Один день Аннита Охэйо

Сон сарьют был бездонным и беззвёздным, как бездна Инната за бронированным иллюминатором. Сознание возвращалось не спеша, выныривая из глубин шестнадцатичасового забытья, не рывком, а плавным скольжением. Первым всегда приходило одиночество. Тишина в каютах "Анниты" была не мертвой, а звенящей, наполненной ровным гулом жизнеобеспечения. Он был один — если не считать двух сотен марьют, застывших в стазисе где-то в недрах корабля. Холодный воздух ласкал идеально гладкую кожу — Аннит спал нагим, как и привык, даже когда был совершенно один.

Он потянулся, и всё его тело — гибкое, великолепно сложенное — отозвалось волной приятной упругости в мышцах. Движения были энергичными, но не резкими, он буквально скользнул с широкой кровати и встал на холодный пол, не издав ни звука. Дышал он бесшумно.

"Что сегодня нового у полукровки?" — мысленно спросил он, подходя к панорамному мультипланару. За ним плыла чернота, усыпанная алмазными точками далёких систем. Его ярко-зелёные, длинные глаза, приподнятые к вискам, сузились — яркий свет звезды по курсу был ему неприятен, привычка брала верх над необходимостью, хотя это и было всего лишь фальшивое изображение, однако точно отражавшее положение "Анниты" в космосе.

Он не зажигал свет. Прекрасно видя в полумраке, Аннит прошел в ванную. Ледяная вода не заставила его вздрогнуть; молочно-белая кожа со здоровым румянцем на щеках лишь покраснела от холода. Он тщательно умылся, наслаждаясь ощущением чистоты.

Затем — ритуал. Он достал из одного из многочисленных карманов своего чёрного, брошенного на кресло одеяния старинный костяной гребень. Усевшись перед зеркалом, он принялся расчесывать свои тяжелые, блестящие чёрные волосы, спускавшиеся до спины. Волосок к волоску. Монотонные движения успокаивали, настраивая на предстоящий длинный, 32-часовой день. В зеркале на него смотрело широкое лицо с высокими скулами и крупным чувственным ртом — красота, в которой не было ни капли мягкости. "Где вы видели некрасивого принца?" — мысленно бросил он своему отражению.

Затем, для порядка, он проверил силовые браслеты на запястьях и лодыжках. Тяжёлые, из чёрного стекла со сложным светящимся узором, они и такой же пояс были не украшениями, а проекторами щита. Он мысленно перебрал содержимое восемнадцати карманов своего "служебного" одеяния: силовые элементы, мини-рации, лазерные перья... Всё на месте.

Он не стал пока облачаться в формальную одежду. Надев лишь короткую чёрную тунику, он босыми, с ровными, как у ребенка, пальцами ногами ступил на холодный пол командного мостика. Корабль-дом жил своей размеренной жизнью, данные текли по экранам.

— Знаешь... — тихо произнёс он, обращаясь к кораблю. — Математика — это язык Бога. А сегодня мы займёмся божественной грамматикой.

Он подошел к главному голопроектору, и его лицо осветилось холодным синим светом. Выражение стало серьёзным и деловым. Задумавшись, он сложил руки на груди, глядя на бегущие строки формул. Казалось, он был полностью поглощён, но его чуть отстранённое отношение ко всему давало о себе знать: "А вы чего хотели? Мы, сарьют — сразу по обе стороны".

Внезапно он распахнул глаза в преувеличенном удивлении, глядя на один из показателей. "Ну... — смущенно протянул он, хотя в его взгляде читалась насмешка. — В самом деле? Говорят, что эта система славится своими... финансовыми потоками. Не прихватили ли они с собой, собираясь в дорогу, что-нибудь ценное?"

Он усмехнулся, оставив голограмму, и направился в сторону камбуза. Любовь к вкусной еде была одним из немногих чисто биологических удовольствий, которые он признавал. День, длиною в земные двое суток, только начинался. И Аннит Охэйо анта Хилайа был готов к его большим и интересным снам наяву.

Завтрак был неспешным ритуалом. На "Анните" не было живых коков — их заменяли бездушные, но безупречно точные репликаторы. Аннит выбрал густой, почти чёрный чай с терпким ароматом полыни и тарелку замысловатых фруктов, чьи названия звучали как поэмы на мёртвом языке. Он ел стоя, у того же мультипланара, глядя, как далёкая туманность разворачивается в линзе голопроектора. Пальцы его — сильные, с безупречно коротко подстриженными ногтями — двигались экономно, не оставляя следов на прохладной поверхности чаши.

— Мой друг, — обратился он к кораблю, отхлебнув чаю, — напомни-ка мне, сколько осталось до выхода в точку рандеву у системы Хилайа?

Голос корабля, нейтральный и лишенный тембра, ответил немедленно:

— Двенадцать стандартных часов, тридцать семь минут.

— В самом деле? — Аннит притворно-задумчиво постучал пальцем по губе. Затем его лицо расплылось в лукавой улыбке, и он вдруг заговорил другим голосом — густым, с хрипотцой, подражая какому-то давнему знакомцу: — Ну что ж, значит, у нас есть время устроить маленький праздник. А то марьют застоялись в стазисе, бедняжки. Просни их, лапочка. Пусть разомнутся.

Он знал, что корабль не оценит иронии в обращении "лапочка", но это доставляло ему удовольствие. Игра и притворство были для него второй натурой, жизненной необходимостью, как дыхание.

Вскоре тишину "Анниты" нарушил нарастающий гул — мягкий, мелодичный, словно пробуждался огромный улей. Аннит, уже облачившийся в своё тяжелое чёрное одеяние, расшитое серебром, вышел в главный атриум. Со стен, из ниш, плавно выдвигались капсулы стазиса. С шипением отходили крышки, и из них появлялись стройные, изящные фигуры марьют — его Младших Подруг. Их было восемь, и они, потягиваясь и улыбаясь сонными, счастливыми улыбками, окружали его, наполняя пространство тихим шепотом и ароматом цветов.

Аннит смотрел на них с чуть отстранённой нежностью. "Только для красоты и приятного общества, — мысленно повторил он свою привычную мантру. — Иннку я люблю, а на остальных всё равно сил не хватит".

Одна из девушек, с волосами цвета лунной пыли, смело подошла ближе и, игриво щипнув его за рукав, прошептала:

— Ан, я соскучилась...

Он распахнул глаза в преувеличенном удивлении, заставляя её расхохотаться.

— Ну! — смущенно произнес он, хотя в его зелёных глазах плясали насмешливые чертики. — Говорят, что за время своего сна ты выучила наконец таблицу простых чисел?

Девушка надула губки, и он рассмеялся, легонько отводя её руку. Его взгляд скользнул по оживающему кораблю. Холодные залы наполнялись теплом и жизнью. Где-то уже звенели инструменты, доносились обрывки песен. Скоро начнется настоящий праздник — шумный, весёлый... и абсолютно поверхностный, как и всё, что связывало его с этим красивым, пустым миром.

"Знаешь... — тихо сказал он сам себе, отворачиваясь к голографической карте галактики. — Ничто так не бодрит, как ожидание. Ожидание и интересная беседа".

Он провёл пальцем по проекции системы Хилайа. Его лицо снова стало серьёзным, деловым. Игра подходила к концу, и на смену наигранному ребёнку, обожающему "мучить девушек", приходил математик, прекрасно разбирающийся в побуждениях людей. Принц, который знал себе цену. И для кого-то в той далёкой системе его визит мог стать очень, очень плохим признаком.

Праздник раскачивался медленно, как маятник в вакууме. Сначала — тихие разговоры, смех, словно стая разноцветных птиц, вспорхнувшая в атриуме. Потом — музыка. Странные, завораживающие мелодии сарьют, где переплетались математическая точность и космическая тоска. Аннит наблюдал за этим со своей привычной, спокойно-насмешливой дистанции, прислонившись к косяку двери. Он был центром этого маленького мира, его солнцем, вокруг которого вращались прекрасные, безмолвные планеты-марьют, и в то же время — он был как за стеклом, снаружи.

— Мое любимое занятие — пытки, — вдруг громко, нарочито невинным тоном, произнес он, обращаясь к одной из Подруг. — Особенно — звуком. Вы слышите, как фальшивит второй альтовый резонатор? Это просто убийственно.

Девушка засмеялась, не понимая, шутит он или говорит всерьёз. Он и сам не всегда это знал. Широкая улыбка обнажила его белые, идеально ровные зубы, но до глаз, ярко-зеленых и длинных, она не дошла. Они оставались внимательными, анализирующими, словно сканировали пространство на предмет скрытых угроз или интересных закономерностей.

Внезапно он скользнул в толпу. Его движения были обманчиво плавными, он не шел, а скорее струился между танцующими парами, не задев ни одного плеча, ни одной развевающейся пряди волос. Он подошел к Иннке — той самой, с волосами лунной пыли. Она была тише других, и в её глазах читалось нечто большее, чем просто преданность.

— Анни, — прошептала она, и он чуть поморщился от уменьшительного имени, но ничего не сказал. — Ты сегодня... далеко.

— Мы всегда далеко, моя прелесть, — ответил он, и в его голосе прозвучала легкая, почти незаметная сталь. Её глаза расширились от удивления и легкой обиды. Он поймал себя на том, что употребил это обращение — "моя прелесть". Очень плохой признак. Значит, раздражение, тщательно скрываемое даже от самого себя, уже копилось где-то глубоко внутри. Раздражение от этой маскарадной веселости, от собственного одиночества посреди толпы.

Он взял её за руку — сильная, правильная ладонь мягко, но неотвратимо сомкнулась вокруг её тонких пальцев.

— Прости, — сказал он уже своим обычным, ровным голосом, смывая ту ядовитую ноту. — Знаешь, математика зовет. Неотложные вычисления. Без меня справитесь?

Он повел её через залу, и толпа марьют расступалась перед ними, как воды перед кораблем. Он улыбался, кивал, бросал кому-то ободряющее "ну, веселитесь!", но его путь был неуклонным. Он двигался к выходу, к тишине и порядку своих личных покоев.

Оказавшись за дверью, которая беззвучно закрылась, отсекая гам праздника, он отпустил руку Иннки и провёл ладонью по волосам. Затем достал свой костяной гребень и, отвернувшись к темному экрану коммуникатора, в котором отражалось его лицо, снова принялся тщательно расчесывать тяжелые черные пряди.

"Смешно просто, — подумал он, глядя на своё отражение. — Как легко опознаются властолюбцы. Отвернись от их речей — и они уже в ярости. Стоит мне сказать: "да слышу я, слышу — я же не уши причёсываю" — и они просто исходят пеной".

Он резко убрал гребень. В его движениях появилась та самая энергия, которую он сдерживал на празднике. Он подошел к стене, где в нише висело его боевое облачение — броня из пеллоида и пластин "вечного стекла".

"Пользы от неё мало, зато выглядит очень грозно и внушительно, — цинично констатировал он, проводя пальцем по холодной, отполированной до зеркального блеска поверхности. — А иногда внушительность — это уже половина победы".

Он не стал пока облачаться в доспехи. Вместо этого его пальцы привычным движением нащупали скрытый замок. С легким шипением панель отъехала в сторону, открыв арсенал. На мягком креплении лежали "убивалки" — изящный иглолучевик, угрожающего вида разделитель и компактный блик. Рядом аккуратной стопкой лежали запасные батареи.

"Всякое случается, — подумал он, беря в руки блик. — А вы чего хотели? Мы, сарьют — сразу по обе стороны".

Он положил оружие назад и захлопнул панель. До цели оставалось ещё несколько часов. До встречи с миром, который, возможно, уже обрек себя его вниманием.

Аннит погасил свет и снова подошел к мультипланару. В кромешной тьме его зрачки расширились, поглощая скудный свет фальшивых звезд. Он стоял неподвижно, великолепно сложенный, гибкий, с лицом принца из древней сказки, за которым скрывалась бездна холодного, любопытного и безжалостного разума. И где-то там, впереди, в системе Хилайа, чья-то судьба уже была перечеркнута его молочно-белой, безупречной рукой.

Тишина личных покоев была обманчива. Её давила тяжесть предстоящего. Аннит стоял перед голографическим проектором, где в медленном танце вращалась схема орбитальных станций Хилайи. Цифры и векторы, формулы притяжения и вероятности — это был его язык, язык Бога, который он читал с легкостью стихотворения.

— Знаешь, — его голос, тихий и ровный, разрезал безмолвие, обращаясь к кораблю, — они всегда делают одну и ту же ошибку. Считают, что достаточно спрятать суть за семью слоями шифра. А ведь всё, что мне нужно — это просто посмотреть на задачу под правильным углом.

Он провел рукой по проекции, и слои шифров послушно рассыпались, обнажая ядро — схему энергопотоков главной цитадели. Один поток был аномально мощным, не соответствующим заявленным функциям.

"Говорят, собираясь прятать, не оставляют такой яркий след, — усмехнулся он. — Ну, в самом деле? А у себя красть не пробовали? Видимо, нет".

Внезапно его комм-панель мягко замигала синим — приоритетное, зашифрованное сообщение. Лицо Аннита на мгновение стало абсолютно бесстрастным. Он принял вызов.

На экране возникло лицо. Женское, с чертами столь же безупречными, но несущими на себе отпечаток не лет, а опыта, недоступного даже ему. Глаза, такие же зеленые, смотрели на него с смесью усталой нежности и железной воли.

— Аннит, — произнесла Маула Нэркмер анта Хилайа. Её голос был низким и тёплым, как старый бархат.

— Старшая Подруга, — он слегка склонил голову, в его позе появилась почтительная собранность, но насмешка не ушла полностью, лишь спряталась в уголках губ. — Вы оказываете мне честь.

— Отбрось церемонии, полукровка, — она назвала его так, как он сам себя называл в самые горькие минуты, и в этом не было оскорбления, лишь констатация факта. — Ты уже изучил данные?

— Мы только что закончили утренний чай и небольшую разминку для ума, — ответил он, избегая прямого ответа. — Всё весьма... предсказуемо. За исключением одного энергопотока. Очень уж он напоминает нам незаконный реактор на кристаллах Н'Тарра. Тех самых, что пропали с моей орбитальной верфи три цикла назад.

Маула молчала секунду, и Аннит знал — он попал в цель. Его наследственная способность разбираться в побуждениях людей работала без сбоев. Он видел не напряжение на её лице, а сам факт этой паузы — признак.

— Они нарушили Договор, — наконец сказала она, и в её голосе прозвучала сталь.

— В самом деле? — Аннит распахнул глаза в преувеличенном удивлении, закатывая их под лоб. — А я-то думал, они просто решили осветить окрестности поярче. Силы больше нет смотреть на такую наглость.

— Твои шутки неуместны, Аннит, — её голос стал холоднее.

— Мой друг, — он перешел на более мягкий тон, — прости. Но математика — вещь бесстрастная. Цифры говорят, что они не просто нарушили Договор. Они готовятся к войне. И, судя по всему, считают нас идиотами, которые не видят, за что уцепиться.

Он отвернулся от экрана, демонстративно поправил складку на своем черном одеянии. Жест был намеренно оскорбительным, проверкой границ.

— Что ты предлагаешь? — спросила Маула, проигнорировав его демарш.

Аннит повернулся назад. Вся игривость с него слетела, как маска. Его лицо стало гладким, холодным и абсолютно серьезным — лицом математика, вычисляющего верное решение.

— Мы, — произнес он, употребив местоимение, подчеркивающее его статус, — предложим им беседу. Очень вежливую. Я лично поинтересуюсь их новым... источником энергии. И напомню им цену за воровство и вероломство.