|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
* * *
— Они требуют продолжения войны.
Алехан Орлов хищно оскалился. Если требуют... получат! Кровью захлебнутся и зубами подавятся! У них! Требовать!
— Успокойся, — посмотрел на него Суворов. — Ясно же, народу эта война не нужна. А вот панам... они могут говорить от имени народа, но думать будут только о своем кошельке.
— Ты, Александр Васильевич, прямо как государственный деятель, — подколол Алехан.
— А что — для понимания таких вещей надо еще и деятелем быть? — фыркнул Александр. — И даже орлы твои их не научили ничему. Требуют они, понимаешь. Вольностей им захотелось!
— Неуж их мало было?
Вот что мужчинам было сложно понять, так это дикую страсть к преумножению капитала и власти. Суворов никогда властолюбцем не был, его стихия — война. Да и с деньгами, хоть и обращался рачительно, но жизнь на их накопление положить не желал.
Алексей и вообще был авантюристом. Его запри во дворце, так он через полгода оттуда хоть через окно удерет, хоть через трубу. Ему интерес нужен, игра, охота, битва, да хоть бы и скачки! Дело нужно, а не власть какая-то, прости Господи!
А тут...
Ну, прибили Костюшко. Пришел на его место некто Вавжецкий. И какая между ними разница? Да никакой! Алехан вот собирался это до конца проверить.
Вавжецкого тоже повесить и посмотреть на результат.
— Надо добавить.
— Добавим, догоним и добьем, — согласился Алехан. — Что теперь будет?
— Прагу сейчас возьмем, а там посмотрим. Если сдадутся, то домой. Если нет... тогда еще придется здесь побыть.
— А домой хочется, Александр?
Суворов вспомнил Варю — и невольно улыбнулся. Алехан даже позавидовал.
Баб у него было — строй в шеренги, формируй полки. Как раз хватит, чтобы что-то маленькое завоевать, Литву, к примеру. Но чтобы вот так смотреть, и так улыбаться... нет, вот этим судьба Алехана обделила. Жена — и та подобных чувств не вызывала.
Ну и ладно! Алехан и сам не дурак был. И отлично понимал, что с такой бабой может и не ужиться. У него хар-рактер, у нее хар-рактер, а дома что будет? Скандалы без перерыва? Но Сашка Суворов же как-то договорился?
А, ладно! Пусть их, баб!
— Как ты хочешь штурмовать Прагу?
* * *
Укрепления, которые осаждали без особого успеха вот уже два месяца.
Тридцать тысяч защитников при сотне орудий.
И двадцать тысяч осаждающих, может, чуть более при восьмидесяти орудиях, среди которых нет ни одного осадного. И при таком идти вперед и побеждать?
Безумие.
Вавжецкий потому и был спокоен, Томаш считал, что русские не смогут пойти на приступ, не решатся, не осмелятся. Это ведь безумие. Правда же?
Или нет?
У Суворова было другое мнение. И двадцать четвертого октября войска двинулись на штурм Праги. Солдаты хотели отомстить за подлую Варшавскую резню, за своих братьев, убитых безоружными, и как отказать людям в праве на священную месть?
Суворов и не собирался. Другое дело, что не все поляки виноваты, и это надо было сказать.
'В дома не забегать; неприятеля, просящего пощады, щадить; безоружных не убивать; с бабами не воевать; малолетков не трогать. Кого из нас убьют, — Царство Небесное; живым — слава! слава! слава!'*
*— Полный текст приказа здесь не привожу, но найти можно. Все коротко и по делу, как штурмовать, прим. Авт.
И на рассвете войска ринулись на штурм. Сначала все шло по плану. Ров закидывали фашинами, волчьи ямы накрывали плетенками и лестницами, и лезли на стены, откуда выбивали поляков.
Те, понимая, что пощады не будет, дрались с ожесточением обреченных. Лезли на штыки, до последнего старались достать врага, утянуть за собой, чуть ли не кусались, казалось, на стенах Праги разверзлись ворота в Ад — и все бесы безумия и кровожадности одолели сражающихся.
'Один польский дюжий монах, весь облитый кровью, схватил в охапку капитана моего батальона и вырвал у него зубами часть щеки. Я успел в пору свалить монаха, вонзив ему в бок шпагу по эфес. Человек двадцать охотников бросились на нас с топорами, и пока их подняли на штыки, они изрубили много наших. Мало сказать, что дрались с ожесточением, нет — дрались с остервенением и без всякой пощады. В жизни моей я был два раза в аду — на штурме Измаила и на штурме Праги... Страшно вспомнить!'*
*— воспоминания фон Клугена, также можно найти. Прим. Авт.
Впрочем, с остервенением дрались только рядовые. А вот сам Вавжецкий, к примеру, героически сбежал, как только понял, что польские порядки пришли в расстройство. Бешенство — оно неплохо, но на войне выигрывает не тот, у кого пена изо рта, а тот, у кого штык и хладнокровие.
Наполеон Бонапарт прикрывал наступление, лупил по полякам из всех орудий, и нанес им немалый ущерб. Кое-где враги все же попытались контратаковать, но были опрокинуты артиллерийским огнем и рассеяны. А потом Наполеону повезло попасть в склад боеприпасов.
Грохнуло так, что даже драться перестали на пару минут.
Первая колонна под командованием генерала-майора Ласси достигла моста, по которому храбро удрал Вавжецкий, и взяла мост под контроль. Поляки попытались его разрушить, но русские не давали. Удары 'бонапарты' сметали их порядки, словно крошки тряпкой со стола.
Князь Шаховский первым овладел бастионом, за что и был впоследствии представлен к ордену Святого Георгия 4-го класса ? 590.
Полковник Толстой ворвался во главе эскадрона на польскую батарею, и не обращая внимание на палившие по нему пушки, перерезал пушкарей, захватил орудия и ударил из них уже по полякам. За что и был награжден потом орденом Святого Георгия 3-го класса.
Русские не сдерживались, и сложно было их за то винить. В них стреляли с крыш и из домов, в них кидались всякой дрянью, и довели-таки до остервенения. Так, что солдаты стали быть всех, кто попадался им на глаза, не делая различий, мужчина ли, женщина...
К девяти утра польский гарнизон был истреблен и начался откровенный грабеж Праги. Правда, грабить там было нечего, паны постарались еще до прихода русских.
Суворов махнул на это рукой и приказал поджечь мост.
Орлов покачал головой, но... ладно уж! Если сейчас русские погонятся за сбежавшими, и ворвутся в Варшаву... нет, лишней резни полководцы не хотели.
Повесить бунтовщиков? Это даже как-то и правильно, это необходимость. Но пострадавшие мирные?
А они, увы, пострадали. И от 'бонапарты', которая никого не щадила, и от солдат, которые вконец остервенели, потом-то им будет стыдно, но это — потом.
И Суворов сел писать отчет. *
*— так-то реляцию, но давайте говорить по-русски? Прим. Авт.
Орлов взял у него отряд, и отправился на ту сторону, за Вавжецким. Чего это он сбежал? На него тут свои планы, и в Праге стены ничуть не хуже, чем в Брест-Литовске.
А Суворов занимался подсчетами.
Во время штурма погибло примерно полторы тысячи русских, еще человек пятьсот — семьсот было ранено.
Потерь у поляков было в десять раз больше. Только двенадцать тысяч взяли в плен, еще примерно столько же было убито или утонуло. Перебили (вот горе-то, вот беда!) весь полк еврейской легкой кавалерии. А чего они на Наполеона попробовали налететь? Пара снарядов — и нет полка.*
*— сама удивилась. Но был же, и сражался на стороне поляков. А потом евреев-кавалеристов взяли — и обидели. Окончательно. Прим. Авт.
Суворов освободился только к вечеру, а тут и Алехан явился.
— Сашка, смотри, чего я приволок!
'Чего' оказалось очень даже 'кого', и глазами сверкало, как дикий хищный зверь леопард. Пятна успешно заменяли синяки. Правда леопард получился енотовидный, с фингалами вокруг глаз.
Алехан догнал Вавжецкого на том берегу Вислы, в Варшаве. В корчме.
Горе ж!
Разгром! Запить надо!
Планировали ненадолго, но Алехан в драку не полез. Сунул пару монет трактирщику (тоже еврею), и тот выкатил героям войны аж три бочки вина. И уехать — не выпив?
Да такого святотатства душа польского пана не вынесла бы!
Дальше было дело техники. Еще пару монет служанке, и когда та потащила пьяненького клиента на сеновал, наведаться в гости... служанке — еще пару монет, Алехан любил побыть благородным, Вавжецкого в мешок — и ходу.
— Авантюрист.
— Я. Сашка, пленных мне отдай. Ты что это хочешь делать?
— Ну...
А что можно делать с пленными? Не воевать же? Пинок под копчик и амнистия?
Алехан быстро сгреб приказы, проглядел.
— Так... это — не пойдет. Спорить будешь?
— Не буду, — открестился Суворов. Взять крепость штурмом — это пожалуйста, хоть Измаил, хоть Прагу, хоть Константинополь. Но вот вся эта бюрократия потом... утомляет! Хотя и без нее никуда.
— Вот и ладно. А то у меня и письмо есть от матушки-императрицы.
Суворов только рукой махнул.
— Ну и разбирайся. А я спать пошел. Приятно было познакомиться, генерал, жаль, что долго наше общение не продлится.
Злорадство полководцу тоже было свойственно. Чуть-чуть.
* * *
Алехан пленными распорядился решительно. *
*— в реальности злой-нехороший Суворов, которого Европа прозвала 'кровожадным полудемоном', отпустил 6000 пленных. И даже пинка никому не выдал. Что навек привило полякам любовь и благодарность к русским, ага. Прим. Авт.
Отпускать?
Да щщщщас! Для начала он вывесил три десятка офицеров на просушку так, чтобы их было видно из Варшавы. И вежливо так направил туда князя Шаховского, который и сообщил, что Суворов-то добрый, а вот Орлов очень злой. Не сдадите город — он оба берега Вислы так декорирует, от истока до устья. Благо, поляков много, можно не стесняться и вешать — часто.
Храбрый польский магистрат думал аж три часа, а потом решил сдаться Суворову. Пока им Орлова не подвезли.*
*— в реальности они и без Орлова преотлично сдались, прим. Авт.
Увы — это их не спасло.
Капитуляцию-то Орлов принял, а потом начал выяснять, какая тут сволочь русских-то резала? А?
Поляки послушно выдали и тех, кто резал, и тех, кто подначивал, и тех, кто просто рядом стоял. И Орлов принялся за дело, при полном одобрении русской армии.
Всех, кто поднял руку на русских, он так же перевешал, а семьи их выгнал пинками из города. Хотел тоже повесить, Суворов заступился.*
*— в реальности, Суворов их простил. Увы. Прим. Авт.
Алехан был крайне демократичен, так что в один ряд повисли и Томаш Вавжецкий, и Берек Йоселевич, и Якуб Эпштейн... чего их разделять-то? Пусть на том свете Господь разбирается, кто тут поляк, кто еврей, кто вообще из Европы, а Орлов свою работу сделал!*
*— это — НЕ ТОТ Эпштейн. Может, предок? Прим. Авт.
— Ваше сиятельство, но нельзя же так!
Алехан лениво повернул голову налево. Так-то он смотрел, как очередную сволочь вешают. А то кого ж?
Убивал ты русских — или оплачивал их убийство, или подстрекал к нему — расплата для всех должна быть одна. Смерть. Можно не на виселице, Алехан готов в этом отношении побыть демократом. Можно клинком или пулей, ладно уж.
Молодой офицер смотрел с видимым негодованием.
— Так — как? — уточнил Алехан.
— Они же сдались! И это мы к ним пришли! Мы не должны пятнать свои руки... что о нас подумают? Что мы — дикари? Варвары?
Дмитрий Петрович Горчаков оказался тут не случайно. За действия при взятии Измаила он получил хорошую награду, вот, и в Польшу решил с Суворовым сходить. А что? Орденок или чин никому не помешают, а то и императрица отметит!
Была и вторая причина, в которой Дима не признавался никому, кроме супруги.
Поэтическое вдохновение требовало. Впечатления нужны, а то о чем писать? О коровах и стогах?
Неинтересно!
А тут подвиги, тут героизм, а вперед лезть и вовсе не обязательно. Ему и в обозе неплохо будет, главное ж не где ты воевал, а как ты на глаза начальству попал.
Сейчас вот, Дмитрий и попал. Отлично понимая, что за такое поляки не простят, хоть и сами нарвались, и Европа ославит... но если показать себя защитником несчастных?
Милосердным, справедливым и либеральным. А то ж! Убиты русские — подумаешь! Димочка серьезно собирался защищать тех, кто их убил.
С Орловым это не прошло. Суворов мог быть милосердным, Орлов... он вообще такого слова не знал. Мило — чего? Или куда?
— А не плевать, что там кто скажет? — лениво поинтересовался Орлов.
Дмитрий выпрямился — и загремел набатом. И 'несчастные и запутавшиеся', и 'надо давать второй шанс', и 'мы не можем воскресить, потому не надо торопиться убивать', и классическое: 'ах, Боже мой, что скажет нам Европа?'.
Орлов честно прослушал все до конца.
А потом покивал головой — и распорядился.
— Вы, двое!
Солдат и просить не пришлось, мигом подлетели. Вот солдатам почему-то поляков жалко не было. Совершенно!
— Взять этого кретина, облупить догола, посадить в лодку — и переправить в Варшаву. А там выпустить.
— А?! — опешили даже солдаты, привыкшие к барским чудачествам.
— Чего стоим? — рыкнул Орлов. — Если он душой за врага родины своей болеет, пусть его враг кормит и поит! А домой можешь не возвращаться, понял? Лично императрицу попрошу, сгниешь на каторге!
— Я... да я... — задохнулся от негодования Горчаков.
А потом и просто задохнулся. Один из солдат сунул ему кулаком 'в душу', чтобы барин не дергался, а второй сноровисто покромсал одежду прямо на Горчакове, не оставив даже кальсон.
— С голым задом — к ляхам!
Алехан отвернулся и продолжил командовать повешением.
После этого поляки принялись сдаваться в плен рядами и колоннами. Недели хватило, чтобы все капитулировали.
А Горчакова так и не нашли. Даже в Висле не всплыл. Вроде, кого-то поляки растерзали на улицах Варшавы, но это ж точно не Горчаков был? Не-не, разве можно было так поступать с хорошим человеком, который всей душой за них порадел? Против своих выступил? Никак не можно!
Это кого-то другого разорвали, а Горчаков, наверное, просто в теплые страны уехал. Или еще куда... и написать не мог. Некогда и некогда.*
*— был такой Горчаков. Тот еще либераст, хотя они всем родом отличались. Либерализмом и прочими извращениями-с. Прим. Авт.
А там и от императрицы письмо пришло. Очень она довольна, очень благодарна, возвращайтесь, друзья, награждать будем.
Суворов только порадовался. Поляки-то готовили магазины, снаряжали войска и собирались воевать три года. А ему тут три года сидеть не хочется, его дома ждут.
Пусть о нем что хотят, то и говорят, главное — они победили. И да, крови пролилось много, но если бы они воевали три года? Сколько бы людей погибло с обеих сторон?
То-то же.
Домой!
* * *
Переписка Екатерины Второй со Станиславом Августом Понятовским.
Станислав осознавал и каялся, ныл и плакался, страдал и просил пощады.
'Судьба Польши в ваших руках; ваше могущество и мудрость решат ее; какова бы ни была судьба, которую вы назначаете мне лично, я не могу забыть своего долга к моему народу, умоляя за него великодушие вашего императорского величества. Польское войско уничтожено, но народ существует; но и народ скоро станет погибать, если ваши распоряжения и ваше великодушие не поспешат к нему на помощь. Война прекратила земледельческие работы, скот взят, крестьяне, у которых житницы пусты, избы сожжены, тысячами убежали за границу; многие землевладельцы сделали то же по тем же причинам. Польша уже начинает походить на пустыню, голод неизбежен на будущий год, особенно если другие соседи будут продолжать уводить наших жителей, наш скот и занимать наши земли. Кажется, право поставить границы другим и воспользоваться победою принадлежит той, которой оружие все себе подчинило'.
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |