|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
* * *
Талейран смотрел на огонь камина.
Компания была небольшая, но... достаточно серьезная. Те, кто не болтал, а еще и что-то делал. Лафайетт, Марат, Дантон, Робеспьер, Мирабо...
Все они друг друга недолюбливали, но вот надо — и они работают вместе.
— Я начну, — кашлянул Робеспьер. — Король и королева мертвы. Но где принцесса и принц?
Этот вопрос интересовал всех.
Сейчас это не дети. Это — знамя.
Это не четырехлетний мальчишка, а будущий Людовик Семнадцатый. И вот сейчас...
Картина маслом! По всей скользкой морде!
Революционеры восстали, убили законного короля, королеву... возможно еще, принца и принцессу?
Вот ведь где беда!
Если бы дети и правда были убиты... ну да, на революционеров ополчилась бы вся Европа. Но... не плевать ли? Можно подумать, так они друзьями были!
Дети — исчезли.
И куда, когда, с кем... Друэ клялся, что сначала дети были на мосту. Потом их не было.
Но никто, никто ничего не знает! То есть они оказались у случайного человека? А у кого? И что этот человек будет делать? А?
— Неизвестно, — коротко ответил Лафайетт. — Мои люди прочесывают местность, но ни следов, ничего. Из гарнизона пропали несколько лошадей, но это может быть и не связано между собой. Просто кто-то открыл конюшню и поджег ее.
— В ту самую ночь?
— Вполне возможно, это планировалось заранее, как отвлекающий маневр. Почти всех коней нашли, может, кроме двух или трех, но это объяснимо.
Присутствующие переглянулись.
Для встречи королевской семьи было бы логичнее снарядить отряд, но...
— Продолжу я, — кашлянул Талейран. — Я узнал... короля должен был встретить отряд де Буйе. Но из-за того, что беглецы задержались, войско вернулось в Монмеди. Никто ничего не знает. К ним никто не приезжал.
— Это — не они? Они не оставляли... застав? Курьеров?
— Нет, — качнул головой Талейран. — Никого. Они решили, что побег не удался, и вернулись к себе. Король опаздывал более, чем на пять часов.
— Болван, — желчно процедил Марат.
Мирабо передернуло.
— Итак, дети у случайного человека, — подвел итог Дантон. — Или нет?
Ответа у присутствующих не было.
Что будет делать этот неизвестный фактор, они тоже не знали.
— Что выгоднее нам? — Робеспьер не собирался ходить вокруг да около. — Принц и принцесса в неизвестности — или принц и принцесса мертвые?
Мужчины переглянулись.
Так-то...
Они вполне могли найти тела детей подходящего возраста. Это — Париж, здесь трупы десятками каждую ночь свозят. Одеть, загримировать...
Есть даже, кому их опознать. Тот же Филипп Орлеанский, и скажет, и подтвердит, и напишет, и сам рядышком ляжет, невелика проблема!
Но — есть ли смысл? Потому что куча аристократов, которые знают в лицо и мальчишку, и девчонку, уехали за границу. И на того же графа д'Артуа воздействовать не получится. А есть еще и близкие друзья королевской четы. Те же Полиньяки, Ламбаль... да поди, перечисли!
И Друэ... чтоб его черти взяли! Привез тела короля и королевы, проволок их по городу... весь Париж видел, что детей нет. Если их показать СЕЙЧАС, то что скажут?
Правильно, что их убили потом. Сами революционеры.
Не то, чтобы присутствующих это сильно смущало, разве что Лафайетта и Мирабо — немного. Остальные и целый детский приют приговорили бы, не поморщились. А то и два! Они ж не просто так, они ради Великой Цели!
Свободной Франции!
Разве это не стоит пары детских трупов и толики лжи?*
*— омерзительно, но поверьте — большинство таких 'великоцельных' через кого угодно переступят. И найдут, как себя оправдать. Чему в истории полно примеров. Прим. авт.
Но есть ли смысл врать, если тебя достаточно легко разоблачат?
— Допустим, мы скажем, что дети мертвы. Якобы, им тоже досталось, их пытались выходить — в Варенне, но дети скончались, — Талейран словно бы размышлял вслух. — Так тоже могло быть. Но всему городу мы рот не заткнем. Наверняка поползут слухи. И по Парижу, и по Варенну. Эти слухи радостно подхватят роялисты, эти слухи подхватят за границей. Мы ничего не приобретем, разве что пару месяцев неуверенности.
С этим присутствующие были согласны.
— Если мы скажем правду? Что дети пропали?
Талейран улыбнулся.
— А вот это будет намного интереснее. Как вы думаете, сколько найдется самозванцев? И желающих на престол? И не затеряется ли среди них подлинный король?
Мужчины задумались.
Чисто теоретически — может быть и так. Им это выгодно, потому что можно любого так называемого короля объявлять самозванцем. Нелегитимным правителем.
Пожалуй, это будет выгоднее и проще, чем городить огород с подменой.
— Я бы еще предложил перекрыть границы и проверять всех, кто едет с детьми подходящего возраста. Одним или двумя, — задумался Лафайетт. — Разослать описание...
— Если они еще во Франции?
— Если есть хоть малейший шанс, — пожал плечами Лафайетт.
Шансов у него уже не было. Но кто бы ему сообщал?
* * *
— Давай еще раз, Левушка!
Наполеон и спорить не стал.
Зарядили пушку, прицелились, выпалили.
— А ведь и правда, лучше получается, — согласился Александр Васильевич. — Может, и правда, лучше такие снаряды делать.
— А пули, ваше высокопревосходительство?
— Пули? — сощурился Суворов.
Наполеон вспомнил один из разговоров еще в Париже. Синьора тогда посмеялась, узнав, что пулю в ствол едва не молотком забивают. И спросила, что мешает ее делать вытянутой?
Она же свинцовая, вроде как сплошная... так сложно пулелейки переделать?
Ах, привыкли?
Но из лука же не стреляли мячиками? Или яблоками?
Когда Наполеон свой снаряд делал, он как раз и взял такую, вытянутую форму. А тут и про пули вспомнил.
— Ну... — рисовать прутиком на снегу было ничуть не сложнее, чем синьоре грифелем на листке бумаги. — Если вот такую попробовать?
Суворов пожал плечами.
Зимой, чем бы ни заниматься? Понятно, у генерала дел хватает, а все ж не так много. Все они тут, на зимних квартирах, в Адрианополе!
Потемкин — и тот на праздники в Петербург не поехал! Императрица звала, но Григорий Александрович был непреклонен!
Ему тут интереснее!
И вообще, чуть-чуть дожать осталось! Вот, по весне, как дороги просохнут, сразу же и вперед!
Константинополь!
Предки мечтали — мы сделаем!
Правда, щита нет, чтобы по обычаю предков к воротам прибить, но это ж дело такое. Дайте ворота, а кого там прибить — разберемся!
— Почему бы не попробовать?
О!
Помяни черта, он и появится! Или точнее, Потемкин!
Подошел, на рисунок поглядел.
— Испытаем?
Александр Васильевич кивнул.
— А что бы не попробовать? Отлить штук сто, да и пристреляться для начала?
Так и сделали.
Посмотрели, подумали...
Пуля в полете слегка кувыркалась.
Подумали еще, добавили ямку сзади. И тут-то порадовались.
Летит дальше, бьет сильнее, выстрел точнее... пула, оказывается, уже не такая и дура?
А ведь очень может быть!
Суворов подумал, и приказал потихоньку переливать пули. И учиться стрелять. Так же проще! Не забивать ее в ствол, а просто кинул, да и стреляй! Красота же!
А ведь и есть-то — рисунок на снегу. Вот так, просто, как дети солнышки и цветочки рисуют!
Уж на что Потемкин и Суворов похожи не были, но в отношении Лёвушки, как его уже в армии прозвали, Бонапарта, мужчины сходились во мнении.
Им повезло.
Приехал ты в Россию? Ну и оставайся! Живи и радуйся! Ордена тебе будут, чин, титул... за такое не жалко! Во Франции не оценили?
Вот и пусть их!
Оставайся, Лёва, у нас кто только не приживался! И всем нравится! Страна такая... особенная.
* * *
Рождество Варя и ее маленькая компания встретили в дороге.
В трактире было весело, шумно, пьяно, пахло жареным мясом и кисловатым пивом. Но присоединяться к общему веселью никому не хотелось.
Повода не было.
Так что Митчелл нагреб на подносы всего вкусного, и они с Франсуа принесли все в комнаты наверху.
— Будем тут сидеть и угощаться, — бледно улыбнулся граф.
— Будем, — согласилась Варя. Зажгла свечу, поставила на окно. — Пусть она светит тем, кто в пути.
— Нам тоже? — тихо спросила Шарлотта.
— И нам. И пусть дорога приведет нас домой.
— Домой, — девочка пыталась держаться, но тут и взрослому неподъемно будет, вот, и на нее иногда накатывало. — у нас были рождественские гуляния, и игры, и подарки, и мама всегда придумывала что-то такое, и Мария... — Луи заревел навзрыд, и Шарлотта тоже прикусила губу.
Варя уселась поближе к детям, и сгребла обоих в объятия.
Что им скажешь?
Как успокоишь?
Интересно, какие слова подобрали бы психологи для этих малышей? Варя и не представляла, она к этому просто не готовилась. И сказала то единственное, что смогла придумать.
— Мы — живы. Они остались ТАМ, чтобы мы выжили, понимаешь, Лотта? Они ради нас полегли, а мы ради них должны выжить! И не просто так выжить!
— Отомстить? — хлюпнула носом девочка.
— Можно и отомстить. Это дело твое, только не клади на месть всю свою жизнь. В ней обязательно должно быть что-то хорошее. И улыбки, и слезы, и смех, и твоя собственная семья...
— Папа и мама нас любили, — хлюпнула носом Лотта.
Варя серьезно кивнула. Не умеет она разговаривать, как психологи, не может. Но вот дать этим детям цель и смысл... это, пожалуй, она попробует.
— Они ради вас бежали. Понимаешь? Не остались, не пытались сражаться, они сначала хотели, чтобы вы были в безопасности. А уж потом можно и все остальное.
— И мама меня несла...
Девочка вовсе уж расклеилась.
Варя прикусила губу. Вот, и Карл начал хлюпать носом.
Митчелл сгреб его в охапку.
— Мужчины не плачут, мужчины мстят! И я тебя научу драться так, чтобы ты никогда не оставался беспомощным. Хочешь?
— Хочу, — кивнул ребенок.
— И меня, — слезы лились, но смотрела Лотта уже иначе. — Если бы мама умела драться, если бы папа умел...
— Жизнь — это тоже драка, — кивнула Варя. — Только подлая и бесчестная. И дворец... думаешь, просто так Людовик Четырнадцатый разработал его знаменитый распорядок дня? Его же потом никто не соблюдал...
— Слишком сложно, папа говорил.
— Ваш предок играл в сложные игры — и выиграл трон, свободу, жизнь... когда он был малышом, он пережил Фронду, это вроде того, что сейчас творилось. И у него был характер. Сможете в себе это воспитать, развить — считайте, что вернетесь на трон. Не сможете... ну, кто-то другой будет править.
— Получится, что мама и папа погибнут зря?
Варя пожала плечами.
— Месть — не единственная достойная цель в жизни. Думайте, оба думайте. Сейчас, на распутье, у вас есть выбор. Франсуа никому не скажет, что вы живы, — граф было, приоткрыл рот, но Митчелл так ему на ногу наступил, что кроме шипения ничего у графа и не вышло. — Для всего мира вас нет. Есть племянники тетушки Барбары, уж как-нибудь и проживем, и прокормлю, и замуж выдам не хуже прочих, было у меня двое детей, станет четверо, ничего страшного. И будет у вас дом, семья, спокойная жизнь в глуши. Да, в России, ну так у нас не хуже, чем во Франции, а то и получше во многих вопросах. А если решитесь себя объявить... ну, это можно. Только спокойной жизни вам тогда не видать. И учиться придется не за страх, а за совесть, потому что, как и ваших родителей, вас всю жизнь будут пытаться использовать в своих целях. Всю. Жизнь. Кто-то грубостью, кто-то лестью, кто-то враньем... да чего только не будет! И убивать вас будут тоже всерьез. Понимаю, вы еще дети, но другого случая выбрать — не будет. Вернете вы корону или нет, это еще большой вопрос. А вот яд, кинжал, пуля... да много чего! Легко и приятно вам не будет. Никогда. Хотите такую жизнь?
Дети молчали.
Молчала Шарлотта, молчал маленький Луи Карл, который хоть и принц, но когда тебе еще и пяти не исполнилось, как-то тяжело думать о таких материях.
Зато не ревели. И то дело.
— Вот и давайте. За дороги, которые приведут нас домой, — поднял свободной рукой бокал Митчелл.
Детям алкоголя не досталось, даже чисто символически, но компот — великая вещь. Если варить умеючи.
Шарлотта поставила бокал на стол.
— А у родителей был шанс все изменить? Тетушка?
Варя пожала плечами.
— Не знаю. Понимаешь, чтобы давать советы, ума не надо. Вот я сейчас вижу, что была громадная проблема в экономике, дефицит бюджета, это когда ты тратишь больше, чем зарабатываешь. Можно ли было с этим справиться? Я не специалист. Но что-то мне подсказывает, что, к примеру, Сен-Клу можно было и не покупать. И долги Филиппа Орлеанского не платить. Это так, для начала.
— А еще что?
— Что-что... все! Я не знаю, сколько и на что тратилось. Я понимаю, что в государстве надо развивать промышленность, надо помогать сельскому хозяйству, потому что, простите, жрать надо даже королям, а пшеница не падает с неба. Она растет на полях, на которые крепко налетают град, саранча, может, и еще что. Коровы тоже не прилетают стадами, их пасти надо, кормить, молочко доить... а сельское хозяйство зависит от многих факторов. Что-то сорвется, и ты остался без урожая. Тебе просто пример — поля. Ты их видела хоть раз?
— Да.
— А ты знаешь, что, когда растение растет, они забирает из земли полезные вещества. Вот ты мясо кушаешь, а растение берет из земли воду, питательные элементы...
— Я понимаю, — Шарлотта, с которой раньше никто не говорил так, слушала внимательно.
— Если ты что-то съешь из тарелки, она опустеет. Так же и почва, понимаешь? Год от года она пустеет, истощается, раньше давала десять растений, а сейчас может выкормить только одно.
— И что с ней делать?
— Удобрять. Или сажать по очереди. Есть система трехполья, когда один год сажается зерновая культура, второй бобовая, третий год поле отдыхает, но это, сама понимаешь, не для всех. И земля все равно истощается. Есть вариант, когда сажается, к примеру, два года пшеница, потом что-то пропашное...
— Какое?
— Ну... фасоль, гречиха, подсолнечник, что-то такое, — Варя решила не лезть слишком сильно в науку биологию, она и сама это помнила не идеально, тут главное суть зацепить. — Потом ячмень, а на пятый год поле остается под паром, то есть на нем вообще ничего не сажают. Вот, посмотри, у нас тут Франсуа, он целый граф. Граф, скажите, вы кушаете булочки?
— Да.
— А КАК сажают и обрабатывают поля ваши крестьяне? У них есть возможность ввести вот такое пятиполье? Или хотя бы трехполье?
Граф удачно косплеил рыбу — открывал рот и хлопал глазами, но звуки не получались.
— Видишь? Не знает. Потому как недостойно аристократа. Даже и рядом не проходил, а кушать хочет. Или вот, ваша система частных сборщиков налогов. Думаешь, они все собранное отдают вам? Ничего себе в карман не кладут?
— Н-ну...
— Кто за ними надзирает? Кто считает, сколько налогов и с кого надо получить? Кто отчитывается о прибыли? Какой процент финансов контролирует касса, а какой — частные банки? Я вообще не про экономику, я в ней не разбираюсь, но это те вопросы, которые первыми приходят на ум. Дорога, по которой мы едем. Кто ее ремонтирует, и сколько это стоит? Сколько уходит в год на содержание двора — и на что именно? Сколько на оборонку... простите, на армию, на флот, на... да я так до завтра рассуждать буду. Но смысл понятен?
Шарлотта взялась за виски тем же жестом, что и Мария-Антуанетта.
— Это ТАК сложно?
— Это еще сложнее, — вздохнула Варя. — А еще задумайся. Вот, ты выйдешь замуж. И будешь хлопать глазами и устраивать праздники?
— Но... мама же... м-да.
Осознала.
— Кто-то в семье обязан заниматься хозяйством. Допустим, у тебя есть шанс этого НЕ делать. Но тогда — можешь закончить жизнь в нищете, штопая чулки. Кстати — умеешь?
— Нет.
— Вот. А зря. Научу.
Франсуа молчал. Понимал, что возразить не получится. Все так. И кто-то должен, и плохо, если никто... что уж там! Вот он — Людовик Тринадцатый. А вот кардинал Ришелье. И хватило запаса прочности на несколько поколений, а потом — увы. Закончилось.
В Оленьем парке прободалось, на рога намоталось!
— Я буду учиться, — подал голос Карл. — И чулки штопать — тоже.
Варя погладила его по голове.
— И тебя научу.
— Но это женское... — вякнул Франсуа, и осекся.
— Нет мужских и женских знаний и умений, граф, — тихо сказала Варя. — Есть вещи, которые в какой-то момент могут спасти вам жизнь. Или — погубить.
Митчелл хлопнул в ладоши.
— Вот и договорились. Учиться и радоваться жизни! А сейчас — гусь с яблоками! Шарлотта, будешь ножку?
— Буду. И яблоки тоже, — твердо сказала девочка.
Не то, чтобы ей стало легче. Или веселее. Но сейчас у нее появилась цель, и она увидела дорогу, по которой можно идти. А это уже неплохо.
* * *
— Слово месье Гильотену!
Учредительное собрание шумело, доктор Гильотен спустился вниз, к трибуне. Откашлялся...
— Уважаемые члены собрания! Граждане свободной Франции! Я хочу сегодня внести на ваше рассмотрение важный закон! Мы все стремимся к равенству и братству, но как быть, если до сих пор всех казнят по-разному?!
На Собрание словно пелена тишины упала. Стало так тихо, что было слышно даже пролетающих мимо мух. Замолчали все и разом, никто даже не чесался. Доктор Гильотен воспринял это, как подтверждение своей правоты, и увлеченно продолжил.
— Я беседовал с месье Сансоном, чтобы сегодня предложить вам этот закон! Если до сих пор способ наказания зависит от благородства происхождения — преступников из простонародья вешают, сжигают или четвертуют, а дворян удостаивают чести обезглавливания мечом, теперь эту безобразную ситуацию следует в корне изменить!*
*— данное событие и речь доброго доктора Гильотена имели место 10.10.1789, у нас чуточку попозже, но бегство короля немного отвлекло революционеров от обустройства новой, свободной и радостной жизни. Прим. авт.
Мирабо откашлялся.
— И что же вы хотите предложить нам, доктор?
— Я предлагаю упростить и улучшить смертную казнь, ведь даже казнь мечом имеет свои недостатки! Инструмент должен быть в исправности и готовности, приговоренный должен быть спокоен, а исполнитель достаточно ловок. Только тогда голова будет отделена от тела быстро и безболезненно. И это только для одного человека, а если приходится казнить сразу нескольких? Меч надо править и точить после каждого клиента, и не всегда есть на это достаточно времени. В противном случае он затупится, и голову придется рубить в несколько приемов, а это безумно мучительно. Не говоря уж о том, что льется кровь, что другие осужденные вынуждены любоваться на смерти их предшественников, и конечно, ни о каком спокойствии тут речь уже не идет. Часто палач и его подручные работают по шею в крови, словно на бойне! Разве это достойно и справедливо?
— Довольно! — поднял руку Мирабо.
Он наконец-то вспомнил слова гадалки, и его затрясло.
— Что ж, проверьте мои слова. Когда доктор Гильотен приведет во Францию Шотландскую деву, и люди начнут ей кланяться, теряя головы, вы можете прийти еще раз. Вы еще успеете прийти.
Но приходить не к кому.
Гадалка ушла, но остались ее слова. Если сейчас Жозеф Игнас скажет то, о чем думает Оноре...
Присутствующие заволновались.
— У меня есть решение этой проблемы! — перекричал всех Гильотен. — Я разработал чертеж машины, который позволит отделять голову от тела практически мгновенно и безболезненно! Гражданин Мирабо, что с вами?!
С Оноре почти все было в порядке. Просто он потерял сознание.
Его вынесли из зала, и мужчина уже не услышал, как Собрание постановляет доверить разработку и испытание полезной машины доктору Гильотену, палачу Сансону, королевскому лейб-медику и немецкому инженеру Томасу Шмидту.
А что?
Революции никак нельзя без такого полезного инструмента!
А всякие глупости, которые говорил Шарль Анри Сансон, представители Собрания просто проигнорировали. Они-то лучше знают!
Что он там за чушь несет?
Что после отсечения головы человек может прожить еще пару минут? Что при этом он испытывает ужасные мучения?
Позвольте, что может понимать какой-то палач? Пусть даже он и наследовал свое ремесло, и семья его занимается казнями уже больше ста лет? *
*— с 1648 года, прим. авт.
Депутатам идея понравилась, они ее приняли, так что пусть мастера работают!
* * *
— Мы, милостию Божию, императрица...
Екатерина Вторая сильно не раздумывала, что делать с Францией.
После таких свинских поступков?
После того, как убили короля и королеву? Убили или увезли малолетних принца и принцессу?
Ну, знаете!
Такого ни один порядочный монарх не спустит!
При дворе был объявлен шестинедельный траур. Отменены все рождественские праздники и гуляния — они как раз попали в этот срок.
Екатерина приняла нелегкое решение, и теперь диктовала указ.
— ...Мы почитаем себе долгом пред Богом и совестью Нашею не терпеть между Империею Нашею и Франциею никаких сношений, каковые между Государствами благоустроенными существуют, доколе правосудие Всевышнего накажет злодеев и Его святой воле угодно будет положить предел несчастиям сего Королевства, восстановя в нем порядок и силу власти законной. Вследствие того повелеваем: Действие торгового договора между Нами и покойным Королем Французским Людовиком XVI, в 31 день Декабря 1786 года заключенного, до вышеписанной эпохи восстановления порядка и власти законной во Франции прекратить. До того же времени запрещается впускать в порты Наши на разных морях находящаяся суда под флагом национальным Французским; равным образом запрещается и Нашему купечеству и хозяевам кораблей посылать торговые их суда во Французские порты. Бывших Французских Консулей, Вице-Консулей, Агентов и прочих к сим принадлежащих выслать из обеих столиц Наших и из прочих мест, где они находятся, объявя им, что дается каждому из них для распоряжения дел срок трехнедельный, по истечении которого обязан он непременно оставить место настоящего своего пребывания... Сходно тому и Нашим Консулям, Вице-Консулям и принадлежащим к ним, да и вообще всем Российским обоего пола предписывается тотчас по получении указов, к ним посылаемых, выехать из Франции...
Секретарь покорно записывал.
— Разослать указания в пограничные таможни: отбирать и сжигать все издания, 'имеющие какое-либо отношение к Французской революции, запретить ввоз в Россию ведомостей, журналов и других сочинений из Франции. По прекращении действия торгового договора, между Нами и покойным Королем Французским существовавшего, доколе во Франции порядок и власть законная в особе Короля восстановится, Мы почитаем за нужное пресечь ввоз в Империю Нашу Французских товаров и торг оными тем более, что большая часть из них служат единственно к излишеству и разорительной роскоши, другие же могут заменены быть продуктами и рукоделиями как собственными Империи Нашей, так и доставляемыми из иных мест, с которыми подданные Наши дозволенную и выгодную производят торговлю.*
*— автор ничего не придумывает. Кому интересно — см. именной Указ Императрицы 28.02.1793, а потом еще, вдогонку, от 16.09.1796. Просто у нас все случилось чуточку пораньше. Прим. авт.
— Всех Французов без изъятия обоего пола, купеческие и мещанские промыслы имеющих, художников, ремесленников, в услужении у частных людей находящихся, разумея тут учителей и учительниц и прочих, признающих нынешнее в земле их правление и оному повинующихся, не терпеть в Империи Нашей и из всех мест, где они находятся, выслать, дав каждому из них трехнедельный срок для распоряжения домашних его дел с обязательством оставить границы Российские в течение времени, назначаемого в его паспорте, и впредь не въезжать в оные под страхом неизбежного по законам Нашим наказания.
Изъемлются из сего те Французы обоего пола, которые по призыве их пред надлежащее Правительство для объявления им воли Нашей окажут искреннее их намерение и желание отрешиться присягою... от правил безбожных и возмутительных, в земле их ныне исповедуемых, введенных похитителями правления и власти, признают злодеяние последнее, над особою Королевскою сими извергами учиненное, во всем том омерзении, каковое оно возбуждает во всяком добром гражданине или человеке, и докажут чистосердечное их убеждение в том; чтоб, исповедуя веру Христианскую, каждому из них природную, быть верными и послушными Королю, который по праву наследства получит сию корону, а притом тут же обяжутся во все время пребывания их в России до восстановления порядка в отечестве их прервать всякое сношение с одноземцами своими, повинующимися нынешнему незаконному и неистовому правлению. Все таковые обоего пола Французы могут свободно остаться в России под защитою Наших законов, пользуяся безопасно торгами, промыслами, ремеслами и прочими дозволенными упражнениями; а дабы не возомнили иные, что могут учинить подобное отрицание и присягу для единого вида притворно, с намерением сокрыть оное и свои имена от своих единоземцев, тут же им объявить, что помянутое их отрицание с именами подписавшихся обнародовано будет в Российских и иностранных ведомостях...
Екатерина не собиралась распространять и насаждать заразу в своей стране.
Р-революция?
Р-разорву!
И возможно, у ее внука Николая, когда он отдавал приказ стрелять по декабристам, было такое же настроение.
* * *
Кого не ожидал увидеть на своем пороге гражданин Лафайетт, так это гражданина Мирабо.
— Оноре? Что привело вас ко мне?
— Я уезжаю, Жильбер.
Лафайетт где стоял, там и сел.
— Уезжаете?! Но позвольте!
Мирабо был героем толпы, ему доверили создание национальной гвардии, его речами восторгались, он сочинил Декларацию прав человека и гражданина... и он уезжает?!
Это вообще не укладывалось в голове!
Мирабо развел руками.
— Я не могу остаться. Да и вряд ли от меня будет польза, я все равно скоро умру.
— Умрете? Оноре, извольте объясниться!
Можно обозвать себя хоть гражданином, хоть папуасом, но что в детстве вбили, то и вылезет в сложных моментах жизни. Хоть ты три раза от все приставок откажись, все равно останешься де ла Файеттом!
Мирабо тоже был не из простых и безобидных, но ему не хотелось сопротивляться. Даже наоборот — приняв решение, которое перевернуло его жизнь, он хотел поговорить о нем.
Ну кто-то же должен его понять?
Правда же?
— Вы помните мадам Изиду, Жильбер?
Помните?
Да ее весь Париж помнил. А некоторые — особенно. Вон, Робеспьер до сих пор на людях не появляется лишний раз. Аукнулась ему та коза, народ то блеет, то ржет...
— Это из-за нее?
— Вы можете мне не верить, Жильбер, это ваше право. Но она сказала мне что Гильотен приведет в пари шотландскую деву.
— И...?
— Вы видели его чертежи?
Лафайетт потер двумя руками лицо. Не помогло.
— Видел... да, похоже. Но что в этом такого?
— Она сказала, что я еще смогу прийти... найти... если я уеду сейчас, у меня еще есть шанс пожить. А если останусь, то скоро умру, и даже мой прах не узнает покоя.
Лафайетт подошел к столу и налил вина в два кубка.
— Выпьем, Оноре?
— Благодарю.
Мирабо сделал глоток вина.
— Хорошее...
— Из старых запасов. Оноре, вы уверены? От вас многое зависит, на ваших плечах огромная ответственность, Франция нуждается в нас!
— Какая разница? Если я все равно скоро умру? Годом больше, годом меньше... что это даст франции? Что это даст мне?
Лафайетт качнул головой.
— Я не знаю, как вас разубедить, Оноре.
— Никак. Да и вы, Жильбер... вы же к ней ходили? Не надо отрицать!
— Я и не стану. И я, и Демулен, и... да все мы у нее побывали!
— Я не знаю, что она предсказала другим, но Камиль уехал. И это правильно.
— Вы поедете к нему?
— Я поеду в Египет.
— КУДА?!
— В Египет.
— Но это так далеко!
— А мне все равно. Я хочу перед смертью увидеть Нил. Увидеть пальмы, и может, сорвать с пальмы свежий финик. Почему нет?
— Но... ваша цель? Наши мечты? Идеалы? Свобода, равенство, братство?! Разве они не стоят того, чтобы отдать им свою жизнь?!
— Свою — безусловно.
— Но... ?
— Король умер. Королева. И где сейчас дофин и принцесса?
Лафайетт замялся.
Ответа у него не было. И если сознаваться самому себе, честно... да этим бы и кончилось. Короля нельзя приговорить?
Карлу Первому об этом расскажите! А Лафайетт насмотрелся в Штатах, и понимал — можно. И такое было вполне вероятно!
Не верите?
А вы на Робеспьера посмотрите! Думаете, он удовольствуется тем, что уже получил? Лафайетт понимал, что Людовик Шестнадцатый — не идеал правителя. Но вот беда-то, свергнув его, народ получил на свою голову целую свору крыс, которая готова была произносить патриотические речи, но не работать реально.
Гильотен сегодня был в этом смысле особо показателен.
Как удобнее казнить?
А чем людей кормить? Или ты просто предлагаешь казнить всех лишних? Тоже решение, но кто тогда будет жить во Франции?
— Это случайность.
— Нет. Это закономерность. Гадалка сказала, что мы приговорим короля, что по улицам польются реки крови, что все мы будем по горло в крови...
Варя сказала.
Она много чего наговорила, почему, собственно, нет?
Что такого? Гадалкам положено пугать, вот она и пугала! И надеялась, если честно. Вдруг кто-то да уцелеет? И террора не случится?
Хотя... не стоит обольщаться. Свято место пусто не бывает. А проклятое место — тем более пустым не будет.
— Оноре...
— Все, Жильбер, вы меня не убедите и не заставите ни от чего отказаться. Я уезжаю, а вам оставляю вот эти бумаги. Надеюсь, вы сможете перехватить из моих рук вожжи.
— Но почему вот так, втайне?
— Потому что я бегу. От людей, от себя... Жильбер, мы породили чудовище. И я не хочу стать его первой жертвой. Даже и не первой уже...
— Я не понимаю вас, Оноре, но приму ваш выбор.
— Вот и отлично, Жильбер. Мир велик, может быть, мы еще и встретимся, кто знает?
— До встречи, Оноре?
— До встречи, Жильбер.
Хлопнула дверь.
Оноре Габриэль Рикетти, граф де Мирабо, покинул дом своего друга.
Больше они не встретились.
Мирабо вообще никто не видел. И даже не слышал о нем, хотя пламенный революционер остался в живых. Уехав из Франции, он действительно поехал в Египет, где и прожил остаток своей жизни в мужском православном монастыре Святой Екатерины. Совершенно случайно приехал, потом решил пожить там недолго, в Санта-Катарин, а потом и остался. Что-то с ним случилось, может, когда он осознал, насколько бесконечна пустыня, и насколько мелкая рядом с ней вся его жизнь... кто знает?
Молился и постился он так же искренне и истово, как произносил речи и соблазнял дам. Там же неподалеку он и был похоронен.
Лафайетт же, на свою голову остался во Франции, за что и был вознагражден 'благодарным народом'.
* * *
— Что мы можем предпринять?
Мужчина подумал немного.
— Кое-что, конечно, можем. Но если попадемся, это грозит серьезными проблемами.
— Если русские возьмут Стамбул, проблем и так будет много.
— Я свяжусь с нашими людьми в России. Если вовремя все сделать... русские растеряются, и далее можно будет их подвинуть. Они потратят много сил, мы получим потрепанную Россию и потрепанную Турцию, и нам это будет как раз на руку.
— Что именно ты хочешь сделать?
План был неплох, так что мужчина кивнул.
— Делаем.
В отличие от глупых русских варваров, умные английские джентльмены знают — не надо ломиться в ворота, если можно обойти укрепления с тыла, или вообще купить себе проход внутрь. Один укол отравленной иглой может сделать намного больше, чем сотня ударов клинком!
Они — мастера интриг. А глупый русский медведь может и дальше себе махать лапами. Главное двигаться — в нужном хозяину направлении.
* * *
— Я... но я не могу! Я к такому не готов! Я... вы с ума сошли!?
Писк Платона Зубова был надменно проигнорирован.
— Вы получаете более, чем достаточно, любезный. Или вам напомнить кто вас сюда вытащил? Кто представил императрице?
— Но зачем мне это делать? Если в результате... кому я буду потом нужен?
— Что вы, друг мой! Вы будете очень нужны — нам.
— Вам? Но зачем?
— Вам будет весьма и весьма благодарен император Павел.
— Он... он будет знать?
— Впрямую? Он будет догадываться, очень сильно догадываться. Сами понимаете, он не питает к матери никакой нежности.
Ну, об этом знали все вокруг.
После того, как Екатерина Вторая устроила переворот, после смерти Петра, после того, как она чуть не впрямую начала говорить, что трон надо оставлять не сыну, а внуку...
Ах эти высокие родственные отношения! Гадюки позавидуют, у них-то и вполовину столько яда нет!
— Но нельзя ли чуть позднее? Хотя бы через годик или два?
Мужчина чуточку подумал.
— Я пока вас не тороплю. Я дам вам знать, как начать, а там уж...
Платона это совершенно не успокоило.
— В любом случае, вам надо будет все сделать ДО возвращения Потемкина. В противном случае судьба ваша будет незавидна. Императрице не впервой менять свои симпатии и антипатии под влиянием Циклопа.
А вот с этим Платоша был согласен.
— И все подарки у вас останутся, и чины, и еще кое-что император Павел добавит, даже не сомневайтесь.
Сомневался, конечно. Не полный же он дурак?
Но и попасть под разъяренного Циклопа Платоше тоже не хотелось. И не такие из окон вылетали!
— Я сделаю, как вы скажете.
— Вот и ладно. Я скажу, когда.
Платон сглотнул и быстро закивал, тряся локонами. Собеседник прикусил язык.
Ну и слизь же!
Слякоть, а не человечишка!
И что в головах у баб, что их на такое мерзкое тянет? Неужели только за постель можно жаловать? Ведь видно же, что ничтожество! Только на морду смазлив да с бабами ловок, так ведь со всеми же... у императрицы такие рога — олень позавидует!
Даже самые умные женщины иногда бывают такими дурами!
Любви тебе хочется, матушка-императрица?
Вот от любви ты и помрешь. Символично получится!
* * *
— Позвольте вам представить — наша усовершенствованная машина!
Жозеф Гильотен аж светился от радости.
Готова!
Его машина готова, теперь можно умерщвлять врагов революции быстро и гуманно. Томас Шмидт ее за неделю собрал, дольше пришлось кузнеца ждать.
И исправлять кое-что.
Сначала машину показали Дантону. Тот подумал и покачал головой.
Лезвие не должно быть с полукруглой выемкой, к чему? У всех же разные шеи! *
*— есть история, что Людовик 16й правил проект гильотины. Она 1860х годов, так что может, и правда. Прим. авт.
Поправили на косую форму лезвия. И заточили его под углом сорок пять градусов, так что теперь оно просто отрезало головы.
Первым жертвами стали телята и ягнята.
Томас Шмидт, получивший свои восемьсот двенадцать ливров, светился от радости!
Какая полезная машина!
Первый раз ее собрали в тюрьме Сальпетриер, там и опробовали. Резала машина идеально.*
*— так-то ее сделали в 1792 году, но у нас некоторые события идут быстрее. Прим. авт.
— Вот она какая, наша Луизетта, — ухмыльнулся Сансон.
— Луизетта?
— В честь нашего доброго доктора Луи, — Сансон чуточку неуклюже поклонился в сторону Гильотена.
— А пожалуй, — согласился Дантон, который присутствовал при испытании машины. — теперь надо попробовать провести казнь с ее помощью.
Марат, который тоже был неподалеку, кивнул.
— Да, пожалуй. Соберем ее на Гревской площади — и попробуем.
— На ком?
— Мне тут судья Моро подавал прошение. У него какой-то разбойник сидит в тюрьме, ограбил прохожего, чуть не убил, понятно, приговорен к смерти. Но мы пока все приостановили — ждали вашу машину, доктор. А судья требует! Пишет, мол, бесчеловечно относимся к разбойнику, он смерти ждет, а мы не даем!
— Бесчеловечно? — удивился Гильотен.
— Так казнить надо, а то он ждет, переживает...
— а вдруг не переживет, — тихо хохотнул Сансон.
Посмеялись все. Хотя и не всем хотелось. Но палач...
А все равно никто из присутствующих не боится! Вот! *
*— насчет переживаний — почитайте про судьбу первого гильотинированного. Некто Пелетье. Прим. авт.
* * *
Долго ли, коротко ли, заканчиваются любые дороги. Вот и Варя со своей маленькой компанией прибыла во Франкфурт-на-Майне. И даже родных нашла достаточно быстро. Договаривались же заранее!
— Барыня!!!
— МАМА!!!
Варе показалось, что ее ураган закружил.
— Сестренка!!!
Тимофей, Матвей, и Даша, и дети, и даже Прасковья — все налетели, схватили и принялись тискать, целовать, передавать из рук в руки... да вы ж меня просто придушите!!!
Не остановились.
Даже не замедлились!
Только минут через пятнадцать изрядно потрепанная Варя выбралась из урагана радости, и кое-как отряхнулась. И то!
Наташа вцепилась в мамину руку и повисла, а Кеша чуть не зубами за юбку держался! Боже, да у него уже зубки молочные выпадают... все!
Никаких гулянок!
А то так все пропустишь!
Варя отлично понимала, что других детей у нее, наверное, не будет, значит, надо этих не упустить!
— Все, я вернулась.
Тимофей и Матвей переглянулись.
— Федот?
Имя легло чугунной плитой.
Варя опустила голову, слезы сами полились.
— Он... он меня спасал. А сам...
— Я расскажу, — вмешался Митчелл.
— Нет, я, — Варя тряхнула головой. — Я обязана. И к родным его съездим, им я тоже сама... клянусь! Я виновата, я его потянула...
Рассказ про королеву на мосту все выслушали абсолютно спокойно, к немалому удивлению графа. Впрочем, удивлялся он исключительно между двумя глотками.
Даша, которая совершенно не могла видеть голодных людей, уже успела затащить всех прямо на кухню, и принялась накладывать всем кашу с мясом, со шкварками, с лучком, хлеб достала, нормальный, русский, не местное печево...
Пахло так, что благородный граф едва тарелку не слопал. А вкус какой!
Не едал Франсуа ничего вкуснее, даже в Лувре. Впрочем, там он так и не голодал... ладно, не вовсе уж, но в пути и правда не до разносолов.
А Даша уже и варенье на стол метнула, и сбитень, надо же детей напоить и сладеньким побаловать!
Король и принцесса?
А ей-то что? У нее своя барыня есть!
Тимофей помолчал пару минут, а потом кивнул.
— Я бы так же сделал. Знать, судьба.
— И я, — согласился Митчелл.
Матвей кивнул.
Ну... барыня, конечно, сглупила, а с другой-то стороны, оно и понятно. У нее свои такие же, может, чуть постарше. Каково ей вот этих было оставлять на пытки и смерть?
А что Федот ее защищал до последнего, даже ценой своей жизни... он — солдат. Он знал, на что шел, и чем может за это заплатить. Он не за французскую корону голову сложил — за своих, за любимых.
— Ты ложись, барыня, а утро вечера мудренее, — решила Даша. — Пошли, я тебя отведу, мы ж ждем, и комната тут есть...
— Дети...
— А я сейчас тебя уложу, да и к ним. Их вымыть надо, да и тоже уложить, вон, сидят, что те совята.
Варя не возражала. Ее пошатывало от усталости.
— Шарлотта, Карл, это Дениз. Она о вас позаботится.
Дети переглянулись.
— Я побуду с ними, — развернул плечи Франсуа. — И спать буду в одной комнате.
Даша и бровью не повела.
— Сначала вымыться, потом — все остальное. И спите хоть себе на коврике.
Граф спорить не стал.
Вымыться хотелось. И отдохнуть.
Варя едва до кровати дошла — и упала. Рядом тут же устроилась Наташа, под бочок подкатился Кеша — и Варя, довольно вздохнув, провалилась в сон, не забыв пригрести детей к себе поближе.
Свои, родные, безопасность...
СПАТЬ!
* * *
Даша тем временем вернулась на кухню.
— А кто тут у нас такой маленький, кто такой умненький, кто сейчас даст тете Дениз себя искупать? — заворковала она над детьми.
Те слушались без лишних разговоров. Какая там королевская гордость? Нет, не в таких передрягах!
Граф молча сидел за столом, пока Даша не обратила на него внимание.
— А вы чего?
— Мадемуазель?
— Вот — ведро. Натаскайте пока воды из колодца, я детей искупаю, да и вам вода погреется. Надо же и вас ополоснуть. А будете за столом сидеть, так тут и уснете.
Мужчина и спорить не стал.
Не подобает благородному графу?
Да плевать уже на все! Где тут ваш колодец?
Спал Франсуа рядом с детьми. И кошмары его не мучили впервые за долгое время. А вот Варя просыпалась, чувствовала рядом уже своих детей, обнимала их покрепче...
Хватит с нее Европы!
Не поедет она больше никуда!
Слишком больно терять близких. Слишком высокая цена за авантюру. Довольно!
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
