Рассказ солдата

Олег Верещагин

РАССКАЗ СОЛДАТА

Собрался воевать — так будь готов умереть.

Оружие без страха бери...

...Но если чья-то боль на этой чаше весов

Окажется сильнее твоей,

Судьба, приняв решенье большинством голосов,

Отдаст победу именно ей...

Алькор. Правила боя.

Анатолий Сергеевич Бражнин,

Штабс-капитан Императорского Гражданского Корпуса Лесничих.

4 г. Галактической Эры.

Планета Зелёный Шар.

ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ

Слышали, небось, эту историю? Шёл бой, атакуют враги, пулемётчик кричит:

— Командир, патроны у меня кончились! — а командир ему в ответ:

— Ты ж землянин, парень! — и пулемёт снова вдарил.

Вообще история с глубоким смыслом, только человеку, наверное, и понять. Со мной такая была, и с неё другая моя история началась. Вот сперва первую послушайте. И что у меня разговор такой — не удивляйтесь. Мои из сибирских кержаков, вот я и перенял с детства, и сейчас не вовсе отстал. Правда, сам-то я Сибири и не помню почти, так — обрывки, мне четырёх лет не было, когда перебрались наши на Зелёный Шар. Там я и до войны жил, и в войну, а как пятнадцать мне исполнилось — матери сказал: отпусти, не то убегу всё равно. Отца и дядек обоих в живых уже не было, а старшие братья воевали. Ну, она и отпустила. А куда ей?

И больше я и не видал никого из своих.

Что мой Зелёный Шар захватили — я на фронте узнал. Уже провоевал почти восемь лет, был капитаном, в госпитале лежал. А потом мне майора дали — не в срок, не в черёд, а потому, что как раз армию на Сельговию формировать стали, знаете, конечно. А офицеров почти нет. Ну мне майора — и батальон свеженький. Пехота, конечно.

А батальон — пацаны сопливые, добровольцы, это значит — лет по тринадцать, по четырнадцать, призыва в пятнадцать никто и дожидаться не стал. Один взвод целиком из меркурианцев (1.). Взрослых солдат да офицеров — три десятка. Я вот до сих пор жизнь благодарю за то, что девчонок у меня не было. Хуже нет убитой женщины. Нет, вру — калечная женщина хуже, и всё. Ну, знаете, небось — и девок, и женщин тогда в армии было уже полно. А в штурмовые части всё-таки старались не брать. Не всегда получалось. Мне вот повезло...

1.Имеются в виду не жители Меркурия, а мальчишки из единственной уже тогда на обе Империи колонии для подростков-асоциалов на Меркурии. В те времена в ней ещё содержалось в среднем 250-300 человек в год.

Выбрасывались мы в первой волне, да ещё и прямо в предполье Восьмиугольника Крепостей. Ну вы знаете, как там было. Сорок мониторов и двенадцать тысяч космических истребителей давят оборону планеты. Потом первая волна — десять миллионов человек — разрезает оборону, захватывает лагеря для пленных и интернированных, старается взять как можно большее количество складов и на этом, сами понимаете, иссякает до небоеспособности... в первую волну чуть ли не конкурс был негласный... ну ладно, это не про меня. Так вот. Потом идёт двадцатимиллионная вторая волна, берёт Восьмиугольник, вся ложится по крематориям и госпиталям ожидаемо. Ну и потом — третья, восемь миллионов, волна поддержки и зачистки. Четвёртая волна, два миллиона — в резерве, в случае неуспеха второй сразу уходит к Земле, чтобы присоединиться к тем четырём с половиной миллионам, которые её охраняют. А все, кто уже на планете — умирают в боях. И нас всех об этом предупредили обстоятельно.

Но мы верили, знаете ли, что победим. Это именно вера была. Как в старину — в бога, что ли. Безо всякой логики.

Мы во второй волне были. Моя боевая группа — наш егерский батальон и драгунский полк. Задача — взять скиуттский форт, о котором мы знали только, что его надо взять и что он собой представляет изнутри. По форту перед нашей атакой шарахнули с воздуха, крепко шарахнули — но вы же сами знаете: что сверху крепко, то вблизи — так себе. На вид — чуть ли не руины, а ближе подойдёшь — выползают из трещин да подвалов — и... В общем, начался встречный бой. На истощение. Действительно на истощение. Помню, смешно даже было один раз: сидим друг против друга на развалинах метрах в пяти, в десяти. И не стреляем, не сражаемся. Я раньше даже не думал, что может быть такая усталость. Неподъёмная, на самом деле неподъёмная. Не могли мы просто сражаться. Сил не было, никаких вообще сил не осталось, только усталость. Сидим, смотрим друг на друга. Отдышались, расползлись, опять во встречную... Дотолкали мы их до форта, а они баррикадами всё окружили и жгут, жгут... Драгунский полк наш растаял, как лёд в кипятке, вот только что был — и нету. Включили подавление, сложная техника не работает, поддержка с воздуха — чуть ли не на дельтапланах, довоевались! Мы, егеря, атакуем — жгут, жгут... Воздух горит, а мы атакуем, и они нас жгут...

Форт мы взяли. Не я. Мальчишки взяли. Наши мальчишки в огонь пошли и взяли. Вот такие дела... А я что — я там сбоку стоял...

Мы уже отдыхать собрались, впервые чуть ли не за неделю — отдыхать. А тут... в общем, вместо отдыха надо было джаго блокировать, там целая орда прорываться взялась, со страху, как стадо, но это ж самое опасное. Повёл я своих. Они сколько-то отдохнуть успели, а я — нет. Всё как во сне про войну, вокруг смотришь и думаешь: "Ну не бывает же так, это сплю!" Бежим вдоль дорожной насыпи, а всё вокруг белое. И земля белая, и развали белые, и огонь над ними белый, и воздух белый, и небо белое. Даже мысли — и те, кажется, белые... Джаго штуки три навстречу выскочили — я по ним весь пистолет... а я первым бежал, тут меня вверх и кинуло. Мортирный снаряд — прямо под ноги, осколки снопом вверх, не задело, а меня — взрывной волной... Полетел, как птица, по-другому и не скажу. А сверху всё красивое такое, и краски откуда-то появились, ну честное слово, даже смешно — война, убило меня, похоже, а тут такая красота... Я с детства летать мечтал, вот так чтобы — безо всего... Сбылось, можно сказать.

Упал, покатился, шлем сорвало... Как на ноги вскочил — не помню, помню только, что удачно, прямо на бруствере вскочил, а там их внизу — обезьянник, джаго — толпа. Я почему-то и не подумал, что я-то сейчас один, мои-то низом ещё не добежали, и им меня прикончить — проще простого. Размахиваю пустым пистолетом и ору по-русски:

— А ну, черномордые, бросай оружие, а то кончу всех вот тут разом! — а у самого при каждом слове изо рта — кровь так и брызжет.

И вот снова — хотите верьте, хотите нет, а у меня и в мыслях не было, что не поймут или не послушаются. И точно — побросали все оружие, даже пороняли, можно сказать. Смотрят на меня выкаченными глазами всем стадом и не шевелятся. Тут мои подскочили наконец. Я им ещё успел крикнуть, чтобы пленных не трогали — да какой там, прямо стайкой молчком кинулись, как волчата подрослые, и джаго тут же на месте и покончали, никто не ушёл.

А я тоже на месте на землю и хлопнулся. И думаю, последняя мысль была: "Вот и всё, а обидно-то!" А потом уже только кусками выплывал. Помню — несут меня мои пацаны, мордахи у всех в слезах, грязные, а один, с Меркурия как раз, Вадькой его звали, Вадимом, голову мне придерживает, мне на лицо слёзы кап, кап, и бормочет: "Дядь Толь, ты только не помирай, дядь Толь..."

Я хочу сказать, что помер уже, и нечего плакать, победа потому что — и не могу, снова вырубаюсь.

К слову вспомню: те ребята с Меркурия, кто жив остался — пятеро — в колонию потом вернулись, а им от ворот поворот и бумагу, что реабилитационный курс пройден и заверен, мол, самой жизнью. Говорят, с того-то года колония и вовсе-то пустеть стала, такой, как сейчас, сделалась.

Вот такая первая моя история...

ВАДИМ ГРИДНЕВ, 13 ЛЕТ.

21 г. Первой Галактической Войны.

Планета Земля.

Я сделал это от страха.

Понимаете, только от страха — от страха, что теперь всё раскроется и... и... и я не знал, что будет дальше. Ничего, кроме этого страха, в тот момент во мне не осталось, и это была страшная и мерзкая чёрная пустота, на самом дне которой визжал, прыгал и корчился он — Страх. Никогда ещё мне не было так пусто. Потому что я все эти полгода, с самого первого раза, знал, что поступаю... нет, не "плохо", а как сволочь. Знал — и всё равно продолжал делать это, упиваясь сам собой и каждый раз потом, уже дома, трясясь от нервного наслаждения.

— Ты что тут делаешь? — спросил он снова, спросил всё ещё удивлённо и вполне мирно. Он был высокий... или показался мне таким?.. в форме ДОСАФ и, кажется, раненый, мне показалось, что на лице несколько шрамов. А он смотрел то на меня, то на рюкзак рядом со мной и, когда удивление в его глазах стало меняться на непонимание, я сообразил каким-то невесть каким чувством, что следующим будет — понимание и гнев, гнев на меня, а потом — потом всё.

Потом конец...

...Никогда в жизни я не встречался со взрослым, который был бы для меня опасен. Даже все эти последние полгода я и подумать не мог, что такое вообще возможно — взрослый, которого надо бояться.

Но сейчас он стоял передо мной, этот взрослый.

И я понял: ещё секунда — и он протянет руку и схватит меня. За плечо? За локоть? За запястье? Не важно — он меня схватит, и...

Меня охватила нелепая и бешеная злость — злость на этого человека, который оказался именно там, где я перепрыгнул через забор; что ему не сиделось в караулке, никто тут никогда не ходил, я пятнадцать раз так делал, пятнадцать раз всё проходило просто отлично! А теперь... теперь что же, на самом деле всё?! Правда всё?! И что со мной теперь будет?!

И я, выхватив из кармана новенький пистолет и ни о чём не думая, выстрелил прямо перед собой.

А потом уронил пистолет, повернулся и побежал...

И на бегу понял с ужасом одну простую мысль: это не он был для меня опасен. Он как раз был обычный, нормальный человек.

Это я — был опасен для мира вокруг. Потому что я был лжецом, вором, а теперь ещё и убийцей. Опасным бешеным животным. Я по своей воле выпал из этого мира, из мира людей, в котором родился, в котором прожил столько лет, в котором была вся моя привычная жизнь.

И виноват в этом был только я, снова я и ещё раз — я...

...Когда меня остановили — было уже почти утро, я кружил по улицам всю ночь и даже с облегчением увидел идущих навстречу двоих ДОСАФовцев. Я понял, что это за мной (по номеру пистолета меня найти было проще простого... а значит — уже побывали дома, и...), замедлил шаг и замотал головой, потому что один из них, юнармеец, на пару лет всего постарше меня, сказал жёстко:

— Не беги, — и предупреждающе двинул в мою сторону стволом пистолет-пулемёта.

Я и не собирался бежать. У меня подкашивались ноги, и мне снова стало страшно — я не понимал, почему он не выстрелил в меня, разве меня можно оставлять в живых?! Но я всё-таки спросил:

— Он... жив?

Они поняли, о ком я. И второй, уже пожилой мужчина, ответил негромко и спокойно:

— Да. Ранен в бок, но жизнь вне опасности. Что ж ты натворил, Вадим?

А я тяжело сел на тротуар и, задыхаясь, повторял:

— Он жив... жив... жив... — и услышал ещё, прежде чем потерять сознание, голос пожилого:

— Значит, всё-таки не совсем пропащий.

Я хотел сказать, что это не так и что — совсем, но уже не смог.

!217 ОБЕЗЛИЧЕННЫЙ, 13 ЛЕТ.

21 г. Первой Галактической Войны.

Планета Меркурий.

На подлёте к Арконе Вадима стало трясти от ужаса.

Аркона, Рюген, Руян, Буян — все хорошо знали, что такое этот остров, святыня двух Империй, личное владение двух Императоров, место, где родилась из пепла и снега Безвременья новая Земля. Когда самолёт стал закладывать вираж над белыми скалами, выходя на посадочную глиссаду — Вадим зажмурился. Ему всерьёз показалось — без шуток! — что сейчас загрохочет гром, вздыбятся волны, загремят страшней грома разгневанные голоса и над белыми утёсами поднимутся, обретая плоть, грозные фигуры первых воинов Земли, витязей РА, хускерлов "Фирда"... Через миг он опомнился, но ужас остался.

Его привезли судить на священную землю. Как святотатца, поднявшего руку на великий закон братства и единства, как ничтожество, осмелившееся противопоставить себя Людям. И как убийцу, пусть и неудавшегося.

А значит — прощенья и пощады не будет.

Да он и не ждал прощенья или пощады. Вот только страх от того не становился меньше — он корчил и ломал мальчишку. Вадим не поднимал глаз, пока они ехали вдоль окраины города. А ведь он столько читал о нём, столько смотрел, так мечтал когда-нибудь сюда добраться. Но всё это — и лунадром над белыми скалами, и Аллея Чести, и Храм Асатру, и античный стадионный комплекс, и многое-многое другое — всё это было не для него. А для него было спрятанное между кряжистых дубов небольшое здание из чёрного диабаза и алого гранита с золотым изображением весов над ограждённым тремя парами колонн входом.

Здание общеимперского суда.

Его конвоировал специально приставленный человек, хотя это и было — низачем, Вадим прилетел бы сюда и сам, не посмев даже на шаг отклониться от маршрута. Сознание вины, стыд и страх раздавили его. Но так уж положено — официально доставить, официально передать бумаги. А ему самому было всё равно...

...Судей оказалось двое — из обеих Империй — и четверо народных присяжных заседателей, тоже из Англо-Саксонской и Русской империи, но по двое. Они сидели на возвышении и о чём-то переговаривались — совершенно обычные люди, хоть и в старинных мантиях и париках.

Кроме Вадима, в помещении сидели на скамье ещё пятеро мальчишек примерно его лет. Таких же пришибленных. Один — красивый блондинчик — даже плакал, не навзрыд, но плакал, пытаясь прятать слёзы то в воротнике, то отворачиваясь, то нагибаясь почти к коленям... Остальные сидели, словно замороженные, ни на кого не глядя, головы поднялись синхронно лишь на миг, когда Вадима ввели и усадили рядом с ними.

Он уже знал, что тут собраны со всей Системы те, кто за последние три месяца совершил одинаковые преступления. Последняя пятница каждого третьего месяца — день такого суда.

Сопровождавший Вадима человек передал пакет и сразу ушёл. Вадим проводил его беспомощным взглядом и сжался на скамье — оборвалась последняя ниточка, связывавшая его с домом, с родным городом. А может, всё ещё обойдётся?! Ну осудят на работы, на...

— Встать, суд идёт! — это хором сказали, поднявшись и замерев, русский судья по-английски и английский — по-русски. Мальчишки сразу поднялись, поднялись неловко, как будто их собственные тела стали слишком тяжёлыми и чужими. Кроме них и судей тут были только два охранника по сторонам скамьи и они, конечно, уже стояли. — Прошу всех садиться.