И она делала не только это! Ведьмовство неведомым мне образом поглощало наши следы — те возмущения в Сумраке, что создаются каждым человеком и по которым всегда очень просто вести погоню. Наши же следы таяли — как волны на воде. Сумрак пустел на глазах, и теперь, будь среди преследователей я сам, никогда бы не вышел на след.
Хоть и не было чародейство ведьмочки особо могучим — сил оно из нее немало высосало. И, пробираясь дальше по тропке, она все сильнее и сильнее висла на Биле, тем самым замедляя наше и без того не особо быстрое движение. Конечно, могли ее подхватить Федя с Бессом, а то и я помочь, веса лишив, но это было не к чему — мы все слышали, что погоня пронеслась мимо, по основной дороге. А то волшебство, что ведьма сотворила, не только тропку у нас за спинами стерло, а и сами воспоминания о ней у тех из преследователей, кто мог бы заметить ее отсуствие. Да и мы все тоже устали, тем более, дело незаметно к вечеру клонилось. Так что устроились на привал.
* * *
— Спасибо тебе, маг. И воинам твоим тоже спасибо — если бы не вы, гореть бы нам в огне, — первым делом поблагодарила нас ведьма, — Я уж и не знаю, чем было вызвано ваше неблагоразумие, что теперь вы вне закона в этих краях, как и не ведаю вам, чем мне предстоит отплатить за жизнь свою и несмышленыша этого — но все равно благодарна.
— Я не несмышленыш! — обиделся Бил, — Я Бил! — продолжил он.
Заявление интересное. Конечно, пройдет несколько десятков лет — и фраза "я Бил" будет вполне самодостаточной. Уже не надо будет уточнять, что за "Бил", да кого он бил, да откуда он прибыл. Пока же эта фраза значила не больше, чем фраза "я Петя" или "я Вася" — ровным счетом ничего! Впрочем, видимо, он был о себе более высокого мнения, пребывая в полной уверенности, что одного его имени должно быть достаточно для опровержения факта его несмышлености. Так оно, в принципе, и было — Феде, Лерке и Бессу слов "я Бил" хватило, но это исключение, лишний раз подтверждающее общее правило.
— Ах да, простите, что не представилась, — между тем продолжила ведьма, — я не ведаю ваши имена, и вы имеете право скрыть их от меня, но, как тем, кто спас мне жизнь, я обязана представиться — меня зовут Сташьяна.
— Сташьяна Аркорн, — с огромным удивлением воскликнул Бесс.
— Да, — подтвердила ведьма с не меньшим удивлением, — Но откуда вы меня можете... Впрочем, если вы знаете этого мальчишку... — заметила она, хотя и сама она была не старше меня, если и за двадцать — то не на много.
— Я не мальчишка! — опровергнул очевидное Бил, — Я Бил!
— А я — Михаил! — почти в рифму передразнил его я, — А это — Бесс, Филин Бесс. Наш штатный некромант, между прочим. Валерия — его невеста. Парень с топором — Федор Расколкин. Ну и... — приготовился я представлять Алвита, но вовремя сообразил — зыкруда с нами больше нет, потому пришлось заканчивать по другому, — ...все.
— Я благодарна тебе, что ты открыл мне ваши истинные имена, — ответила Сташьяна, — Я не подведу оказанное мне доверие.
— Да при чем тут доверие, — отмахнулся я, — Просто не удобно обращаться на "эй, ты" или "извините пожалуйста", так удобнее — Лера, Бесс, Федя, Бил, а ты... Не против, если Сташей будешь?
— Пусть будет Сташа, — улыбнулась ведьма.
— Хорошо. Слушай, Сташа. Мы тут сами, честно говоря, люди не местные, в порядках не сильно разбираемся, законы не читали. Собственно говоря, мы даже не совсем знаем, где это "тут" находится — это ведь Дальняя Страна, верно? Ну и зверь этот, как ты его назвала, москгож... Чего это они так переполошились, когда Федя его бросил?
— Вы что, серьезно? — удивления в голосе Сташи было еще больше, чем когда оказалось, что Бесс неизвестно откуда знает ее фамилию, — Ну и ну! Вы, наверно, действительно из дальних краев пришли, что таких очевидных каждому ребенку истин не знаете! И где же, мне интересно, вы тогда москгожа раздобыли?
— Да в лесу я его поймал, — на автомате ответил я.
— Вы были в запретном лесу? — на этот раз Сташа ограничилась лишь покачиванием головой, но зато на лице Била во всей своей красе расцвело удивление, которое бывает только у мальчишек, открывших, что мир — далеко не так прост, как они о нем всегда думали, — Вот уж действительно чудеса.
— Сташа! Давай по порядку! Как ты думаешь, знаю ли я, что такое "запретный лес", если даже не знаю, в какой мы стране?
— Да, ты прав, маг. Можно я тебя буду просто магом называть? Просто Михаил... Имя хорошее, я чувствую древнюю силу этого имени — оно значит нечто великое.
— Тот, как бог. Равный богу, — перевел я с древнего иврита на язык этого мира.
— Да, может быть. Но это имя не отражает твою суть. Ты — великий маг!
— Я знаю, — не стал упираться я.
— Потому я буду называть тебя маг. Хорошо, я расскажу вам, что вы хотите узнать. Прошу прощения, коли рассказ мой будет обрывчатым, всегда тяжело рассказывать о том, что кажется очевидным. Но я постараюсь.
* * *
Госпожа Сташьяна Аркорн постаралась — она была не только хорошей ведьмой, но и неплохой рассказчицей.
Я был прав — мы действительно оказались в Дальней Стране. Только не в тех краях, где бывали раньше — а на самом-самом севере. Холодном снежном севере. Холодном, но не голодном — тут тоже есть весна, пару недель в мае, и даже лето — с июня до начала августа. Хоть теплые дни и пролетают быстро, но на щедрой земле этих широт за два месяца успевают созреть такие урожаи, что помимо себя, местные жители снабжают добрую половину Дальней Страны. Тут настоящий сельскохозяйственный рай — ни поливать не надо, ни сорняки пропалывать, ни от вредителей избавляться. Все происходит само — дожди идут по расписанию, а воздух, чистый и свежий, каким-то чудом сам по себе с вредоносными насекомыми борется. Так что все, что требуется от тружеников полей — в мае посадить все и посеять, до августа подождать, в августе собрать и до сентября, пока опять не начнутся морозы, переработать и отправить на юг. После чего восемь месяцев сидеть на печи и ничего не делать.
Но есть одна беда в этом благодатном раю. Запретный лес. Что это за штука такая — никто толком не знает. Вырос он когда-то, давным-давно, вполне может быть, что в результате какого-то магического эксперимента — и с тех пор так тут и стоит. Широкий, пешим ходом его за две недели лишь можно пересечь, он служит естественной границей, ограждающей Дальнюю Страну с севера. Протянувшись ровной полосой с востока на запад на сотни километров, от границы Ада до едва ли не самой Великой Реки, он не дает диким народам севера, мамонтовым всадникам и прочим любителям полакомиться тепленькой человечиной, и не только человечиной, начать всеобщий набег. Непроходимый для всадников, лишь в некоторых местах он редеет настолько, что по нему могут пробраться пешие. И все эти лесные проходы, естественно, стоят на замке — вдоль северной границы запретного леса стоит целая череда неприступных крепостей Дальней Страны, чьи мощные гарнизоны стоят на службе безопасности своего отечества. Там служат лишь лучшие из лучших — и служба их настолько крепка, что тут, возле самой южной кромки запретного леса, люди и нелюди чувствуют себя в полной безопасности. Еще ни разу за многие века ни одна достаточно крупная орда, да и просто отряд северных варваров, не смог сюда добраться — все они сгинули или от оружия доблестных стражей северной границы, или в непроходимых дебрях запретного леса.
Запретный лес свое название получил так не потому, что кому-то запрещалось под страхом смерти туда ходить. Просто все знали — в этом лесу ничего хорошего нет. Какая магия породила эту землю — неизвестно, но выжить на этом месте могли лишь считанные виды растений, среди которых не было ни одного съедобного (тут я спорить не стал, хоть и мог — Алвит-то нашел и в этом лесу съедобные корешки!). И дело было в земле. Сколько не пытались ее отвоевать, сколько не пытались вырубить хоть небольшую часть леса и привезти сюда плодородный чернозем — ничего не получалось. На самой лучшей, удобренной земле, перевезенной за невидимую границу, ничего не росло, кроме все тех же никому не нужных кустов и деревьев, которые и в пищу не годились, и на дрова, горели плохо, и даже какие-то вещи из их гнилистой внутри древесины сделать не получалось.
И такой была только самая южная часть леса (как я понял, та самая, по которой мы и пробирались). Дальше, на север, запретный лес становился еще хуже — непроходимые дебри и чащобы, острые ветки, болотистые топи, способные затянуть человека за считанные секунды — запретный лес был спасением Дальней Страны. Если бы не он, то тут бы никогда не построили такой рай — северные дикари были злы и многочисленны, и вряд ли бы они устояли от соблазна захватить себе и юг материка.
Однако были существа, для которых запретный лес был родимым домом — москгожи. Откуда они взялись — очевидно, что никто не знал. Они просто были. На первый взгляд хоть и большие, но совершенно не опасные человеку, они были проклятьем этих мест. Безмозглые комки слизи, не способные причинить вред другим живым существам, они рождались где-то в глубинах запретного леса, выползали оттуда и перемещались по ведомым только им самим траекториям, поедая все, до чего они могли дотянуться. Прямого вреда они человеку не могли нанести — даже если бы на их пути оказался годовалый ребенок, не успевший вовремя отползти в сторону, москгож бы его, скорее всего, обполз стороной. А даже если бы и нет — пару секунд неприятных ощущений перетерпеть, и, кроме покрывающей тебя слизи, никакого больше вреда от москгожа не будет.
Однако именно они были основной бедой этих мест. Именно из-за двух москгожей несколько десятков лет назад погибли тысячи жителей Дальней Страны — не напрямую, а от голода. Безмозглые моллюски, медузы, непонятно каким образом прижившиеся в негостеприимном запретном лесу, москгожи не удерживались в его пределах никакой магией, а потому нередко покидали его пределы, передвигаясь, в том числе, и на юг. Туда, где были основные сельскохозяйственные угодья Дальней Страны — житница государства. Что происходило дальше — легко себе представить. Если даже в запретном лесу, где питательности в листве никакой, эти твари умудрялись вымахать размером до крупного дома, то, попав на пшеничное поле, они начинали есть. Есть, есть и есть — при этом биология этих существ позволяла им переваривать неограниченное количество пищи, при этом становясь все крупнее, позволяя быстрее передвигаться и еще быстрее поглощать пишу. Когда два совсем мелких, размером с крупного рекхтара и весом в полтора-два килограмма, однажды под вечер выползли из леса и попали на поле — этого никто не заметил. Зато уже под утро по полям и садам Дальней Страны со скоростью быстрого пешехода ползли два огромных слизистых кита — многотонные чудовища обгладывали все, что им попадалось на пути, и остановить их было невозможно. Никакое холодное оружие не могло причинить им вреда, огонь разве что доставлял мелкие неприятности — и лишь когда через несколько суток прибыл отряд магов, удалось тварей убить. Но урожай того года погиб — а второго вырастить, естественно, не успели. С тех пор москгожам больше не удавалось нанести такого вреда.
Что спасало людей от тотального уничтожения этими, в общем-то совершенно безобидными, тварями — это, во-первых, их малочисленность. Во всем запретном лесу одновременно, по каким-то заумным и, наверняка, неверным подсчетам, водилось не больше нескольких тысяч особей этого вида — и все же большей частью они предпочитали бродить кругами по лесу, лишь изредка показываясь на его северных и южных границах. А во-вторых, слава эволюции, или чему-то другому, но, ощупывая себе путь, москгожи ориентировались исключительно на тип земляного покрытия. Так, например, они никогда не выбирались на север, где была лишь обледеневшая каменистая земля, не способная дать ничего даже такой всеядной туши. На западе и на востоке, там, где шли пологие каменистые холмы, москгожи тоже не путешествовали, как и не умели они плавать, переползая лишь самые мелкие ручейки. Естественно, что, зная об этом, была сконструирована самая примитивная, и в то же время весьма эффективная система защиты — та самая дорога, что вела вдоль леса. Неспроста она была столь широкой и не имела ни единой щербинки, в которую бы могла забиться грязь, из которой бы в свою очередь выросла травка. Предназначенная не только и не столько для того, чтоб по ней ходили, хоть и для этого, конечно, тоже, в первую очередь дорога сложила естественной границей для москгожей. Слепые твари, умеющие распознавать лишь то, что нащупали их усы, если и доползали до дороги, то, попробовав "на вкус" ее покрытие, делали для себя вывод, что дальше для них начинается негостеприимная местность, ну и сворачивали в сторону. Именно угроза москгожей и стала одной из причин, по которой в Дальней Стране так хорошо оказалась развита дорожная промышленность — раз уж научились делать такие дороги, то почему бы их провести не только вдоль окраины государства, а и по всей его территории? Мастера есть, техника отработана — вот и славилась теперь Дальняя Страна своими дорогами, самыми дорожными дорогами мира.
Впрочем, как говориться, страна эта была широко известна в узких кругах. Как я знал и раньше, Дальняя Страна, место обитания вампиров, стоявшая на самом востоке мира, на границе с самим Адом, редко принимала у себя гостей. Раньше я думал, что это по причине вампирской сущности ее обитателей, оказалось, что не только.
Если в центре и на юге Дальней Страны действительно жили исключительно вампиры, впрочем, Сташа называла их не вампирами, а "первой расой" или "долгоживущими", то тут, на севере, кровососы мирно сосуществовали с обычными людьми. Как так получилось, откуда тут, на севере Дальней Страны, взялись люди, почему они жили лишь тут, не общаясь со своими западными сородичами — история умалчивает. Скорее всего, когда-то так сложилось, а потом устоялось, превратившись в традицию — люди жили тут, в основном работая на поле, собирали для вампиров урожай, получали за это свои деньги, и были всем вполне довольны. Зависти между двумя расами, например из-за того, что представители одной жили намного дольше, чем другой, не было — это воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Впрочем, вампиры себя вели тоже порядочно. По крайней мере, как я понял из рассказа Сташи, о том, что "долгожители" по природе своей кровопийцы, живущие за счет соков жизни других живых существ, тут не знали и даже не могли себе такое предположить.
Сама Сташа была родом из этих краев. Родилась она в Темноводске, но еще в детстве этот город покинула вместе с отцом, отправившись еще дальше — на самый далекий край страны. Там, на небольшом человеческом хуторе, где не было ни одного вампира, и провела она свои детские годы, даже не подозревая не только о своих магических способностях, а и о самом существовании магии. И жила бы она там и дальше, если бы однажды в их края не пришел маг — не такой, как Бесс, выпускник академии, и не такие, как сопровождали наш отряд от Чаэса до Ада. Это был странствующий маг-самоучка, который сам открыл свои способности, сам их развил и сам же их и использовал, пока не имевший учеников и не желавший их иметь. Уже далеко не молодой, он странствовал по дальним землям не наживы ради, а просто для познания мира, и не думал он, что на далеком хуторе его что-то может задержать.
