Игры... И теория

ПРОЛОГ: Нулевая секунда

Умирала она недолго — минуты, может, меньше. Но боли хватило бы на десятерых. В кино смерть всегда быстрая. Пуля, взрыв, падение — и ты уже в раю... Или в аду.

В реальности смерть приходит иначе. Жало входит в живот и проворачивается, перемалывая внутренности в кровавое месиво, а ты ещё жива. Лёгкие наполняются кровью, ты судорожно хватаешь ртом воздух, но вместо него — солёный, металлический поток. Где-то рядом орёт Джонни, орёт так, будто режут его, а ты уже не слышишь — только чувствуешь, как пульс уходит из пальцев, из кистей, из локтей...

А потом — пустота. Не темнота, нет. Ты ещё есть, но вокруг ничего. Ни времени, ни пространства, ни боли. Ничего. Просто високосная секунда, растянувшаяся в бесконечность.

Сколько это длилось? Миг? Вечность? Она не знала. Но одно знала точно: мгновение подошло к концу.

2296 год от рождества Христова

164 год от основания Объединённой Гражданской Федерации

Сектор ?6: Южная Америка, Буэнос-Айрес

Общежитие школы 'Уни Хай'

Изабель 'Диззи' Флорес

Просыпаться было больно.

Не физически — тело молчало. Молчало так, как может молчать только мёртвое тело. Но мозг... Мозг горел так, словно кто-то медленно и с интересом ковырялся раскалённой проволокой. И через всё это пробивалось кое-что особенное, не укладывающееся в канву ментальной боли.

Запахи.

Подушка пахла порошком. Дешёвым, с отдушкой лаванды. Она ненавидела лаванду. Она плотно ассоциировалась с деньками в школе. С мамой и детством. С беззаботностью.

Глаза открылись рывком.

Потолок. Белый. С узкими, хорошо знакомыми трещинами на побелке. Она помнила... Помнила, как смотрела на них ночами, думая о Джонни. О том, как он спит... И с кем.

Руки перед лицом поднялись сами собой. Пальцы мелко подрагивали. На них не было мозолей от бесконечных сборок и разборок Мориты. Не было въевшейся в поры графитовой смазки. Только чистая, молодая кожа, не тронутая шрамами и ранами. Не тронутая обучением в лагере имени Артура Карри... Не тронутая войной.

— Сука... — прошептала она.

Голос был хриплым, но в то же время слишком высоким. Чужим, и вовсе не её... Но нет: просто она сама стала забывать, что когда-то звучала именно так. Но самое главное...

Живот.

Ладонь легла на гладкую кожу. Там, где жук пробил её насквозь. Четыре раза. Где Рико зажимал рану руками, пытаясь остановить кровь... Сейчас там не было ничего. Гладко, неестественно тепло. Живое.

Из горла вырвался звук. Не то всхлип, не то смешок. Она не знала, что это было.

— Диззи!

Голос из-за двери. Знакомый, несмотря на то, сколько она его не слышала. Линда. Соседка по комнате, с которой они... C которой она... C которой ОНА жила в той жизни, где ещё не было войны. Где были преподаватели, экзамены и джампбол. Тусовки и похмелье... И дурацкая влюблённость в Джонни Рико.

— Диз, мать твою, вставай! Опоздаем!

Она села.

Тело было лёгким. Пугающе лёгким, словно внутри была пустота, один лишь воздух. Она привыкла к тяжести брони и экипировки, к грузу на плечах — и физическому, и от ответственности за сослуживцев. А тут... Ничего. Пустота, пугающая своей непривычностью.

Тошнота подкатила к горлу.

Она зажала рот рукой, сдерживая позыв. Перед глазами поплыло. Запах лаванды смешался с чем-то... С чем? Запахом крови и собственных внутренностей? Нет. Только лаванда. Дешёвый порошок. Просто разум не мог поверить, что она жива. Не мог переключиться с ощущения небытия.

— Изабель Флорес! Если ты там дрочишь, имей совесть!

Голос Линды резанул по ушам. Но вместе с ним пришло... Ещё что-то.

Мысли. Чужие мысли.

Они ворвались в голову, как вода в тонущий корабль. Беспорядочные, липкие, чужие.

'...дрыхнет... кофе... козёл... пялился... форму... вставай...'

Это были мысли... Линды?.. Диззи поняла это — не мозгом или каким-то органом — самим нутром. Просто знала. Как знаешь, что рука — это твоя рука.

Голову прострелило болью. Тупой и короткой — как удар прикладом.

— Иду... — хрипло выдавила она. Взяла себя в руки, повторила громче. — Иду, не ори!

За дверью что-то недовольно проворчали.

Она сидела на кровати, сжимая край простыни, и пыталась дышать. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Считать. Раз, два, три, четыре...

Мысли не уходили.

'...зи странн... по... зач... над...'

Она заткнула уши ладонями... Безрезультатно. От мыслей нельзя было закрыться руками. Мыслям нельзя приказать, их нельзя пристрелить. Но это почти безобидно. Страшным было другое.

Воспоминания нахлынули снова.

Жало. Кровь, поднимающаяся из лёгких, хлещущая изо рта. Лицо Джонни — залитое слезами, перекошенное криком. Её собственный предсмертный хрип. Пустота. Бесконечное ничто. А потом — этот потолок, этот запах, это тело.

Тело не выдержало. Она согнулась пополам, и её вырвало прямо на пол. Пустой желудок выворачивало наизнанку, желчь жгла горло, и казалось, что вместе с ней выходит и ощущение смерти.

— Диз? — голос Линды стал ближе, обеспокоенней. — Ты чего там?! Открой!

— Нормально... — прохрипела она, сплюнув, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Упала... с кровати...

Надо было встать. Надо было убрать эту блевотину. Надо было одеться, выйти, улыбнуться, сказать что-то обычное и бытовое, человеческое. Надо было притвориться, что она — это она. Диззи, которую все знают — но которой уже не было.

Она всё же встала.

Ноги еле двигались, колени подкашивались. Слабость накатила как внезапный дождь и была просто чудовищной. В последний раз она так себя чувствовала после марш-броска с Зимом. Сделав судорожный шаг к тумбочке, она схватилась за край дрожащими руками, чтобы не упасть. На тумбочке стоял коммуникатор. Дата и время.

2296.08.26

Год выпуска. Август...

Восемь месяцев до того, как всё изменится. Восемь месяцев до падения метеорита на Буэнос-Айрес. Восемь месяцев до войны. До Жуков.

Она смотрела на цифры и мысли путались, расползались, как чёртовы беспозвоночные. Слишком много для одного разума. Слишком тяжело для того, кто только что был мёртв.

— Я умерла, — прошептала она вслух. — Я же умерла. Там. На Пи. Я...

Она замолчала.

В голове снова зазвучали чужие мысли. Теперь их было больше, они были настойчивее и выворачивали её наизнанку. Не только Линда. Кто-то в соседней комнате думал о зачёте. Кто-то — о девушке. Кто-то просто дышал, и это дыхание отдавалось в её черепе ритмичными ударами. Тяжёлыми. Гулкими.

— Заткнитесь, — прошептала она. — Заткнитесь, заткнитесь, ЗАТКНИТЕСЬ!

Последнее слово она почти прокричала... Но никто её не слышал. Собственный разум просто отказывался слушать.

Она упала — не по-военному, не как учили. Колени взорвались болью. Руки сжали голову, ладони вдавились в виски, тряслись, пытаясь выдавить этот шум... Тщетно.

— С-сука...

Слёзы текли по щекам. Она не хотела... Они просто текли, неосознанно. Организм реагировал на обстоятельства сам, без её участия, что ещё больше угнетало.

— Диз, я захожу!

Щелчок замка. Дверь открылась.

Линда стояла на пороге, с влажными волосами, сжимая в руке кружку с чем-то горячим. Замерла, увидев Диззи на полу, рядом с лужей блевотины, с пугающе красными, кровавыми от напряжения глазами и трясущимися руками.

— Диз... Ты чего? — Линда быстро поставила кофе на полку и кинулась к подруге. — Что с тобой?!

Надо было что-то сказать. Объяснить. Придумать.

'...бедная... переутомилась?... экзамены... помочь... скорую?..'

Мысли подруги текли параллельно её собственным. Диззи смотрела на неё: на живого, настоящего человека, который не знает, что меньше чем через год умрёт. Не знает, что жуки уже ползут, тянут свои жвала к Земле. Не знает, что перед ней лежит мертвец.

— Линда-а, — прохрипела она. Голос сел, пришлось прокашляться. — Линда, иди без меня. Я... Голова болит. Перепила...

Ложь сорвалась с губ удивительно легко, учитывая её состояние. Возможно, так легко, как никогда до этого.

— С чего вдруг? — Линда от удивления ещё шире раскрыла глаза. — Ты же не пьёшь на неделе...

— Пила, — Диззи заставила себя улыбнуться. Криво, через силу, но улыбнуться. — С одногруппниками. Прости... Я приберусь...

Линда смотрела на неё ещё секунду. Потёрла лицо рукой, определяясь, что говорить и как действовать, не вызвать ли скорую... Затем — медленно, нехотя кивнула.

— Хорошо. Отсыпайся. Я скажу преподам, что ты болеешь... Набери меня, если что-то будет нужно, окей?

Диззи не нашла в себе сил на 'спасибо' и просто одобрительно промычала. Линда вышла, закрыв за собой дверь на ключ.

Оставшись одна и сделав над собой волевое усилие, Диззи села, облокотившись на стену. Она слушала, как затихают шаги Линды, как мысли подруги постепенно угасают, смешиваясь с другими — далёкими, чужими.

— Я умерла, — сказала она снова. Но теперь в голосе не было вопроса. Только констатация факта.

Она умерла. А потом проснулась. И теперь внутри неё был кто-то ещё... Или что-то. Чего точно никогда не было до.

Она поднесла дрожащую руку к лицу, посмотрела на пальцы, задавая немой вопрос о том, кто она теперь. Ответа не было. Только шум. Только чужие мысли. Только тошнота и страх.

И где-то глубоко внутри — ледяное, спокойное осознание:

Никому. Ни слова. Никогда.

Потому что если они узнают — её упекут. В психушку. Или в лабораторию. Или под скальпель...

Она уже умирала один раз. И второго раза хотелось бы избежать... Хотя бы умереть не так глупо. Не в такой дыре, как забытый аванпост на пустынной планете... Не так бессмысленно.

Она встала, на негнущихся ногах дошла до ванной. Медленно включила воду. Смыла с себя мнимую грязь и реальный пот. Умылась холодной водой. Посмотрела в зеркало.

Из зеркала на неё смотрела девятнадцатилетняя Диззи Флорес. Заспанная, растрёпанная. С кругами под налитыми кровью глазами.

— Притворяйся, — шёпотом сказала она своему отражению. — Просто притворяйся.

Отражение молчало. Но в её голове кто-то ответил. Не словами. Ощущением. Как будто огромная, тяжёлая переборка медленно закрылась, едва приглушая шум.

Между девятнадцатилетней школьницей Изабель Флорес и двадцатилетним солдатом мобильной пехоты с нелепым позывным 'Диззи' была разница...

— Работаем, — сказала она наконец-то окрепшим голосом, глядя в зеркало.

...и ей осталась сущая мелочь. Доказать это самой себе.

ГЛАВА 1: Предельность

Неделя длилась сто шестьдесят восемь часов.

Из них сон — если это вообще можно было назвать сном — забирал часов пятьдесят, не больше. И он не был периодом спокойного отдыха: Диззи проваливалась в темноту, но уже через час сидела на кровати, зажимая подушкой рот, чтобы не закричать. Пальцы немели, сердце колотилось где-то в горле, по спине стекал пот. Ей снова снилось жало, пронзающее лёгкие, и лицо Джонни — залитое слезами и чем-то ещё, о чём она не хотела вспоминать.

Линде в этом смысле повезло. Она спала без задних ног, и снились ей экзамены, парень с инженерного и туфли, на которые она засматривалась на прошлой неделе. Диззи завидовала, глядя в потолок и пересчитывая трещины на побелке. Их было семь. Семь тонких линий, расходящихся от люстры. Она пересчитывала их каждую ночь, каждый раз убеждалась: они никуда не делись, их ровно столько же и они никак не меняются... Остальное время распадалось само собой: примерно сорок часов на учёбу, с двадцать на спорт, а еда, дорога и бесконечные попытки притворяться нормальной добирали оставшееся.

В этом темпе уже к началу второй недели она осознала две вещи.

Первая: притворяться слабее, чем есть, больше не получалось. Знания, опыт и рефлексы лезли наружу, как жуки из незакрытой норы. На лекциях она зачастую ловила себя на том, что знает ответ ещё до того, как профессор договорит вопрос. На тренировках тело двигалось быстрее, резче, точнее. Она видела траекторию мяча раньше. Чувствовала, куда рванёт соперник за секунду до рывка.

Вторая вытекала из первой: если она не научится это скрывать — хотя бы внешне, для чужих глаз — это её убьёт.

Гул в голове не прекращался ни на минуту. Да ещё и в самые неподходящие моменты чужие мысли прорывались, формируясь в конкретные слова...

'...Диззи... странная...'

'...посмотри на неё... будто... света...'

'...интересно... случилось?..'

'...кофе, скорее кофе...'

Часть из них были злыми, но намного чаще — пустыми, а иногда — такими личными, что хотелось зажмуриться и заткнуть уши.

'Козёл этот старшекурсник...'

'Мама, я скучаю...'

Диззи сжимала зубы и улыбалась. Улыбалась так, как учила себя перед зеркалом ещё в прошлой жизни, для Рико: широко, открыто и почти по-дурацки.

Понедельник, 07:15

Коридор общежития

Утро пахло привычно: дешёвым порошком из прачечной, синтетическим кофе из автомата в холле, чужой косметикой и потом. Диззи шла по коридору, и каждый шаг отдавался в висках глухим ударом. Она опять не выспалась.

Линда трещала без умолку — о вчерашней вечеринке, о том, как Томпсон напился и полез танцевать на стол, о том, что новое платье Келли полный отстой... Диззи кивала, вставляла 'угу' в нужных местах, но слушала не слова.

Параллельно словам Линды, чуть громче и чуть отчётливее, текли её мысли: '...она... слушает?.. какая-то... разницы... Томми... смешной... надо... написать...'

Диззи привычно сжала зубы. Она не хотела этого слышать. Не хотела знать, что Линда думает о ней, о Томми, о том, что она сегодня 'какая-то'. Но мысли были здесь и Диззи ничего не могла с этим сделать...

Они вышли на улицу. Утро встретило их прохладным ветром, хотя солнце слепило, заставляя щуриться. На газоне перед корпусом кто-то кидал фрисби, а из динамиков орала бодрая патриотическая музыка.

'Как же эти марши про 'доблесть' и 'честь' зае...'

И мало того, на экранах у входа крутили новости: диктор с идеальной укладкой вещала о росте экономики, о новых колониях, о том, что каждый обязан отслужить, чтобы получить право голоса. Диззи остановилась, глядя на экран. В прошлой жизни она смотрела на такие картинки и верила. Сейчас видела только краску, бумагу и отутюженную ложь.

— Диз, ты идёшь? — окликнула Линда.

— Иду.

Она догнала подругу и шагнула в прохладную тень корпуса.

Понедельник, 10:30

Физкультура

Поле залило солнцем. Искусственная трава, уложенная ещё десять лет назад, местами вытерлась до черноты, но разметку обновляли каждый год, и она лежала яркими белыми полосами. Вдоль протянулись трибуны — почти пустые, только на верхних рядах курили двое парней, прячась от сентябрьского ветра.

За спиной у Диззи, по западную сторону поля, располагался спорткомплекс: серый бетонный бункер с узкими окнами-амбразурами — типовой проект Федерации. Подобных зданий было не счесть по всей планете. Над входом висел выцветший плакат: 'Сильное тело — сильный дух. Служи Федерации!'. Краска облупилась, и лицо улыбающегося солдата покрылось белыми проплешинами, будто у него проказа. Диззи покосилась на него и отвела взгляд.