|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
* * *
Делать или не делать?
Варя об этом думала вполне серьезно.
С одной стороны — хотелось.
С другой...
Это — капитал. Который за свои триста процентов прибыли пойдет на что угодно. Но... он и пошел, разве нет?
Есть сомнения, КТО кормит революционеров?
Увы — нет.
Англия, Франция, Россия... везде, если покопать, если приглядеться, можно найти неких толстосумов, которые доставали из карманов денежку на революционную подкормку. Зачем?
А вот затем.
Деньги у них есть, а с правами грустно. Не аристократия-с. И многое не могут купить, получить, продать, не могут пролезть... да, ты можешь давать взаймы деньги брату короля, и он тебе может быть должен, как земля — колхозу.
Но он — брат короля.
И завтра приедет, и повесит тебя на воротах.
А ты ничего не сделаешь.
Ты — быдло, из грязи, ты умнее и талантливее брата короля, да и короля тоже, ты поднялся со дна сам, но всегда будет кто-то выше тебя.
Справедливо?
Нет.
Обидно до слез и соплей.
Но кому-то обидно, а кто-то хочет больше! И начинает заигрывать с пуританами, санкюлотами или Володенькой Ульяновым. Не так важно, как называется партия, которая хочет все отнять и поделить, важно, что капитал всегда совершает одну и ту же ошибку.
Он почему-то верит, что прикормленный сырым мясом хищник не вцепится ему в горло.
Зря.
Только в двадцать первом веке финансисты нашли защиту от этой напасти, теперь они оплачивают революции в чужих странах. Заодно и от конкурентов избавляются.
Вот, сейчас я им дам денег, а когда дом загорится, я его потушу, и мне дадут прав побольше...
Размышления-то примерно одни и те же.
Но когда горит дом, ты уже не выскочишь.
Тут больше удивляет поведение всех этих 'либреттов' и 'эгалитов'. Интересно, какой процент прекраснодушных идиотов, орущих на площадях, верил, что им и правда что-то дадут? Вкусненькое и порулить? Просто — интересно.
Лично Варя еще по урокам истории знала. Орут — одни, оплачивают вторые, а выгоду получают третьи. Часто те, у кого сила оказывается.
Вот вам французская революция.
Орали либералы, или как их тут еще называют, все эти Мирабо и Лафайетты, скакал народ, оплачивали банкиры и фабриканты, а выгоду получил кто?
Правильно. Наполеон, который пришел с пушками и разогнал и тех, и этих.
Что получили либералы? Гильотину. Кто удрать не успел.
Что получил народ? Большую и красивую фигу.
Фабриканты? Пятьдесят на пятьдесят, кому повезло, хотя бы в живых остались.
Ну и? Стране это было выгодно? Да ни разу, ни два раза. Варя ни одной страны не знала, в которой после революции люди стали бы жить лучше.
Наоборот.
Любая революция отбрасывает страну назад, и если кто-то подталкивает вас бунтовать, срочно посмотрите, что этому самому типу надо. Может, он на врага работает?
И это она еще молчит про всех, кого убивают просто так. Вот потому что бегемот.
При чем тут бегемот?
А при чем тут был Лавуазье, которого определили на гильотину? Принцесса де Ламбаль? Еще куча аристократов, которые и не драли особенно ни с кого, а просто — были аристократами. И были до конца верны короне? При чем тут дети, наконец?
Да-да, Карлу Первому повезло больше всего. Он хотя бы семью спас.
Потом господа рэволюционэры таких ошибок уже не допускали. Вырезали всех и под корень. Вот и сейчас...
Варя вспомнила, ЧТО начнется на тихих улицах Парижа, и передернулась. Но ей-то это дает шанс!
Именно ей!
Именно здесь и сейчас!
Делать — или не делать?
Делать. Только поступить решительно. И Варя позвала к себе Митчелла, Тимофея, Григория и Игната.
* * *
Банк восемнадцатого века. То есть, простите, касса.
Хоттингеры. Малле. Ротшильды. Варя отметила на карте три точки. Подумала.
Можно.
Но выполнено все должно быть так, чтобы комар носа не подточил. И свидетелей оставлять нельзя. За свои деньги... это аристократ мог бы не добраться до ее горла. А вот купцы... финансисты... у Драйзера отлично описан такой 'финансист'. Мразь законченная. Да и не только у Драйзера.
Ладно!
Варя вздохнула еще раз — и решила рискнуть. Революция много чего спишет, особенно если потом все поджечь.
Она лично побывала во всех трех банках. Собственно, у Ротшильдов тут не совсем банк, они от Людовика получили во владение целый монетный двор. Но это Варе непринципиально. Главное — в другом.
У них есть, что взять.
И Варя принялась за разработку планов.
Она себе не льстила, у нее просто больше теоретического опыта. Она из того мира, где есть камеры, сканеры, рамки, огнестрельное оружие, где накоплен большой опыт по борьбе с такими гоп-стопниками, как она. Уж будем честны, гангстер из нее — никакой. Просто она знает больше.
И разработка началась.
Варя могла посещать что угодно, не вызывая подозрений. Баба — и баба. Пришла с мужчиной, уронила на пол сумочку, случайно что-то разбила, тут же извинилась, или оплатила ущерб, или готова извиниться и все убрать...
Подозрений она ни у кого не вызвала.
Когда начать акции?
Это Варя тоже знала.
В самом начале июля.
* * *
Когда до Ибрахима-паши дошла новость о разгроме Якуба-паши, он сначала хотел удрать.
Но... Галац!
Ты-то удерешь от врага!
А куда удрать от султана? Вот он такого точно не одобрит.
И Ибрахим-паша принялся укреплять позиции.
Спереди позиции турок прикрывал глубокий овраг. На правом и левом флангах — батареи. Причем, батареи были окружены тремя рядами окопов, были возведены редуты, центр обороны находился под самым Галацем.
В городе тоже можно было отбиваться, силы турок составляли до пятнадцати тысяч.
*— в реальности до 20— тысяч, но кое-кого уже разбили. Не добежал, прим. авт.
В лоб не атакуешь, можно обойти с фланга. Зато — что приятно, рядом прекрасная река Дунай! Так что...
Сирет — судоходен. Есть там пара неудобных мест, но по ним галеры можно и на волоках перетащить. А потом... впадает речка Сирет в реку Дунай аккурат чуть пониже Галаца по течению. Неужели нельзя сначала пройти, а потом чуточку подняться? И атаковать?
В назначенное время?
Капитанов обычно на совет к генералам не приглашают, но Дерфельден подозревал, что Наполеон в капитанах не задержится, да и мысли у него дельные. И князь Шаховский, который получил уже орден, и о котором Дерфельден в самых лестных выражениях отписал Светлейшему, за изобретателя стоял головой.
Письмо, кстати, Дерфельден дал прочитать князю, при нем запечатал и отослал. Так что... воздух в шатре аж слипался от меда.
Понятно, пока не победили. Но ведь — можем!
Мужчины наклонились над картой.
— Вот... если сюда пройти, реку они не перегородят?
Мужчины дружно хохотнули.
Дунай?
— Могут у них там корабли стоять, — задумался Николай Леонтьевич. — Но это-то понятно.
— Военные?
— Нет, вряд ли. Но если что — тебе никто не мешает применить свои снаряды по военному кораблю.
— Будет интересный опыт, — пожал плечами изобретатель. — Это же будет турецкий корабль.
Дерфельден кивнул.
Ему тоже жалость к врагу была несвойственна.
— Плохо, что время точно не рассчитаем, — задумался князь. — То есть, когда пойдете — ясно, но вестового оттуда не отправишь, а на реке могут быть самые разные ситуации.
— Примерно мы будем знать, сколько идет судно, — махнул рукой Виллим Христофорович, а остальное — не столь важно. Все равно сначала капитан должен обстрелять позиции противника, а уж потом мы начнем.
Наполеон задумался.
— Следует ли мне обстреливать город?
— Нет, — четко ответил Шаховский. — Там женщины, дети...
Мужчины переглянулись. Наполеону тоже стало легче.
— Если турки побегут туда, я буду стрелять. Но тогда уж мирных жителей на улицах не окажется.
И это верно.
Какие там мирные, когда война? Когда канонада разрывает воздух на части? Просто это — турки. И они могут тащить с собой и рабов, и рабынь...
Это — война.
— Действуем, — подвел итог Дерфельден. — делайте ваши снаряды, капитан. И я надеюсь, что скоро смогу вас поздравить уже другим чином. Светлейшему я отписал, верьте, за ним награда не станет.
Наполеон кивнул.
— Раньше так никто не делал, — ухмыльнулся князь. — Наполеоне, если у тебя все получится, о наших битвах новичкам рассказывать будут! В историю войдем!
Действительно... Наполеон раньше об этом не думал, но... правда, а почему так не делали?
Не было таких снарядов?
Но ведь есть и еще много чего другого! К примеру, батарейный огонь. Не все сразу, а по очереди, и если рассматривать артиллерию, не только, как поддержку для основных сил. И перевозить пушки по мере надобности. Не кидаться самому в битву, а видеть всю картину, и реагировать на обстановку... *
*— если кто помнит, как Суворов в первых рядах бил врага. Тогда так было принято. Но может, если бы он не дрался, а командовал? Кто знает? Я — не отвечу. В любом случае, появление новинок ведет к изменению тактики. Прим. авт.
Наполеон и не задумывался, откуда такие идеи. А были они от одной маленькой девочки. И от ее мамы, которая решительно не знала ничего ни о стратегии, ни о тактике. Просто привыкла Варя к другим войнам. И контрбатарейная борьба, беглый огонь, окопы, активная оборона и прочее, по истории шесть раз пройденное, для нее были логичны. А для восемнадцатого века?
Понятно, окажись Варвара на поле боя, она бы и советов давать не стала. Чего уж там! Специалист! Диванный воин, интернетный боец! Герой подушечного фронта!
Не зная ничего о ситуации, не разбираясь, что-то говорить — это просто космическая глупость. Но сами идеи...
Она бы и снаряд не сделала никогда, она вообще не знала, где картечь взять. Просто для нее изобретение мистера Шрапнеля было привычным. Даже — устаревшим. Не дрон же на оптоволокне и не боевое отравляющее. Не ядрен-бидон. Ну, вроде так.
Может, и не совсем так, но КАК это сделать и приспособить — Варя не знала. А Наполеона-то учили! Он в своей академии не штаны просиживал, он же не француз, к нему изначально отношение было не слишком хорошим, ему все выгрызать зубами приходилось! Вот и выгрыз!
А снаряд пошел бонусом. И неплохим.
Наташа задала вопрос, играя в шахматы с Наполеоном, Варя просто сказала, о чем читала, о чем думала, а уж как это переварилось и в какую форму вылилось? На войне новинки хорошо принимают. Всегда. Это не мирное время, когда 'а оно нам точно надо'? Или можно: 'пуля — дура, штык — молодец'? А как ты в штыковую против шрапнели пойдешь? Точнее, а будет кому ходить? Вообще — кто дойдет?
— В историю попасть нетрудно. А выбраться — сложнее, — вспомнил Наполеон один из каламбуров синьоры.
Русские оценили.
— Готовимся, — подвел итог Дерфельден. Благо, у них теперь не две галеры, а пять. И несколько мелких суденышек, но эти в расчет не принимаем. Разве только разведчиками взять.
И кстати — казаков на них посадить. Кому привычно.
На том и порешили.
* * *
Двадцатого апреля генерал Дерфельден критически осматривал позиции врага.
Отлично укреплённые.
Позаботился Ибрахим-паша, чтоб ему гарем только ради декорации! Окопался. *
*— на карте Петрова, которую он приводит, позиции располагаются примерно между Галацем и Кости и отлично простреливаются с реки. Просто бить ядрами не было смысла, и картечь бы сильного ущерба им и правда не нанесла. Прим. авт.
Дерфельден атаковать в лоб не стал.
Встал напротив и приказал копать окопы, показывая, что будет готовиться к длительной осаде. А сам ждал.
Наполеон обещал двигаться, как можно быстрее.
Казаки, которым это дело тоже было по нраву, на реке не новички, нашлось несколько сотен сорвиголов по всем батальонам, в добровольцах недостатка не было.
Надо погрести?
Да ради такого дела!
Ждать и только ждать.
Но как же это... мучительно!
* * *
Наполеон примерился.
Он бы и с Серета с удовольствием обстрелял позиции врага, но... далековато. А как было бы приятно ударить им в тыл!
Но рельеф местности.
И дальность... нет, не стоит рисковать. А потому... потому и мелкие суда, и галеры преспокойно прошли в Дунай, так же спокойно, еще и под турецким флагом (военная хитрость) поднялись до Галаца, встали на реке на якорь.
Там и так было несколько галер, Ибрахим-паша, не рассчитывая на собственные силы, решил, что редуты хорошо, а галеры — еще лучше, и подстраховался. Если что — он тут же эвакуируется на галеры — и вниз по течению, кто его там догонит?
Подстраховка обернулась и другой стороной.
На галерах сейчас практически никого не было. Рабы на веслах, надсмотрщики — от этих мало толку в бою, ну, по десятку человек из команды. И все. Поэтому идти и выяснять, кто тут еще прибыл... под своим флагом? И встали рядом?
Значит, свои.
Что в порт не заходят, так просто некуда. Вот, вышлют лодку, там уж дело другое. Там и выясним, и кто, и откуда, порт ведь работает! А сначала никто и не встревожился.
Наполеон долго примерялся.
Может, пройти вперед, а там уже и бить по передовым позициям?
Но... редуты и батареи так соблазнительно стояли, повернутые в сторону русских! Просто облизнуться! А на пятьсот саженей 'единороги' отлично добьют! Они и больше могут!
Замечательное оружие!*
*— сажень — 2,13 метра. С реки до батареи 500 — 700 саженей, а единороги могли и на два километра бить. Не все, понятно. Но крупные — с удовольствием. Для шестифунтовой пушки прицельная дальность 1000 м, уверенное поражение цели с 500 м. Прим. авт.
Наполеон лично наводил орудия на своей галере. Примерялся, чуть ли не облизывал каждую пушку.
И наконец махнул рукой.
— Огонь!
Сейчас стреляли только десяти— и двадцатифунтовые пушки.
Пусть и было их всего семь штук, но...
Двадцать фунтов шрапнели.
Двадцать фунтов стальной смерти, разлетевшейся по позициям. А ведь редут — это не окоп. Вот ни разу.
Окоп — вокруг. А редут... ну, такая уж была его судьба, что снаряд туда и лег. В тыловую, укрепленную и защищенную позицию турок. И перемешал всех, кто там находился в такую кашу, что сразу и не разберешь. Досталось и туркам, стоявшим между укреплениями и Галацем — всех же не разместить было, их около двадцати тысяч.
Уже от первого выстрела погиб и Ибрахим-паша, и все, кто находились рядом с ним, но останавливаться Наполеон не собирался.
У него тут тридцать снарядов для крупных пушек. Вот, он их и израсходует! На каждой галере по пять снарядов, у него — с запасом. Они так и договорились.
Стрелять — по очереди.
Одна галера отстрелялась, начинает вторая, за ней третья, четвертая и пятая. На каждой галере по одной крупной пушке, по несколько штук более мелких. Но шестифунтовые хорошо будут добивать по Галацу, не по позициям врага. А вот десяти— и двадцатифунтовые... ладно! Себе Наполеон оставил одну двадцатифунтовую и одну десятифунтовую. У него должны быть привилегии?
Вот! Так что ему два 'больших' выстрела, а остальным по одному.
Он выстрелил, потом, за ним, остальные. По одному выстрелу, и снова он. И так по кругу.
Подзорная труба с двадцатикратным увеличением давала возможность отличного обзора. Немного мешал Галац, но... ладно! Можно и потерпеть!
Наполеон погладил гладкий металл и лишний раз вспомнил добрым словом синьору.
Артиллеристу надо видеть, куда он стреляет. Сам бы он себе такое сокровище никогда не купил — слишком дорого.
Скоро, уже скоро... по одному снаряду для больших пушек они договорились оставить. Главное, успели, отстрелялись...
Турки на них нападать будут?
Могли бы.
Будь это ТЕ турки, которые строили Османскую империю, будь это янычары Сулеймана Великолепного...
Они бы и вплавь бросились.
А эти... пара суденышек и правда пошла к галерам, только вот по ним, даже без участия Наполеона, кто-то выпалил 'бонапартой' из трехфунтовой пушки. Вода аж закипела.
Получилось так убедительно, что больше героев не нашлось.
Вроде, какая-то галера... а, нет. Эти — точно не будут. Мчатся вниз по течению так, что вода под веслами кипит. Казаки проводили беглеца грустным взглядом, но преследовать не стали.
Пусть его!
Беглец один, а в городе таких много! Будет возможность свое урвать!
* * *
Когда с воды загремели пушки — генерал Дерфельден скомандовал приготовиться.
Он ждал.
Считал выстрелы...
Отгремел двадцать один выстрел. Больше не получится, они так и договорились изначально. Теперь им, на воде, ждать, ну и не давать никому уйти.
А Дерфельдену — идти вперед.
И гренадеры Манже и Лейтнера кинулись на штурм нижнего лонжемента.
Громыхнули турецкие пушки — сюда-то снаряды Бонапарта не добивали! Но... турки стреляли как-то неуверенно.
Кто-то растерялся, кто-то замешкался, да и... что в тылу?! Когда не знаешь, что случилось, но что-то там явно плохое, это не прибавляет уверенности.
Но одно ядро ударило совсем рядом с Дерфельденом.
Жалобно заржала лошадь, падая, генерал сильно ударился лицом о землю, даже руку выставить не успел — слегка оглушило.
— Генерала убили! — крикнул кто-то.
Виллим Христофорович кое-как принялся подниматься.
— Жив, ребята!!! С Богом, вперед!!!
Сам он еще не слишком крепко стоял на ногах, но гренадерам других слов и не надо было. Они и так кинулись вперед.
Погода была дождливая, вал размок, ноги скользили по глине, турки стреляли сверху, и наносили ущерб.
Дерфельден огляделся.
Неподалеку стояло несколько турецких шалашей — доски и земля, мужчина кинулся к ним, рванул доску...
— Перебросить их через ров!!!
И сам, подавая пример, потащил доску вперед.
Он ожидал, что сейчас турки будут бить, доски-то в зоне действия их пушек... но выстрелов становилось не больше, а меньше!
Дерфельден пригляделся.
Турки... аккуратно отступали по направлению к городу?
— Вперед!!!
Гренадеры и так не мешкали, а тут уж... у них словно крылья выросли. Враг бежит!
Почему?
Потом разберемся, сейчас его надо бить, а не расспрашивать! Так и поступили!
Нижний и средний лонжементы гренадеры пролетели бегом, добивая, кто под штыки попадется. А по верхнему лонжементу немного прилетело 'бонапартой'. Не то, чтобы специально целились, просто с воды стрелять тяжело. Даже выпускнику Парижской военной школы.
Так что... ну, промазали. Но все равно неплохо попали.
В живых, из пятисот защитников, осталось, может, человек триста, и много кто ранен.
При виде гренадер, со штыками, турки поняли, что сбежать не удастся, упали на колени и принялись кричать:
— Аман!!!*
*— сдаюсь — пощадите. Прим. авт.
Увы, русские гренадеры иностранных языков не изучали, оттого услышали не 'Аман', а 'Обман'. Ну а за обман... пока Дерфельден добрался до лонжемента, турок уже поубавилось вдвое. Остатки все же взяли в плен.
Второй редут и штурмовать не пришлось. Турки кто бежал, кто массово сдавались в плен. Очень уж это было страшно и непривычно. *
*— это уже не те турки, которые создавали Османскую империю. Эти были пожиже. И янычары уже не те. Прим. авт.
* * *
Наполеону и повоевать не пришлось.
Разве что один раз выпалил своим снарядом по пристани, уже из обычной, шестифунтовой пушки. И трехфунтовой хватило бы, но и так — разве плохо?
Очень даже хорошо получилось. Никто больше к кораблям и подходить не решился. Оставалось зачищать город и сгонять турок в плен.
А что до Наполеона...
Пока все это будут делать, он же точно не понадобится?
Нет.
В подзорную трубу было видно кое-какие улицы города, и судя по происходящему, турки мечтали только удрать. Побыстрее и подальше. Ну и пес с ними.
Казаков отпустить в город, а сам он останется на галере, и поспит. А то в таком режиме...
Спать хотелось — ужасно. Авось, сразу он генералу не понадобится, а как на земле дело закончат, так его и разбудят.
Примерно так и вышло.
* * *
Дерфельден подводил итоги.
Одним из самых ценных трофеев, оказались пушки. Немного, всего тринадцать штук, но это лучше, чем ничего. Если добавить к имеющимся.
Тридцать семь знамен, продовольствие, деньги, пленные — более десяти тысяч человек. И что теперь с ними делать? Понятно, в Россию отправить, но сейчас-то?
Дерфельден плюнул и устроил рокировку. Сколько смог турок — приказал приковать на галерах. Пленных освободить, к туркам не подпускать, это ж уже военопленные, их просто так убивать нельзя, самим пригодятся.
Сам Галац душевно пограбили, а потом выставили жителей на все четыре стороны и подожгли город. Не оставлять же туркам? И отправились обратно к Бырладу.
Дерфельден надеялся использовать это время с толком.
Вот придет от Светлейшего весточка, или из Петербурга. А пока — помолчим.
А тем временем наверху кипели свои потаенные страсти, командующего генерала Румянцева было решено отстранить от армии и перевести на другую должность. Уж очень они не ладили с Потемкиным.
Еще и потому Дерфельден не спешил сообщать непосредственному командованию о чудо-снарядах. А через его голову тоже особо никто не рвался.
Князь Шаховский ситуацию тоже отлично понимал.
Если сейчас снаряды представит Румянцев, не упрется ли против них Потемкин?
Почему?
По кочану! По искренней и трепетной 'любви' двух командующих!
Понятно, одно дело делаем, но в чине капитана можно еще быть военным, а в чине генерала надобно быть и политиком. Потому — подождем, придержим коней, спокойно перегруппируемся, подготовимся, а там уж и дальше бить турок. Но уже что Светлейший скажет!
Своей волей он Бонапарту уже выдал Святого Георгия третьей степени, и лично отписал на утверждение в Военную Коллегию. *
*— при Екатерине орденом Св. Георгия 3-й степени (? 22) был награждён капитан артиллерии Бишев И.И. прим. авт.
Князь тоже свой орден получил, ну а себя Дерфельден скромно награждать не стал, оставил все на усмотрение Румянцева.
Теперь оставалось перегруппироваться и ждать. *
*— в реальности дело обстояло примерно также по сражениям — победам. Только потери у нас были больше, а пленных меньше. Предки и без шрапнели были героями. Прим. авт.
* * *
— Варя, они это сделали!
— Собрали генеральные штаты?*
*— 5.05.1789 в реальной истории. В нашей — тоже нет особой разницы. Прим. авт.
Варя листала газету, чтобы быть в курсе дела. Ну, и слушала донесения мальчишек, которые ей пересказывали.
Она готовила свое возвращение.
Если она правильно помнила, с начала года была говорильня, потом собрали нечто вроде парламента, а в середине июля свалили Бастилию. Ну, и начался бардак.
Самое лучшее для нее время.
Андрей смотрел на сестру, которая вычерчивала стрелки на листе бумаги.
— Варя, не пора ли нам рассказать, что ты хочешь сделать?
— Конечно, пора, — вздохнула Варя. — Ладно, зови сюда всех наших.
Мужчины долго себя ждать не заставили. Даша и Наташа тоже.
Вошли, устроились поудобнее.
Варя встала, прошлась по комнате.
— Не буду произносить долгих речей. Вы видите, к чему движется дело?
— К бунту, — спокойно произнес Андрей. Дураком он не был, и признаки тоже видел. Вот-вот сорвет крышку...
— Нет, — поправил его Митчелл. — У нас такое было, в Англии. Когда Карла Первого прикончили.
Варя кивнула.
— Митчелл, ты совершенно прав.
— Да уж чего там. Паленым пахнет, чуется...
— Именно. Скоро все это выплеснется на улицы.
— Будем уезжать? — Даша спрашивала с легкой опаской.
Варя покачала головой.
— Мы — нет. Вы с Наташей ненадолго выедете из Парижа, нечего вам в этом участвовать. И извольте прогуляться потом в Швейцарию. А мы останемся половить рыбку в мутной воде.
— Какую именно? — Митчелл понимал, что не просто так они остаются. Но... куда нацелилась эта безумная?!
Варя хищно оскалилась.
— Революция... никто из вас не задумывался, кому она выгодна?
Мужчины переглянулись.
Ну... как-то... а правда — кому?
— А зря, господа. Для войны нужны деньги, деньги и только деньги. Для революции — тоже. Кто будет подкармливать крикунов? Кто будет покупать им оружие?
Этими вопросами не задавался никто.
— Ответ прост. У нас есть — тадаммм! — герцог Орлеанский. Да-да, тот самый Филипп. И есть у нас Англия. Митчелл, без обид, нагадить соседу — дело самое житейское.
— Да какие уж тут обиды. Я так понимаю, леди, против Англии вы ж ничего делать не будете?
Положа руку на сердце — Варя хотела бы. Но... время неудачное. Вот окажись она во временах Кромвеля, островок бы на шесть частей раскололся, и вовсе даже в буквальном смысле! А сейчас не получится. Хочется, но зубки не те.
— Не буду. И не могу, и смысла не будет. Так что Англии ничего от меня не угрожает.
Показалось ей — или на лице Митчелла явственно мелькнуло облегчение?
— Это хорошо, леди.
— Я тоже так думаю. Уж не обессудь, вот если бы мне удалось сделать так, что твоя страна опять Америку придавит... ну, тут бы помогла! От души! А сейчас нам делить нечего. Мы возьмем свое здесь, и отправимся на родину. Если захочешь — поедешь с нами.
— Захочу, — уверенно сказал Митчелл. — Мы уже говорили, дома я лордом точно не стал бы, а у вас... хочу титул. И земли. И чтобы дети мои спокойно жили.
Варя кивнула.
Дело-то житейское, хочешь — будет. Не ты первый, не ты последний, на службе России столько иностранцев состоит... Багратион, Барклай де Толли, Бенигсен, де Рибас... перечислять — замучаешься. Даже Екатерина Вторая. И для всех Россия — родина.
Такое уж у этой страны свойство. Ее любишь или ненавидишь — до смерти.
— Отлично. Я предлагаю обратить свое внимание на тех, через кого идет финансирование. Дорогие мои господа, вы не хотите немного ограбить банки?
Мужчины так и сидели с открытыми ртами.
— Банки? — опомнился Митчелл.
— А что?
— Но... не дворцы? Не Орлеанского?
Варя сморщила нос.
— Я думала об этом. Нет, не имеет смысла. Ты же не думаешь, что у того же герцога Орлеанского есть, что взять? Ну, нагребем мы полведра драгоценностей — если дадут. Если будет время. Как-то это мелко.
— Там можно больше нагрести.
— Можно. Но кто ж даст? Там столько конкурентов будет, ведром не отмахаешься.
С этой точки зрения Митчелл ситуацию не рассматривал.
— Времени будет мало.
— Если только брать принца, пытать его... кстати, господа, а не такая уж дурная идея?
— Барыня?
— Тимофей, что такого? Думаешь, он выдержит даже одну иголку под ноготь? — Варя ухмыльнулась во все тридцать два зуба. — Да ладно, вот это уже шутка. Нет, я вам предлагаю заняться банками. Сейчас у нас несколько основных, в Париже. Есть Жозеф де Лаборд. Есть Ротшильды. Есть вот эти симпатичные банки. Пусть называются они кассами, это неважно, главное, что через них проходят деньги. Я предлагаю их выгрести — и отправить в Швейцарию.
Варя размышляла логично — для нее.
Простите, времена, когда дракон всей попой лежал на сокровищах в пещере — прошли. Тогда можно было прибить рептилию и все выгрести. Сейчас же...
Ну, придут они к Филе-Эгалите, как его еще не называют. Или в Лувр.
И кто им даст все по карманам распихивать? Там от конкурентов будет — не продохнуть. Не-ет, им надо другое. Акции, облигации — хорошо, но Варя в них не разбирается, да и погореть легко, значит — золото и драгоценности. Выгрести побольше, выгрузить в пару-тройку карет или телег и вывезти из Парижа. Пока не полыхнуло.
Скоро, уже скоро, точной даты она не помнила, но кажется, в середине лета. Значит, надо уложиться ДО этого момента. Да, это принципиально.
Почему?
А какой дурак откроет банк, если на улице будут беспорядки?
Скорее, наоборот, засунут все в подвалы, зальют вход бетоном, или там, кирпичами заложат, и скажут, что так и было.
Нет, банки надо грабить чуточку пораньше. А потом...
Потом революция все спишет. Если еще банкиры уцелеют. Но Ротшильды точно, они и в Варино время себя преотлично чувствовали, а двое других?
Варя не помнила. Но это и неважно! *
*— если что, все три банка преотлично пережили революцию. И банкиры тоже. Есть, о чем подумать? Прим. авт.
Главное выгрести побольше и удрать подальше.
И чтобы банки потом кредитный договор не прислали. *
*— анекдот. На следующий день после ограбления банка грабители получили договор с условиями оформленного кредита
* * *
— Ишь ты!
Потемкин с интересом оглядел приложенный снаряд для трехфунтовой пушки. Один.
— Бонапарта, говоришь?
— Да, ваше высокопревосходительство.
Дерфельден в письме сожалел, что не может уделить большее количество снарядов — самим-де потребны. И просил испытать там, где люди не пострадают.
Потемкин и сомневаться не стал.
Если что новое и интересное... князь даже хандру и тоску поборол ненадолго. Он как раз вернулся из Петербурга, и ему стало интересно.
Выделили пушку.
Выделили подходящее место, поставили несколько соломенных болванов, которые изобразили людей. Сами укрылись за щитом, как просил Дерфельден, ну и выпалили.
Грохнуло.
Потемкин лично пошел, посмотрел. *
*— судя по описаниям — еще как мог. Любопытства там было — на троих. Прим. авт.
Присвистнул, выругался — и принялся писать Дерфельдену ответ.
Снаряды засекретить, насколько получится.
За изобретателем приглядывать и на шаг от себя не отпускать. Сразу, как получится, идти с ним, Потемкиным, на соединение, напрасно не рисковать!
А за ним и чины, и ордена не залежатся.
И второе письмо — Екатерине, во дворец.
Все же некоторые вещи и с императрицей согласовывать надо. Но если что — таких юных гениев надо брать! Корсиканец?
Да плевать! У нас тут конгломерат из разных национальностей, кровей, религий! И все — русские!
* * *
Медленно шла перегруппировка.
Румянцева отставили.
А войска Дерфельдена отдали под командование того самого. То есть — Суворова. Александра Васильевича. Приписали к третьей дивизии и расквартировали в Фальчи.
Наполеону оставалось только посмеиваться. Видимо — судьба. Никуда ему от этой семьи не деться... хотя что заставило эту пару расстаться, он не понимал. По его личному мнению, Суворов очень подходил своей жене.
Чуть выше среднего роста, худощавый, живой, как ртуть, он мог заниматься десятком дел одновременно, всюду успевал, все видел, частенько и то, что не предназначалось для его глаз.
Искренне старался позаботиться о солдатах, спокойно мог присесть к солдатскому костру, побеседовать о том, о сем.
Наполеон в разговоры вступать не рвался, и генералу на глаза лишний раз не попадался.
Не до него. Дерфельден своей волей уже обеспечил Бонапарта делом.
Запасайся, друг, снарядами. Где воевать будем, не знаю, а только лишним не окажется. Светлейший к армии прибывает, уже отписал о твоей новинке, уже в восторге, но надо ж и дальше товар лицом показывать? Старайся!
Наполеон не возражал.
Пока он плохо разбирается в местных раскладах, пока ему надо просто приглядываться. Вот, он и будет. А дальше — посмотрим.
* * *
— Мама, я не хочу уезжать!
Варя вздохнула.
А мамой оказывается, очень сложно быть. Особенно, когда у деточки начинается кризис подросткового возраста. И она уверена, что сможет помочь.
Эх, и ругаться не на кого. Сама так воспитала.
— Натуся, милая, надо.
— Мам, я взрослая. Пусть Даша едет, а я... я справлюсь!
— Наташа, я буду говорить с тобой, как со взрослой. Ты понимаешь, что начнется революция?
— Мам...
— Ты — понимаешь?
— Ну да. Просто...
— Верить не хочется, — Варя, которая пришивала ленту на новом наряде, отложила его в сторону. — Знаешь, мне тоже, но тут — не выкрутимся. Итак, революция, а это всегда неопределенность.
— И?
— Ты — единственная, кому я могу всех доверить.
— МАМА?!
— Наташенька, милая, случись что... дядя у нас замечательный, но он просто не справится. Не сможет. А то и опять сорвется. Мы этого хотим?
— Нет.
— Я не стану задерживаться надолго, максимум — до зимы. Выловлю столько рыбки, сколько смогу, и домой, в Россию. Так что вы спокойно едете в Швейцарию, забираете оттуда детей — и все вместе едете во Франкфурт-на-Майне.
— Мам? А почему туда?
— Почему бы нет? Место бойкое, город хороший, до России ехать вполне удобно. Ты, Даша, дядя Андрей, дети, Игнат — все вы ждете нас там.
— А вы?
— Я уже сказала. Возьмем все, что только можно, и за вами. Вы как раз успеете спокойно и без суеты все собрать и доехать. Вот, кстати.
— Мам?
— Мое завещание. Все, что у меня есть, остается поровну тебе и Кеше.
— МАМА!!!
— Спокойно, детка, помирать я не собираюсь. Просто — почему бы и не сейчас? Все равно менять я это завещание не намерена.
— Мам, у меня слов нет!
— Наташа, а тут слова и не нужны. Просто подумай реально. Я убираю из Парижа самых беззащитных — вас. Скоро тут все сорвется в чертову карусель, но за себя я уверена, наши отставники кого угодно положат, Матвей и Митчелл — не безобидные птенчики. А вы?
— Мам...
— И если получится кого-то вытащить... я вытащу. Но для этого руки у меня должны быть свободны.
— Если ты умрешь... никогда не прощу!
Варя не стала ехидничать.
Молча притянула к себе девочку, обняла, и с тоской подумала о тех детях, которых не сможет спасти. Просто не получится. Никак...
Революция, будь она проклята!
* * *
Потемкин прибыл в армию ближе к середине мая.
Принял отчет от командующих дивизиями, и направился к Суворову.
— Ну, генерал, показывай своего умельца.
Суворов, который пока про Бонапарта просто не успел узнать как следует (напомним, сражение у Галаца было двадцатого числа, а еще пока прибыли, пока то и это...), чуточку удивился, но Дерфельден, который был тут же, не оплошал.
— Приказать позвать, ваше высокопревосходительство?
— А то как же!
Дерфельден кивнул, и вестовой отправился за Наполеоном.
— А ты мне, генерал, пока расскажи, как снаряды такие сделать придумали, как испытали. Хорошо, что ты сразу пользу понял.
Дерфельден кивнул.
— Ваше высокопревосходительство, капитан Бонапарт сейчас как раз со снарядами и работает. Хорошая придумка получилась, человеческие потери у противника страшные. И пугает оно их до мокрых штанов. Зато у нас люди живы... мы при Галаце побили двадцать тысяч турок, чуть не половину в плен взяли, а у нас потери — около полусотни человек! И то... больше случайно. В самом начале, когда турки еще сопротивляться пытались.
— Австриякам пока ни слова, — сдвинул брови Потемкин. — Узнаю...
Кулак так сжался, что всем сразу стало ясно — сам удавит. Хватит и сил, и решимости!
Наполеон себя долго ждать не заставил, явился, вытянулся в струну.
Потемкин смотрел с интересом.
Мальчишка, что уж! Невысокий, с яркими живыми глазами, с умным и хищным лицом. Из таких хорошие генералы получаются, если выживают.
Наполеон тоже разглядывал Светлейшего с интересом.
Фаворит.
Этим словом многое сказано. Но чтобы тебя полюбила такая женщина, как Екатерина, надо быть воистину незаурядным мужчиной.
Высокий, оплывший с возрастом, в парике, при драгоценностях, а темные глаза смотрят внимательно и остро.
— Значит, ты 'бонапарту' изобрел?
— Я, ваше высокопревосходительство.
— Награждение твое я утвердил. Крест носи. О новом чине для тебя отпишу государыне. Как по мне — заслужил, за сбережение солдатских жизней. При мне служить хочешь?
— Буду служить везде, где прикажете, ваше высокопревосходительство.
— Тогда, Александр Васильевич, я этого молодца у тебя заберу. Пойдешь ко мне служить?
Наполеон чуть замялся.
— Да, ваше...
— Но? — сощурился Потемкин, который дураком не был.
— Нельзя ли при мне моих людей оставить? Мы уже сработались... выработались вместе, ваше высокопревосходительство, — от волнения Наполеон чуточку запутался в словах.
Потемкин не задумался.
— Давай чуточку иначе сделаем. Для твоих людей кресты тоже дам, заслужили. Ты их сейчас возьмешь с собой, пусть помогают на моих батареях людей обучить, а потом или поменяем кого, или обратно отпустим.
Может, и не разговаривал бы так легко и просто Светлейший, но... если мальчишка такое придумал — он гений. А с гениями осторожно надо, мало ли, что они еще придумают?
— Как прикажете, ваше высокопревосходительство.
— Вот и договорились. Другие просьбы у тебя есть?
— Есть одна, ваше высокопревосходительство.
— И какая же?
Просьбы о деньгах, чинах, званиях Потемкина не удивили бы. Но Наполеон сказал совсем другое.
— Вижу свою дальнейшую жизнь и карьеру только в Российской Империи, ваше высокопревосходительство. Умоляю... хочу перейти в подданство ее императорского величества.
Потемкин расслабился.
Что уж...
Когда ТВОЙ личный герой — гражданин другой страны, неловко чуточку получается. Надо было думать, как ему подданство предложить. Но ежели сам просит — надо брать!
— Таким как ты, капитан, у нас всегда рады. Служи, хочу тебя успеть еще в этой кампании полковником поздравить. В Канцелярию опекунства я сам отпишу. *
*— согласно манифесту Екатерины 2й от 22.07.1763 года. А насчет роста в чинах — так Генри Шрапнель за свое изобретение за год с капитана вырос до подполковника, а потом и генералом стал. Прим. авт.
— Благодарю вас, ваше высокопревосходительство! Отслужу!
— Служи, награда последует. Если кто из твоей родни тоже захочет, список дай.
Наполеон поклонился и был отпущен восвояси. Потемкин поглядел на Дерфельдена.
— Расскажи мне потом подробнее о мальчике, Виллим Христофорыч. А пока — продолжим.
Суворов промолчал.
Правда... кому ж понравится, когда вот так, в твоей дивизии, и помимо тебя что-то происходит? Но на Наполеоне чего сердиться? Что он смог бы возразить генералу?
Да ничего!
А раз так...
Все равно отношения между Суворовым и Потемкиным никогда особо не складывались. Двум сильным личностям вообще сложно уживаться в одной клетке.
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
