Парень с голой жопой тем временем приткнул широкую доску к стене сруба, упер ее другим концом в землю, проверил — прочно ли стоит, ловко подтянулся, уселся на доску — и скатился, как с детской горки. Окружавшие этот аттракцион мужики радостно прокричали что-то и подали парню портки и прохоря. И когда он оделся явно с чем-то поздравили — степенно и с достоинством, а он — смущенный и радостный определенно купался в лучах славы.
Паша совершенно не понял смысла сего действия, а сотник и вовсе туда не глядел — так, мазнул взглядом в виде реакции на движение, но совершенно равнодушно.
По мнению фон Шпицбергена — для взрослых мужчин такие катательные забавы были как-то не к лицу. Потому аккуратно спросил своего собеседника — что это было?
Сотник как-то слишком внимательно глянул на Пауля и ответил, как о само собой разумеющемся, что это обычная проверка для столяра-ученика для перевода в подмастерья — дают тупой топор, бревно, надо вытесать из него доску и потом при остальных мастерах поставить ее с уклоном и проехать сверху вниз голой жопой.
— И зачем это? — не понял Пауль.
— Если нет заноз — годен в подмастерья! — ответил собеседник.
И опять замолк, явно считая, что сказал более чем достаточно. Паштет тем временем соображал — как это так? Из бревна одна доска? Ну тупой топор — понятно — работник должен уметь наточить и довести его до нормального состояния, видал Паша, как перед работой топоры мочат в ведре с водой, чтоб дерево разбухло и металл точно с топорища не слетал и еще хитрости были. Но чтоб довести топором доску до полированного практически состояния? И расход какой материала! Хотя с другой стороны — печи тут топить надо все время, так что дров надо много, а бензопилой на чурбачки не распилишь... Нету еще бензопилы. И пилы тоже нет. Зато леса вокруг.
Совсем неожиданно вспомнилось — как Тур Хейердал, готовясь плыть в Полинезию из Южной Америки на плоту из бальсовых деревьев, строго соблюдал все древние методики обработки древесины, и стволы деревьев срубили топорами, а не спилили, как положено нынче. И это их спасло — бальса — очень легкая, пористая и пила растрощив древесину дала бы воде легко пропитать плот — и он бы потоп, что неоднократно на кусках бальсы до плавания и показывали разные доброхоты наглядно. А топоры наоборот закупорили, спрессовали торцы бревен и плот отлично проплыл все положенное расстояние до Полинезии. Тут-то те же песни — тоже древесина прессованная получается на обработанных поверхностях и гниет потому плохо, стоит столетиями в срубах.
Глава 18. Стрелецкий сотник Пятой Барсук, по прозвищу Лисовин.
Странный был этот немчин... И все время удивлял. Это давало неприятное ощущение, словно жилка от мяса в зубах застряла, а не вынуть никак зубочисткой. И понять — что это за человек — не получалось.
Сам командир над сотней стрельцов был бы удивлен тому, насколько его мысли об этом парне совпадали с непонятками того же фанфарона из немцинского начальства — того, что звался Селедкой. Лисовин с немцинами общался много и речь их дурацкую и нелепую понимал вполне неплохо.
И потому смешно ему было, что грозный вояка с рычащей угрожающе фамилией Херинг — в переводе на нормальный русский язык становился Селедкой. И то, что этот хап-атаман так гордится своей начищенной кирасой, в которой по хитро придуманным застежкам сотник узнал морскую венецианскую, про которую — как хитрую новинку — ему рассказывали товарищи — тоже забавляло. Сделана-то эта тяжелая часть доспеха была для того, чтоб воевать на воде, на кораблях — чтоб если в воду свалишься — не тонуть как камень, а мигом расстегнуть на две половины стальную защиту — и выплыть!
Богатая штуковина, но не для суши. И не для пехоты.
Впрочем, Лисовин признавал, что по поведению в бою видно — Селедка повоевал много и как командир — вполне достоин. И потому, надо полагать, тоже людей знал неплохо. Потому и Лисовин удивился, глядя на одежду и обувку лекаря. Так тщательно и аккуратно для богатого боярина могли сшить, а то и для самого царя, видал вблизи одежду такого чина, стежки ровные и одинаковые, один к одному! Но ведь этот лекарь — никак не боярин! Лекарей Лисовин видел очень немного — но твердо понимал — хотя они тоже люди не бедные — но куда им! И так же, как хап-атамана поразила сотника тонкая и прочная кожа на берете с козырьком и особенно китайского шелка подкладка.
Когда немцин упал и уснул под телегой после тяжелого боя — свалилась с его головы эта странная шляпа. И сотник аккуратно пальчиком проверил — несомненно шелк китайский! Нет, трогать шелк где в другом месте не доводилось, но по рассказам он именно такой — скользкий и прохладный. И нитки тончайшие, что не разглядеть глазом.
А стоимости эта ткань была такой, что странно было видеть ее на голове простого мушкатира. Совершенно невместно такое сокровище для иноземного стрельца! А этот парень носит его так, словно это шляпа из соломы! Пропотелое уже и засалившееся. При том Лисовин много раз видал — немцы надевают на головы специальные чепчики под шляпами — чтоб ценную шапку не замусолить. А тем ценным шляпам из сукна в сравнении с этим шелком — грош цена в базарный день!
Оружие и тем более удивило. И даже не само оружие — не из глухомани был Пятой, даже и царское оружие вблизи видал — богаческое и роскошное до умопомрачения. Но такого — ни разу не попадалось. И главное было еще и в том, что самому-то лекарю это чудное ружье было привычно, он не трясся над ним, как любой воин над особо ценным своим имуществом. Как раз вкладыши из бронзы сотника не удивили — своими глазами у воеводы Воротынского видел чудную пищаль малую, одноручную и многозарядную — с проворачивающимся вокруг оси цилиндром, куда эти гильзы и вставялись. Так и боярин, уж на что богач — а с собой эту рушницу так просто не таскал. Берег — ценность же велия.
При этом немцин к своей пищали двуствольной, дивной — явно имел привычку, пользовался ею умело и в любом состоянии — уж настолько-то сотник в воинских умениях разбирался. Даже в последний день осады гуляй-города — уже и ноги не таскал, а как подоспела пора стрелять — бабахал, словно свеж и сыт. Это достигается только долгим опытом и привычкой к оружию. И для лекаря такое умение никак не характерно, что ни думай. И ходит он — не как лекарь, не выступает важно и медлительно, а скорее воинская у него походка.
При том еще и в пушкарях состоит. Опять же разное это совсем — пушкарь — он понятное дело, при пушке. Может и из пищали стрелять, но чтоб так уверенно — вряд ли. Разные это ремесла, очень разные.
Но хоть и ходит не как лекарь — а дал свои пилюли — и можно сказать со смертного одра людей раненых поднял! Не всех, двое померли, прибрал Бог, но остальные-то на поправку пошли! А такого быть не могло — уж что-что, а ранений всяких Пятой видал много и отлично знал — что не жильцы эти раненые. Но ведь выжили же! Пилюли такие к слову никогда раньше Лисовин не видал и пустую обертку от них — тоже. Прозрачная — как стекло и мягкая. И серебристая, словно тоненькая бумажка, но прочная. А и не металл и не стекло — кусочек отрезал и огнем пожег — сгорело!
И оказалось — когда рискнул и доложил воеводе, что такой вот странный медикус обнаружился — то и с упорными головными болями Воротынского справился походя. Как рукой сняло, а бывало мучился боярин по два-три дня. И сучье вымя у другого воеводы вылечил, что опять же никак не понять было — не положено лекарю уподобляться низкому цирюльнику или коновалу — и ножиком человека резать. Разные это специальности и статус иной. Правда отметил про себя сотник, что резал этот немцин явно неуверенно, не его стезя. Но лекарь ни за какие коврижки не стал бы так себя ронять и уподобляться зубодерам презренным.
Да и с ножиком однако этот странный Пауль управлялся, как тать нощной — видано ли дело — ночью спросонья, а прирезал татарина, что его заколоть решил. Да шустро так! И потом — донесли стрельцы — что ножиком своим немцин управляется ловко. И в драке рукопашной вполне себе справлялся, что для лекаря совсем опять же невместно.
Понятно, что видя такие странности велел Пятой своим стрельцам, что поставлены были пушкарей опекать собрать все, что этот лекарь обронит.
Стрельцы постарались на славу. И полученное от них чудное оружие, которое немцин просто бросил словно мусор, как поломалось — удивило еще пуще. Такого изготовления сроду не видел не то, что сотник, а и сам воевода набольший. Тонкая сталь стволов, легкий приклад — а прочный!
При том разумеет Пауль по-русски говорить, хотя и странные словеса вставляет, не понятные никому. Но то такое — многие немцины что на Руси живут могут говорить гладко, хоть и видно, что язык этот не родной им. А у этого определенно немецкий не его.
Сначала было подумал — литвин этот человек, может даже и лазутчик — таких в сброде наемном всегда хватало, злокозненных. Благо мальчишка — слуга его тож с Литвы. Ан нет, обмишурился. Получалось после осторожного опроса, что не разбирается этот лекарь в самых простых вопросах, которые живущий в Литве даже сопляк знает с младенчества. И точно так же — и на Руси всему удивляется.
Увидел Пауль как из гуляй-города крепость получается — и рот от удивления раскрыл, словно он какая-то мордва. Хотя нет, никак не мордва — те уже попривыкли — так они диву давались давным-давно, когда еще Казань брали.
И впору сказать, что Пауль откуда-то из совсем диких мест прибыл, но мешает его одежда и оружие. Такое у диких людей не бывает.
Впору себе голову сломать!
То, что немцин с далекого острова северного — то Пятой уже вызнал. Одно не понятно было — поморы давно на северах живут, знают там все до Груманта — ан с этими сородичами Пауля не встречались никогда. Иностранцев же видали не раз — аж целый корабль помнится во льду нашли — с замерзлыми мертвецами. Но то агличане были.
Совсем уж поразило то, как держался с другими людьми этот странный немцин. Сотник не мог не заметить отсутствия у лекаря особого пиетета перед высокими боярами. Да разумное опасение было, даже страх немного. При том — и уважение. Но держался он с ними — если и не как равный с равными, но без врожденного почитания высоких чинов, что вколачивается в простолюдинов с детства.
Тут Лисовин с досады аж головой помотал — не получалось даже для себя определиться, что именно так его поразило. Чувствовал-то ясно, да словом не сказать.
Немцины старательно показывают почти всегда свое превосходство перед московитами (как они величают москвичей, потому как язык у них во рту прикреплен криво и правильно произнести человеческое слово им, немым, не суразно), есть такое и за спесь их тут все время по носу щелкают. Но там иначе — уж это-то Пятой своими глазами видел — доводилось ему по разным делам бывать в Немецкой слободе в Наливках, что выгорела полностью об прошлый год в татарском пожаре. Так вот немецкая спесь перед видными в Москве начальствующими была сродни той собачьей смелости, когда шавка гордо на прохожего рычит из под ворот, а вылезши на улицу даже и гавкает и вроде как кусить хочет, но стоит только к ней повернуться грозно да с палкой — мигом хвост поджимает и бегом к себе на двор.
Надувная у многих немцинов спесь. Дутая, показушная. А тут словно Пауль этот фон Шпицберген ровней себя считал. И нет, не верно подумалось, это другие немцы считают безо всякого основания, отчего в случае чего мигом пугаются, а этот — он себя чует ровней. Ощущает. Внутренне сам в том уверен. То есть — является. Так на памяти Лисовина с боярами держался аглицкой королевишны посол Ченселлоров, довелось посмотреть недолго. С уважением, но без Страха Божия!
Тут вполне бы посчитать, что просто этот странный тип Пауль — заморский, например, принц. Тогда бы все ясно стало. А нет — и тут сотник совсем терялся в догадках. Потому что насмотрелся — как общается со стрельцами и наемниками этот парень. И тут мысль о прячущемся принце просто помирала сразу, как мышь под сапогом. Пауль и с низкими людьми общался как с равными, что для дворянина — тем паче высокого рода — вообще было невместно никак. Такое в крови уже, с издетства. И как ни притворяйся — а заметно будет, вылезет неминуемо, как шило из мешка, что ты их ниже себя держишь.
Особенно в боевой обстановке, когда вот-вот помереть можно. То и оно, что заметил сотник точно — нет, не притворно общение со служилыми. За равных держит. В придачу — когда повертел немцин саблей подаренной в шатре у мудрого воеводы Воротынского — оба московита сразу поняли — этим оружием лекарь не владеет никак. Впервые в руки взял. А уж оба и сами были горазды в белом оружии и видали много. Тут никаких сомнений — не умеет пришлец саблей работать, не его это!
Тогда и спросил Пятой, улучив момент после бани, у воеводы со всем почтением: 'А не врет ли немцин все? Про баницию на шпагу и про Володимера Темнейшего?'
И мудрый Воротынский, а уж у него глаз-алмаз, ответил задумчиво: 'Не похоже, хоть и странно все это!'
Тут не поспоришь, людей старый воевода насквозь видит, чует ложь сразу.
Ну, одолел в Божьем суде Пауль супротивника, ранив в руку. Так может раненый и вовсе шпагу в руках толком не держал? И была нелепая потасовка двух бесталанных бездарей? Всегда найдется кто-то, кто и похуже самого неумехи дерется. Знавал много таких и по Москве Лисовин, сабля на боку — а держит как достанет — словно баба, сам себя опасается, а взмахнет — хорошо, если по ноге себе не рубанет или свой нос не ссечет или пальцы с другой руки. И на суд Божий по-бабьи вместо себя посылает кого другого. Особенно, что странно, такие никудышники в древних именитых родах водились. Но те и ножиком пороть не сумеют — а этот ловок!
Не понять — хоть тресни!
Одно ясно — держаться надо пока рядом с этим странным лекарем. И Воротынский повелел — в оба глядеть. Так-то Лисовин воеводе дальней родней приходился — седьмой водой на киселе, нашему забору троюродный плетень, как люди метко сказали, и кое — какие тихие, но важные дела выполнял, потому и это поручение принял. Не сказать, что с радостью, но — с привычным Барсуку усердием.
И чем больше присматривал за пришлым — тем непонятнее ему все становилось. Концы с концами ну никак не сходились. Причем во всем и все время!
Когда взялся расплачиваться за лечение своих стрельцов — ясно и воочию понял — странный Пауль понятия не имеет о деньгах.
Поморщился. Не так оно подумалось, как ощущалось, но как правильно-то сказать? Дело-то невиданно, потому как сам гость — что такое деньги и монеты — знает и понимает. И в руках их держать привык.
И торговаться умеет.
Но!
У каждой монеты своя ценность и вес чистого серебра. И это что у православных, что у немцинов, что у басурман татар, да говорят даже и у турок — так. Разные деньги, по-разному друг с другом соотносятся. Главное — понимать — какая монета чего стоит. Какова ее ценность в сравнении с другими. Вот за мерина надо три рубля дать. Можно отсыпать 288 новгородских копеек. Или 576 московских саблинок. А если татарские акче, в которых серебро только поверху тоненьким слоем на медь нанесено, — то втрое больше сыпать надо будет. Да и в плепорции и талеры можно дать или разного достоинства монет собрать, хоть динары или шиллинги — но чтоб в итоге по цене так и вышло равно трем рублям.
