Россию. Когда же западники вырывались на Запад и сталкивались лицом к лицу с его реалиями, в их взглядах происходили существенные изменения и они во многом сближались со славянофилами, как это можно было видеть на примере Герцена. А вот у славянофилов посетить древнюю Русь возможности не было. Поэтому их концепции отличались большей последовательностью и неподвижностью.
Пока в московских гостиных шли ожесточенные споры славянофилов и западников, в Петербурге возник кружок петрашевцев. Свое название он получил от имени организатора — чиновника Министерства иностранных дел М.В. Буташевича-Петрашевского. Его любимыми идеями были идеи французских социалистов-утопистов, особенно Ш. Фурье. В середине 1840-х годов Петрашевский начинает формировать вокруг себя кружок единомышленников, и в 1845 г. в его доме по пятницам стали собираться молодые люди, в той или иной степени разделяющие его взгляды. Основную группу петрашевцев составляли писатели, оставившие яркий след в отечественной и даже мировой культуре. Среди них мы встречаем Ф.М. Достоевского и М.Е. Салтыкова-Щедрина, а также менее значительных литераторов — А.Н. Плещеева, А.И. Пальма, С.Ф. Дурова, А.П. Баласогло, Ф-Э. Г. Толля. Были и ученые: политэконом и социолог И.Л. Ястржембский и философ Н.Я. Данилевский — в будущем известный консерватор, автор книги «Россия и Европа». В политическом отношении взгляды петрашевцев не отличались единством. Их спектр был весьма широк и простирался от революционно-радикальных идей (как, например, у Н.А. Спешнева, предлагавшего перейти к нелегальной деятельности, готовить революцию и т. д.) до весьма умеренных и расплывчатых. Петрашевцы не были тайным обществом, их «пятницы» имели, с точки зрения самого Петрашевского, вполне легальный характер частных собраний. Правда, в условиях сороковых годов, особенно начиная с 1848 г., сами собрания такого рода в глазах правительства были нелегальны и определенный вызов со стороны гостеприимного хозяина, привыкшего дразнить власти, здесь, безусловно, присутствовал.
В целом для петрашевцев решение социальных проблем было важнее сугубо политических вопросов. Однако в отличие от европейских социалистов-утопистов, противопоставлявших социальные преобразования политической борьбе, они в условиях российской действительности не могли остаться в стороне от политики. На протяжении четырех лет собрания в доме Петрашевского оставались незаметными для правительства. Когда об этом, благодаря действиям специальных агентов, внедренных в кружок, стало известно Николаю I, царь приказал срочно арестовать всех подозреваемых. Приговор был несоразмерно жесток: 15 человек, включая самого Петрашевского, а также Достоевского, Дурова и других, приговорили к расстрелу, а пятерых к разным срокам каторги. В последний момент, когда приговор уже был произнесен, было объявлено о замене смертной казни каторжными работами и солдатчиной.
С разгромом петрашевцев общественная жизнь в России замирает на целых шесть лет. Белинский незадолго до этого умер, Герцен отправился в эмиграцию, споры западников и славянофилов постепенно затухают. Но вместе с тем в деятельности петрашевцев уже обнаружились некоторые черты новой эпохи. Они во многом предвосхитили шестидесятников с их материалистическими взглядами, установкой на практицизм, стремлением к воплощению идей социальной справедливости на основе широких демократических преобразований общества.
К непрекращающимся гонениям на литературу теперь добавились подозрения против недостаточной строгости цензуры, и для контроля над ней был образован Бутурлинский комитет. Если цензура была подведомственна Министерству просвещения, то Бутурлинский комитет действовал независимо ни от каких государственных учреждений и его власть в сфере культуры была практически безграничной. В журналах и других печатных изданиях запрещалось любое обсуждение общественных и политических проблем, об иностранных книгах нельзя было даже упоминать, чтобы не привлекать к ним внимания. Николай не понимал, что остановка мысли грозит обернуться и оборачивается остановкой всех сфер деятельности государства. Каждая дипломатическая или военная победа порождала в нем ложное и опасное представление о превосходстве русского государственного строя перед европейскими режимами. Он либо действительно не замечал, либо не придавал значения тому, что пока под его бдительным оком Россия пребывает в состоянии покоя и стагнации, Европа быстро движется по пути технического и социального прогресса. Он не понимал, что дорогие его сердцу режимы Габсбургов и Гогенцоллернов представляют собой вчерашний день европейской политики, что охватившую их революционную агонию можно лишь на время ослабить, но уже невозможно вернуть их к полноценному политическому бытию.
Идея развития Николаю была глубоко чужда. Уверенный в божественном происхождении самодержавной власти, он считал ее незыблемой и вечной, а в падении монархических режимов усматривал лишь субъективную слабость монархов и неблагонамеренность их подданных. Какие бы изменения ни происходили вокруг него, он считал все поправимым и обратимым. Такое несовместимое с реформаторской деятельностью сознание и стало главным тормозом задуманных реформ. Другая причина их неудач заключалась в том, что реформирование поручалось людям, которые меньше всего в нем были заинтересованы. Вряд ли это было сознательно, здесь срабатывал скорее инстинкт консерватора. Даже в тех случаях, когда за реформы брались настоящие реформаторы, как, например, Сперанский или Киселев, Николай опять же бессознательно окружал их людьми, которые не мытьем так катаньем сводили их реформаторскую деятельность на нет.
Чувство ответственности и долга Николаю было присуще в высшей степени, но окружающие его чиновники по большей части отличались полнейшей безответственностью и не думали ни о чем, кроме того, как укрепить собственное положение. Николай не был доверчивым и легковерным человеком, и обмануть его было не всегда легко, но на протяжении десятилетий придворными прихлебателями вокруг него ткалась тончайшая паутина лжи и лести. Царь много работал и многое понимал, но и на многое научился закрывать глаза. Воров и лгунов он явно предпочитал «умникам», позволяющим себе иметь свое мнение. Считая, что истина одна, царь полагал, что и мнение должно быть тоже одно и при этом только его. Это в конечном итоге и предопределило не только провал реформ, но и крах всей его системы.
При Николае I центр внешней политики России передвигается на Восток. Чем слабее становилась Османская империя и чем реальнее казалась возможность захвата русскими войсками ее столицы, тем сложнее запутывался клубок интересов европейских держав в этом регионе. Интересы Австрии и Англии в отношении Турции заключались в ее сохранении как слабого государства. Поэтому попытки России под предлогом защиты греков уничтожить Турцию встречали со стороны австрийской и английской дипломатии упорное сопротивление. В 1826 г. британское правительство сумело спровоцировать русско-персидскую войну. Война закончилась победой России и подписанием 10 (22) февраля 1828 г. Туркманчайского мирного договора, по которому Россия получала Эриванское и Нахичеванское ханства. Сразу же после этого началась русско-турецкая война 1828—1829 гг. В августе 1829 г. русские войска подошли вплотную к Стамбулу, и турецкий султан запросил мира. 2 (14) сентября 1829 г. в Адрианополе был подписан мирный договор. Россия получила ряд городов на Черноморском побережье Кавказа. Русские суда могли свободно плавать через Босфор и Дарданеллы. Греция получила автономию, а через полгода стала независимым государством. Адрианопольский мир был встречен европейскими странами с нескрываемой враждебностью. Однако июльская революция во Франции 1830 г. и последовавшее за ней польское восстание на время отвлекли западные страны от восточного вопроса.
Главный свой международный долг Николай теперь видел в реанимации контрреволюционных идей Священного союза. В этом направлении он готов был сотрудничать не только со своим тестем прусским королем, но и с противниками России на востоке — Англией и Австрией. В августе 1832 г. он отправил К. А. Поццо ди Борго в Берлин и Вену для восстановления сотрудничества с Австрией и Пруссией в международных вопросах. Примерно в это же время египетский паша Мухаммед Али восстал против турецкого султана Махмуда II. Это событие Николай поставил в один ряд с европейскими революциями и с готовностью оказал вооруженную помощь султану против его мятежного вассала, отправив в проливы русскую эскадру и высадив 14-тысячный десант на азиатском берегу. В благодарность за помощь царь потребовал от султана закрыть Дарданеллы для прохода военных судов нечерноморских держав (имелись в виду в первую очередь Англия и Франция). Таким образом, Россия становилась единственной господствующей в черноморском бассейне державой. Это пожелание царя было оформлено в специальном договоре, подписанном 26 июня (8 июля) 1833 г. в местечке Ункяр-Искелесси неподалеку от Стамбула.
Однако Николай стремился не столько к господству на Востоке, сколько к политической изоляции Июльской монархии во Франции. С этой целью он привлек к соглашению России, Австрии и Пруссии еще и Англию, и в 1839 г. после нового турецко-египетского конфликта согласился заменить Ункяр-Исклесийский договор четырехсторонним соглашением России, Австрии, Пруссии и Англии. Такое соглашение было подписано в Лондоне в 1840 г., а на следующий 1841 г. была подписана новая лондонская конвенция, провозгласившая принцип нейтрализации проливов.
В 1848 г. в Европе началась новая серия революций. Первой восстала Франция, за ней Пруссия и Австрия. Но уже во второй половине 1848 г. революционная волна пошла на спад. Во Франции и в Германии был восстановлен порядок. Лишь австрийское правительство все еще никак не могло подавить венгерское восстание. Молодой император Франц Иосиф обратился к Николаю за помощью, и тот с полным пониманием откликнулся на его просьбу. Международная обстановка, сложившаяся весной 1849 г., благоприятствовала интервенции. Николай тщательно готовился. Он намеревался провести крупномасштабную карательную акцию, рассчитанную не только на подавление венгерского восстания, но и на устрашение революционных сил во всей Европе. В итоге объединенными усилиями русско-австрийских войск последний очаг европейских революций был погашен. То, что именно Николаю удалось поставить последнюю точку, на первый взгляд усиливало позиции России в международных отношениях. Русского царя славословили все сторонники старых режимов. Его называли «господином Европы», сравнивали с Наполеоном, но все это было лишь призрачное торжество. Никаких реальных дивидендов царь не получил. Двусмысленная репутация «жандарма Европы» внушала большинству европейцев скорее страх, чем уважение. Революционная волна изменила облик Европы, и даже там, где, казалось бы, реакция восторжествовала, старые правительства не могли уже не считаться с новой политической реальностью. Оказавшись перед выбором между верностью союзническому долгу по отношению к России и узко национальными интересами, они в ближайшем будущем предпочтут последние, что и приведет к неожиданной для Николая дипломатической изоляции России накануне Крымской войны.
Крымская война. Аллегория альянса Пьемонта, Франции и Великобритании против России (C) Photo Scala Florence
Крымская или, как ее еще называют, Восточная война — одна из самых необычных войн мировой истории. По своему характеру это была морская мировая война, ведущаяся на Черном, Балтийском, Белом морях и Тихом океане. В ней, пожалуй, впервые решающую роль играло не количество живой силы воюющих сторон, а материальное оснащение армий. Это была война техники и основанной на ней новой стратегии. В Крымской войне столкнулись колониальные интересы крупнейших европейских стран: Англии и Франции, с одной стороны, и России — с другой. Однако при этом если правительства Англии и Франции шли на эту войну ради обеспечения экономических интересов своих финансово-промышленных кругов, то Россия стремилась главным образом к удовлетворению амбиций царизма, бредящего Константинополем еще со времен Екатерины II.
Начиная войну, Николай не только не допускал мысли о возможном столкновении с Европой, но и не задумывался о том, что его страна уже безнадежно отстала от Запада по уровню экономического развития. Его совершенно не беспокоило, и вряд ли вообще было ему известно, что по промышленному производству Россия в 7 раз уступает Франции и в 18 — Англии. Он по-прежнему видел силу армии в количестве солдат и воинской дисциплине. Почти миллионная армия, которой располагала Россия, в новых условиях была для страны скорее обузой, чем защитницей. Плохо обученная, замученная бессмысленной муштрой и палочной дисциплиной, беззастенчиво разграбляемая интендантами и командирами, николаевская армия могла успешно воевать разве что с повстанческими отрядами венгров да с турками, находящимися в еще худшем положении. Противостоять же хорошо обученным и вооруженным компактным европейским армиям она была явно не в состоянии. Примерно такая же ситуация была и на флоте. В техническом отношении он был таким же отсталым, как и все остальное вооружение. Против 454 боевых кораблей союзников, включающих 258 пароходов, Россия могла выставить только 115 судов, включая 24 парохода. Единственное, что могла здесь противопоставить Россия ее противникам — это высокую выучку и сплоченность черноморских моряков.
Началу боевых действий предшествовала мощная дипломатическая подготовка. Очень важно было, какую позицию займут Австрия и Пруссия. Николай, как известно, был в них уверен чуть ли не как в самом себе, и до тех пор, пока их недружественное отношение не обнаружилось в полной мере, рассчитывал на их помощь. Австрия воевать не желала, но собиралась дипломатическими маневрами извлечь из этой войны максимальную для себя пользу. Австрийская дипломатия оказалась перед трудным выбором. С одной стороны, правительство Франца Иосифа было искренне признательно Николаю за разгром венгерского восстания и, не застрахованное от подобных катаклизмов в будущем, хотело бы и дальше рассчитывать на его помощь. С другой стороны, оно еще меньше хотело поссориться с Наполеоном III, угрожавшим ей отторжением Венеции и Ломбардии.
