Бой без конца

Рассвет ещё не наступил, но ночь уже начала терять свою густую, бархатную черноту, превращаясь в прозрачный пепельно-синий полог. Вайми не спал. Он лежал на спине, на голом камне у входа в пещеру, служащей ему временным пристанищем, и смотрел в убывающую тьму. Его густо-синие глаза, широко раскрытые, впитывали последние отсветы звезд. Днем он прищурился бы от малейшего луча, но сейчас его зрение было острым и всевидящим.

Он не просто просыпался — он возвращался. Возвращался из мира снов, которые были для него ярче и реальнее яви. На его задумчивом, резко очерченном лице лежала тень тихой муки: очередной прекрасный образ, так ясно видимый за мгновение до этого, таял, оставляя после себя лишь горькое эхо. "Почему? — беззвучно шевелились его губы. — Отчего то, что я могу вообразить, не может просто... быть?"

Резким, почти звериным движением он мотнул головой, отбрасывая тяжелую черную гриву волос со лба. Одно мгновение — и он уже стоял на ногах, бесшумный, как тень. Его высокое тело с плавными изгибами темно-золотых мускулов вытянулось в том самом томном, старательном потягивании, которое он позволял себе лишь наедине с собой или когда знал, что на него смотрит Лина.

Его день начинался не с завтрака или умывания, а с проверки границ своего мира. Бесшумным скольжением он обошел небольшой уступ, заглянул в расщелины, прислушался. Уши, более чуткие, чем у любого лесного зверя, уловили шелест просыпающейся ящерицы в пяти метрах ниже и отдаленный зов ночной птицы. "Всё на месте", — констатировал он про себя короткой, точно сформулированной фразой.

Вернувшись, он взял в руки лук. Пальцы сами нашли знакомые зазубрины на древке. Он не проверял тетиву — он чувствовал её упругость кожей ладоней, чуть более светлых, чем всё его тело. Затем — колчан, кинжал у пояса. Пёстрый четырехцветный шнур на бедрах был его единственной одеждой, а радужные бусы, вплетенные в волосы Линой, — единственным щитом от меланхолии.

Он присел на корточки у края обрыва, глядя на просыпающийся лес внизу. В голове уже складывался план: проверить силки к югу, дойти до Серебряного ручья, может, найти те синие цветы, запах которых Лина назвала "вкусом лунного света". А ещё... ещё нужно было залезть на ту сосну, что выше всех, и посмотреть, как первый луч солнца разорвет туман над долиной. Рискнуть жизнью ради одного мгновения красоты? Конечно. Ибо иначе — зачем вообще жить?

Он вдохнул прохладный воздух, полный ароматов ночной сырости, и его мальчишеский рот тронула чуть заметная улыбка. Внутри, сквозь привычную горечь от несовершенства мира, пробивался знакомый напор любопытства и решимости.

"Ладно, Мечтатель, — мысленно обратился он к себе. — Покажи им сегодня, что ты не "братишка", а охотник. Иди и узнай что-то новое".

И с этими словами Вайми растворился в предрассветных сумерках, бесшумный, как падающая звезда, и такой же стремительный. Его день начался.

Движение было его естественным состоянием. Он не бежал — он струился между стволами деревьев, его цепкие босые стопы бесшумно обнимали корни и камни, читая землю, как открытую книгу. "Где и ногу не сразу поставишь", для него было единственно верным путем. Он не искал легких троп, он искал впечатлений — и каждый извилистый маршрут давал их с избытком.

Его нос, короткий и слабо выступающий, уловил сладковатый запах разложения. Не меняя темпа, Вайми свернул к источнику — небольшой полянке, где среди папоротников росло семейство грибов-биолюминофоров. Они мерцали бледно-голубым, как осколки далекой звезды, упавшие на землю. Он замер на мгновение, его диковатое лицо озарилось незримым светом. "Отчего так? — пронеслось в голове. — Отчего эта гниль рождает такую красоту? И почему она должна угаснуть с рассветом?" Рука сама потянулась сорвать один гриб, чтобы изучить, но он остановил себя резким взмахом. Нет. Пусть живет. Эхо красоты все равно лучше, чем ничего.

Он двинулся дальше, к южным капканам. По пути его пальцы сами собой срывали стебли и листья, плетя их в причудливый венок. Это было не для красоты, а "для незаметности" — инстинкт охотника, слившийся с эстетикой мечтателя. Пока его руки работали, ум был занят тактическими расчетами. Он знал, что брат, Вайэрси, и его друзья уже проснулись и начнут обход с востока. "Пусть. Я не буду младшим братишкой, которого находят в конце". Он ускорился, тело само находило самые быстрые и скрытые пути.

Первый силок был пуст, лишь примятая трава выдавала отчаянную борьбу. Второй — тоже. Но у третьего, возле старого валежника, ждала добыча. Не крупный зверь, а кой-раг — небольшой, но ядовитый грызун с иглами вдоль хребта. Увидев Вайми, зверек ощетинился и зашипел.

В глазах юноши не было ни жалости, ни злобы. Лишь холодная, отточенная ясность. "Никогда не жалел своих убийц". Мысль пронеслась, не оставляя следа. Он даже не стал использовать лук. Одним плавным, почти ленивым движением он высвободил кинжал. Кой-раг прыгнул, но Вайми был уже не там. Его тело качнулось в сторону, рука с клинком описала короткую дугу. Всё заняло меньше секунды. Он не смотрел на результат — его интуиция уже сообщила об успехе. Протерев лезвие о мох, он вернул кинжал в ножны. Тактический план, рожденный за миг, был выполнен безупречно.

Он оставил тушу — мясо было отравлено, а шкуру портить не хотелось, — и двинулся к Серебряному ручью. Солнце уже поднялось выше горизонта, и свет резал его глаза. Он прикрыл веки, и его лицо с высокими скулами и твердо очерченным ртом снова стало хмурым и задумчивым. "А ты?.. — мысленно обратился он к Лине. — Ты тоже щуришься сейчас?"

У ручья он нашел то, что искал — те самые синие цветы, чей аромат она сравнила с лунным светом. Он сорвал несколько, стараясь не повредить стебли, и вплел их в свой маскировочный венок. Запах был сложным, горьковато-сладким, и на мгновение ему показалось, что он уловил в нем отголосок своих собственных снов. "Почему даже то, что я вспоминаю — гораздо красивее, чем на самом деле?" — снова заныла знакомая мысль.

Он стряхнул её, как стряхивал с плеч назойливых мошек. Впереди была цель — высокая одинокая сосна на гребне холма. Та самая, "за рассветом".

Путь занял у него меньше двух часов, как в прошлый раз — он был свеж и полен сил. Цепкие руки и ноги, не ведающие страха высоты, нашли опоры там, где, казалось, не мог удержаться и муравей. Он карабкался не как человек, а как неведомое существо из его же грез, живое воплощение дерзкого совершенства.

И вот он на вершине. Мир раскинулся у его ног, залитый золотым огнем утра. Туман в долине и впрямь рвался на клочья, и каждый клочок горел радужным сиянием. Вайми замер, его громадные глаза сумеречного существа впитывали этот пир красок. Он дышал бесшумно, его грудь почти не вздымалась. Он не просто видел — он чувствовал этот рассвет кожей, впитывал каждой порой. На его лице не было восторга — лишь сосредоточенное, почти суровое размышление и тихая, щемящая грусть от того, что эта красота — лишь бледное подобие той, что живет в нем.

"Вся красота этого мира — лишь отдаленное эхо того, что мне видится", — прошептал он.

Он просидел так больше часа, пока солнце не поднялось слишком высоко и не стало слепить ему глаза. Затем, одним резким движением, он поднялся во весь рост на узкой вершине, отбросив волосы назад. Венок из синих цветов и листьев был теперь на его голове — дар Лине, который он скоро вручит.

Он не чувствовал усталости. Голод? Он мог подождать. Сейчас же в его сознании уже складывался новый план, новая цель, новое "если бы...".

Взяв с собой запечатленный в памяти рассвет и горьковатый запах синих цветов, Вайми Анхиз, Мечтатель, начал спускаться вниз, к миру, который он так яростно стремился понять и который так же яростно отказывался принять.

Спуск был стремительным, игрой, почти полетом. Он не выбирал легкий путь, а отдался инстинкту, скользя по отвесным скалам и спрыгивая на упругие ветви нижерастущих сосен, чувствуя, как воздух свистит в его черных кудрях. Твердая, почти роговая кожа на подошвах лишь кратко касалась коры, прежде чем тело устремлялось дальше. Это было безумием, танцем на грани падения, и именно в такие моменты Вайми чувствовал себя наиболее живым — когда красота риска вторила красоте открывшегося ему утра.

На опушке, где запах хвои смешивался с ароматом влажной земли, он замер, как по команде. Его острый слух уловил незнакомый звук — не зверя, не падения шишки. Металлический лязг и приглушенные голоса. Чужие.

Всё его расслабленное великолепие мгновенно сменилось холодной, звериной собранностью. Он стал тенью, бесшумно струившейся между стволами, его глаза, суженные от дневного света, теперь впитывали каждую деталь. Через мгновение он их увидел.

Трое. Не Аниу. Их кожа была бледной, одежда — грубой и закрывающей все тело, что вызывало у Вайми смутное отвращение. "Как они могут чувствовать ветер?" — пронеслось в голове. На поясах — длинные, неуклюжие на его взгляд, клинки. Охотники? Бродяги? Один из них, самый рослый, точил свой меч о камень, издавая тот самый скрежет.

Их речь была гортанной и непонятной, но одно слово, брошенное в сторону леса, где он прятался, заставило его кожу под серебристо-золотым загаром похолодеть. "Хищник".

Так они его называли. Иностранцы. Чужаки.

Вайми не шелохнулся. Он мог бы уйти, раствориться, и они никогда бы не узнали, что были в шаге от него. Но любопытство — его главный двигатель — заставило остаться. Он наблюдал, анализировал: их движения были тяжелыми, шумными, лишенными плавной грации Аниу. Они полагались на зрение, игнорируя звуки и запахи. "Слепые котята", — с легким презрением подумал он, но тут же одернул себя. Всё же, это были люди, хоть и странные. Они были гостями в его лесу, и он решил вручить им подарок.

Это была не утварь и не оружие. Небольшая деревянная фигурка птицы, вырезанная Линой с удивительным, пусть и грубоватым, изяществом. Линии крыльев были полны такой стремительности, что казалось, вот-вот она сорвется с места. Это было красиво. Это было эхом того совершенства, что он носил в себе.

Не решаясь выйти к ним, он аккуратно бросил птицу так, что она упала у ног одного из чужаков. Поначалу тот даже не заметил этого! Но затем его взгляд упал на предмет, лежавший перед ним. И в этот миг рослый незнакомец, закончив точить меч, резко встал и брезгливо пнул фигурку ногой. Деревянная птица отлетела в сторону и с треском ударилась о камень, теряя одно из изящных крыльев.

Что-то холодное и острое, как лезвие его кинжала, пронзило Вайми. Он не думал. Его тело среагировало само.

Он вышел из укрытия. Не скрываясь, не таясь. Просто шагнул в луч солнца, пробивавшийся сквозь кроны. Высокий, почти обнаженный, с темно-золотой кожей, отливающей серебром, и черной гривой волос, в которую были вплетены синие цветы. Он стоял, безмолвный, его густо-синие глаза, широко раскрытые в тени деревьев, были теперь прищурены, но в них читалась не угроза, а холодное, безжалостное любопытство.

Чужаки ахнули, вскинув свое неуклюжее оружие. Их лица исказились смесью страха и ненависти. Рослый что-то крикнул, тыча мечом в его сторону. Слово "Хищник" прозвучало снова, уже как брань.

Вайми не двигался. Его взгляд скользнул по их лицам, затем упал на сломанную фигурку у его ног, и снова вернулся к ним. На его лице не было ни страха, ни гнева. Лишь ясное, безжалостное понимание. Они уничтожили красоту. Даже не поняв этого. Даже не заметив.

"Отчего так? — прозвучал в его голове тихий, ясный вопрос. — Отчего они носят железо, но не видят хрупкости дерева?"

Он сделал шаг вперед. Всего один. Но этого хватило. Его молчаливая, совершенная уверенность была страшнее любого боевого кличa. Чужаки попятились, спотыкаясь о корни. Они что-то кричали, но он уже не слушал. Он видел лишь их глаза — полные того самого страха перед неизвестным, которого он никогда не испытывал сам.

Повернувшись к ним спиной — высшее проявление презрения, на которое он был способен, — Вайми бесшумно шагнул обратно в чащу. Он не оглядывался, зная, что они не посмеют последовать. Он оставлял их с их страхом, их железом и сломанным эхом красоты.

Через несколько минут, уже далеко от того места, он остановился, прислонившись ладонью к гладкому стволу березы. Только сейчас он позволил себе выдохнуть. Не страх отступал — ему не было места. Его переполняло другое. Глухая, знакомая ярость от непонимания. Ярость на весь этот мир, который упорно отказывался соответствовать его внутреннему видению.

Он сжал кулак, чувствуя, как под кожей играют твердые мускулы. Шрам на правом предплечье, косой и рваный, будто вспыхнул.

— Я не позволю, чтобы всё, пережитое мной, изменило меня, — прошептал он в тишину леса. — Я хочу остаться таким, каким был. Таким же мечтателем.

И, оттолкнувшись от дерева, он снова пустился в путь. К Лине. К тому месту, где, как он верил, его сердце, носимое в её ладони, было в безопасности. Ему нужно было увидеть её лицо. Прямо сейчас.

Он бежал, не чувствуя под собой ног. Не от страха — тревожная энергия, рожденная столкновением с чужаками и сломанной красотой, требовала выхода. Ему нужно было движение, скорость, чтобы стряхнуть с себя липкий налет чуждости, который оставили на нем те люди в грубых одеждах. И ему нужно было видеть Лину.

Её хижина стояла на отшибе, на краю большого озера, под сенью древних плакучих ив. Именно здесь, в этом месте, где вода и земля встречались, смягчая резкие границы, Вайми чувствовал, как его собственные острые углы сглаживаются.

Он замер на опушке, прежде чем выйти на открытое место. Его зрачки, суженные от бега и солнца, расширились, впитывая знакомую картину. Лина сидела на берегу, свесив босые ноги в воду. Её спина была обращена к нему, длинные волосы струились по плечам, и даже в неподвижности было столько безмятежной грации, что у Вайми на мгновение перехватило дыхание. Весь внутренний шторм — ярость, недоумение, жажда — начал стихать, сменяясь странной, щемящей нежностью.

Он подошел бесшумно, но она, казалось, почувствовала его приближение кожей. Не оборачиваясь, она произнесла тихо, почти в такт плеску волн:

— Опять носился там, где смерть дышит в затылок, Мечтатель?

Её голос был таким, каким она произносила его имя только наедине — томным, чуть насмешливым и бесконечно теплым. У Вайми от этого звука, как всегда, вспыхнули уши. Он сбросил с плеча наплечную сумку и сел рядом, их плечи почти соприкоснулись.

— Они сломали твою птицу, — выдохнул он, глядя не на нее, а на воду. Его слова были короткими обрубками, как всегда, когда речь шла о чем-то, что ранило его глубоко. — Деревянную. Была красива. Крыло... отломили. Просто так.

Он замолчал, сжимая и разжимая пальцы. Его живое лицо было открытой книгой, и сейчас на его страницах читались боль и та самая хладнокровная ярость, которую он проявлял к врагам.

Лина повернула голову. Ее глаза, цвета спелой лесной ягоды, изучали его — взъерошенные волосы, в которых ещё торчали стебли синих цветов, напряженную линию плеч, жесткую складку у губ.