А этот лекарь — не знает соотношения не только русских денег, но и литовских и польских и татарских так же не ведает. Специально для проверки собрал Пятой у своих и у воеводы попросил немцинские монеты — и аглицких немцев и франковских попались — так и в них не разбирался странный лекарь. До того дошло, что дал Пятой немцину — немцинское, а на проверку и в них этот фон Шпицберген не понял ничерта. Ладно, что он готов был и татарские принять, которые старые и теперь уже не в ходу даже в Крыму — то не каждый мушкатер поймет, но из Европы-то деньги все они знают. Серебро везде ходит, всем знакомо!
А без понимания такой жизненно важной вещи человеку просто не прожить — и харчи надо покупать и коню корм и за ночлег на постоялом дворе заплатить... Даст такой неуч цельный рубль, а ему товара на грош взамен хитрованы всучат. И будет он и дальше ртом мух ловить!
И как, спрашивается, этот Пауль попал на войсковой смотр?
Стрельцы с наемниками общались и сотнику доложили — появился сей лекарь у Селедки в роте совсем недавно — вроде как из лесу вышел — без коня и сабли, что важно.
И опять непонятки — сам он говорит, что с Полуночи пришел, а немчины явились с Заката. Пересеклись не так, чтоб далеко отсюда. Но если путь немцев отлично известен — с Варяжского моря и до войскового смотра — то дорожка северного незнакомца только с немчинов ясна.
В придачу — во время погони за татарвой бегущей — сбил себе этот Пауль задницу до кровавых пузырей. Хотя при том — видно, что умеет ездить конно. Не крестьянин, что на лошадку залезает крайне редко. Обучен грамотно. Но — тоже при всем этом умении — ездил явно немного и недалеко. Однако — если он с севера приехал, от Белого моря — путь долгий и задом бы стал такой ездок крепок. И приметен шибко — заметили бы его по дороге многие. Но ведь ни слуху ни духу, пока у немцинов не появился.
А такое быть не может — чтобы не пойми кто по землям Московского государя шлялся сам по себе. Он вдруг раз — и появился. Словно гриб из земли вырос. Но — не морок и к козням нечистых сил вроде не относится — и крестится и молится и воду святую пил без корчей и дыма изо рта, что случилось бы, будь он слугой сатанинской.
И опять же споткнулся разум — и молится непонятно и крестится странно и найденный у него во время обыска крестик совсем не такой как у православных. Но опять же — никак не собачий католик.
Ни то ни се! Не 'бе' не 'ме' не 'кукареку'!
Хотя те, кто одежду фон Пауля мыл и чистил точно подтвердили — купался гость в болоте не так давно и хоть и попытался потом отмыть одежку свою, ан следы остались точные и верные, вплоть до высохшей ряски аж подмышками тегилея.
(Тут Пятой Лисовин передернулся непроизвольно, потому как сам в юности в болотине топкой чуть не погиб, выбрался еле-еле, оставив в трясине шелом, прадедову кольчугу дорогущую и сапоги почти новые. Не любил Барсук болота поэтому! И вспоминать о том не любил, ан вот из-за Пауля этого опять все как вживе перед глазами встало. Липкий леденящий холод, животный ужас, вкус мерзкой жижи во рту и словно руками кто за ноги вглубь тянет! Сотник встряхнулся, отогнал тягостные мысли свои. Не о том думать надо!)
Как и повелел воевода — пока мылись в бане походной — одежду толковые слуги не только почистили и постирали, но и проверили — и только загадок добавилось.
Нашли в тайничке пришитом монеты из чистого золота! Настолько чистого, что подобного ранее не видели. И такие, что ни сам воевода, ни его старый доверенный слуга в золоте понимавший практически все — только глаза округлили и головами покачали. И Барсук, человек тертый и опытный, видевший в своей жизни золото аж несколько раз, чем не каждый и дворянин похвастаться мог — тоже подивился невидали такой — больно уж большие монеты были!
Было от чего а изумление придти. То, что это золотые деньги — бесспорно. По 10 и 15 рублей. Написано по-русски, хоть и странно, то ли ошибки, то ли язык иной. Ну да это не удивительно. И посейчас у москвичей говор иной, чем у псковичей или поморов — своими ушами то слышал. А уж вятичей или ярославских послушать — тем паче. Но это-то еще куда ни шло — ан профиль там был бородатого мужчины, коего поименовали на монете Николаем Вторым — императором и самодержцем Всероссийским!
И год выбит — 1901!
Это же выходит 5179 лет тому назад такая монета отпечатана! Да еще так ровненько, как сейчас и не делают! Тогда тут получается уже Империя была?
Российская?
Еще даже до Древней Римской, о которой только легенды ходят? Это же почти сразу после Сотворения мира выходит! Была мысль у воеводы, что тут может быть немцинский календарь — от Рождества Христова, ан сам же Воротынский себе и возразил — получается еще непонятнее, потому как сейчас у немцинов 1572 год и значит монету только через 329 лет отпечатают!
Причем кругло, ровно, с тончайшей пробивкой рисунка — и гербовый орел двуглавый — хоть и похож на нынешний, но гербов явно на нем поболее изображено и сам он такой — пышный, мощный.
И доспех мягкий глянули — благо от ударов в паре мест швы развалились и оттуда торчали слои мягкой золотистой ткани, которую нож не резал и не протыкал. Не бывает такой тряпки, чтоб перед ножом устояла — а вот она перед глазами!
И сам ножик посмотрели — невзрачный, простенький с виду, а из такой стали — как на боярской лучшей сабле! Крепчайшая! Цены невиданной и ножик становится.
Все куда как стало загадочнее. А когда воевода еще и сапог чужеземный в руки взял — совсем диву дались. Нет, так-то сшит сапог на русский манер, но голенище опять же не пойми из чего — вроде и ткань — а с другой стороны — кожа. Не промокает совсем. Вроде и тонкая — а прочная! Но ножиком таки прокалывается.
А больше всего подметка поразила. Не как у нормальных людей — из слоев кожи, а цельная из чего-то черного, упругого и прочного. Мечта для воина, никакой починки не надо — сразу видно сноса нету!
Поди пойми — что за лекарь — пушкарь...
И так жизнь не простая, впору себе голову сломать и бед вокруг великое множество, а тут еще и это. Загадок назагадывал...
Разумеется, Барсук все себе на ус мотал. Потому как дворянину все важно. Жизнь-то дворянская не простая, только и поворачивайся. А не поспеешь — сразу и каюк и самому барину и его крестьянам, одной веревочкой они связаны.
Из четырех деревень, что Пятому достались от батюшки покойного, коему Царь их пожаловал, две о прошлый год сгорели влоск, сожженые чертовыми крымчаками.
И людей там, хоть и оповестил, чтоб береглись — а только половина осталась, да и еще кузнец пропал — в лесу спохватился уже, где прятались от набеглых крестьяне, что забыл в доме какие-то особо хитрые клещи, кинулся их спасать — так его с посеченными руками и раскроенной головой на пепелище и нашли, не успел обернуться, застигли. А он не дался в полон — вот и убили. На то крымские хорошо заточены, убивать да грабить.
Если б оставался Пятой в поместном ополчении — совсем бы ему гибель, без денег с жалованных деревень, положенных по описи боевых холопов никак не снарядишь конно и оружно и быть лаю и позору великому на войсковом смотре, когда нищебродом притащишься. Повезло, что вовремя успел в стрельцы податься, тут наоборот — жалование Государь платит не худое. Зато учиться все время надо и своих подчиненных учить — и строю и стрельбе, и много чему еще, а для того мало просто знать — понимать надо и самому уметь многое. Зато наглядно убедился — выученная сотня чудеса творит! Как один человек — многорукий, многоглазый и быстрый.
Сравнить ежели с толпой в такое же количество боевых холопов — так сотня воинов втрое больше толку на поле боя даст. И себе на ус намотал Барсук — что говорил пришлый про странный топор двурукий, под названием 'бердыш' и про 'штык-багинет' в память накрепко записал. И про шомпол железный. Сегодня же на кузню сходит, есть там знакомцы. Дорого встанет, ан того стоит. Стрельцам-то такие шомпола давать не имеет смысла, но самому себе — очень даже полезно.
Поморщился Пятой — влезло в голову незвано — ругался аж до матерного лая с соседом-дворянином, лихо облапошил его сосед. На позапрошлый Юрьев день ушел с земли Барсука к нему крепкий крестьянин Мефодий, сын Щучий. И все его имущество Лисовин, скрепя сердце, выпустил до последнего зернышка.
А сын Щучий и впрямь свое прозвище оправдал, потому что изворотливый и сметливый и все себе выгоду искал, неугомонный. Не понравилось ему у нового барина и он на прошлый Юрьев день обратно к Пятому вернулся. Только — гол, как сокол, потому как сосед гнусный имущество Мефодьево не выпустил, а себе оставил. А было его много — имущества — то: два коня, три коровы дойные с телятами, шесть свиней, два бобровых пса, шесть кур, пчёлы в улье. Корец жита, три корца овса, да мягкой рухляди, да сермяга, коса, два топора, сапоги, жернова, даже и сковорода.
Спорили теперь с другим господином о крестьянине, челобитные Пятой писал, дескать: он от одного к другому ушёл, а потом обратно. Заодно об его имуществе, которое господин по-воровски отобрал у этого крестьянина упоминал.
Да два татарских похода больших сильно нарушили ранее стройную и четкую работу по разбору споров, не до того было. А убыток большой — и семья этого щучьего сына голая и босая теперь и работать ему нечем и вообще дворянину неприятно дураком себя чувствовать. А то, что по роду и местничеству сосед повыше Лисовина стоял еще и ухудшало дело. Хотя, прости Господи на дурном слове — дурак дураком был сосед, только хапать умел, да пыль в глаза пускать. Но похвалялся своим умом — де его деревни не спалили — хотя были его земли на отшибье и татары просто не добрались по глухомани-то.
А у Барсука пара деревень — на большой дороге, пока мир — то это польза немалая, а как беда — так первые под набег попадают.
Плюнул в досаде. Не о том надо думать — вот сидит загадка ходячая, глазами лупает. И здесь к слову воевода после грамотки тайной переданной от Воротынского — тоже пришлым очень заинтересовался.
От плевка злого сидевший рядом лекарь встрепенулся, спросил, что де случилось?
Пятой подумал было отшутиться и помалкивать, ан в голову пришло, что вот если поговорить о своих бедах с этим лекарем — то глядишь что и умное присоветует. А нет — ну так интересно бы узнать — а как такие же дворяне поживают у немцина в его стране?
Может быть — как в Литве? Или Польше? Про них-то звестно хорошо.
Слыхал, что похоже, и владелец земель так же должен за свой счет вооружать слуг и вместе с ними идти на войну, как его господин позовет. И зовут такую вооруженную артель — 'копием', из нескольких 'копий' создают хоругвь, а хоругви сливаются в полки. Но там и путаницы много — хватает и таких лыцарей, что являются на сбор сами — голы как соколы, в одиночку — сам с усам. А тоже вроде как — 'копье'. И у богатого, где слуг оружных много — тоже по названию так же, а воинов куда больше. И конных и пеших и с копьями и лучников.
Но что с соседями черезрубежными — то понятно и знакомо — а вот как у фон Пауля? Спрашивать Пятой принялся не без задней мысли — и что доложить воеводам будет и самому какая может быть польза. Потому как сказанное странным немцином постарался и раньше запомнить накрепко. Особенно про картопель этот, про бердыш и шомпол железный, который себе-то точно закажет.
Взгляд сотника опять задержался на сапогах чудных пришлого. До чего же сделаны качественно! Эх, глянуть бы на седло, утопшее с его конем в болоте. Тоже, небось, есть чему там диву даться! К слову — могло бы быть так, что именно потому сейчас в погоне седалище себе лекарь сбил, что не привык к немецкому седлу солдатскому. Разница-то могла оказаться огромной — как между его сапогами и обувкой солдаперов наемных... Поноси-ка чужую обувку, мигом мозолей натрешь.
Лисовин тряхнул головой и начал разговор снова. Но лекарь с чего-то сам стал спрашивать — да живо так — про дела простые и прошедшие — про отношения с Новгородом у Москвы. Пришлось объяснять что да как...
Глава 19. Да ничего же не меняется в мире!
Фон Шпицберген сильно бы удивился, узнав, что его поведение так бросается в глаза местным, как фейерверки на Новый год. Во всех произведениях про попаданцев практически всегда главный герой спокойно вписывался хоть к рыцарям, хоть к советским гражданам, а уж к Ивану-то Грозному — как к родной бабушке приехав!
Паштет был в общем уверен, что ему удается играть свою роль хорошо. Но чертов сотник то и дело начинал удивленно хлопать глазами, словно Пауль все время творил какую-то невиданную дичь!
Паша вырос в СССР, где 'все люди равны'. И воспитывали его родители, которые понятия не имели, что такое сословное деление. Да, кто то, конечно, был 'ровнее остальных', но сути это не меняет. Пашка просто не замечал сословных границ, не приучен был к такому с детства. Потому и общался одинаково, как с простыми стрельцами, так и с высокородными боярами.
Для него не было особой разницы в них. Ну, разумеется, начальству, которое и на кол посадить может сгоряча — респекту побольше. Но нет в душе искреннего преклонения и униженного восторга. Не приучен к холуйству. И высокомерие не привито. А тому, кто вырос в сословном государстве это обязательно бросалось в глаза. Как внезапно выскочивший из-за угла самосвал. И при том такое поведение непонятно в корне. Вот просто — ну никак.
Сотник, которого после известия об улучшении здоровья воеводы изрядно попустило, повеселел. Оживился, опять завязал разговор. Ну, потрепаться и Паша был не против, тем более, что от вроде бы легкой болтовни пользы было и ему много, начинал получше разбираться в том мире, куда попал.
И — странное дело — ощущения были удивительные. Сроду бы не подумал, что столько общего между древним седым прошлым, уже забытым — и покинутым своим временем. Паштет был весьма не глуп, умел анализировать — это требовалось по работе все время — и теперь только диву давался.
Тем более сейчас вот тут — в сгоревшей дотла Москве — странное появилось ощущение — он словно окунулся в историю, не сухую и нелепую, что понаписали ангажированные историки в угоду той или иной власти — а живую, которую можно потрогать руками. И многое сказанное нынче сотником — только добавляло красок.
Россия как раз сейчас становилась сама собой. Мощным государством, мучительно выбирающим свою дорогу. Не, так-то понятно, Третий Рим, оплот Христианства — причем правильного, без перекосов и извращений, разврата и нарушения заповедей. Благие намерения. Понятные и величественные. Но почему так рвутся удрать в Польшу князья и бояре? Не все — но хватает дезертиров.
И тут получается странное — лезет настырно в голову то, что давным-давно в будущем говорил Хомич.
