Тиберий

1 год

Плащ промок насквозь от тумана, что полз с моря, цеплялся за стволы каменных дубов и оседал на шерсти мелкой холодной пылью. Нерон остановился, опершись на копье-посох, и прислушался. Тишина. Только собственное дыхание и далекий, едва различимый лай пастушьей собаки где-то в долине. Колонна растянулась по козьей тропе: десять бойцов личной охраны, пять рабов-носильщиков, рабыня-нянька, проводник и они трое.

Тиберий Клавдий Нерон старший (по-простому Нерон) — 45 лет, пропретор, дукс, понтифик, сенатор, атлет, красавец. Восемь лет назад командовал флотом в Александрийской войне, армией командовал Юлий Цезарь, а флотом — он. Тогда Нерон наголову разбил флот Птолемея, прорвал блокаду, спас Цезаря от неминуемой гибели, знал бы, что тот объявит себя диктатором и похоронит республику — не спасал бы. Полгода назад Нерон возглавил восемь легионов, присягнувших сенату и Луцию Антонию, выступил против узурпатора Октавиана. Марк Випсаний Агриппа, безродный пизанский выскочка, чей дед даже не был римским гражданином, сначала победил его в полевом сражении, а потом загнал в Перузию, которую осадил по всем правилам. Месяц назад, когда стало ясно, что крепость обречена, Нерон повел двести всадников на прорыв. Декаду назад он отпустил всех, кроме десятка личной охраны. Теперь они шли в Неаполь, пешком, по ночам, лесными тропами, потому что по всем дорогам рыщут патрули с описанием его внешности и приказом убить немедленно, вместе со всеми спутниками.

Ливия Друзилла (по-простому Ливия) — жена Нерона, девчонка 19 лет, высокая и длинноногая как мужчина, всего на пол-головы ниже мужа. Прекрасная фигура, черты лица необычны — маленький ротик и пухлые щечки, как у хомячка, но Нерон находил их очаровательными, да и другие называют ее красавицей, и не похоже, что всегда из лести. Удивительная девчонка, толковая и понятливая как центурион — ставишь ей цель, а дальше сама все планирует и делает, что считает нужным, чтобы этой цели достичь. Отличная хозяйка! И еще стойкая и бесстрашная, последние дни отлично это показали. Прекрасных сыновей родит!

Вот, одного уже родила. Тиберий Клавдий Нерон младший (по-простому Тиберий) — почти полтора года от роду, младенец крупный (с такими родителями неудивительно), а больше про него пока сказать нечего, не вырос еще.

Тропа пошла под уклон. Под ногами захрустела галька, значит, близко море. Где-то справа, в темноте, зашуршали кусты — может, лисица, может, человек. Декурион Мамерк, возглавлявший колонну, вскинул руку, все замерли. Тишина. Шорох стих. Двинулись дальше.

Они спустились в лощину, запахло прелыми водорослями и рыбой. Где-то совсем близко кричали чайки. Небо над морем стало сначала серым, потом розовым — светает. Впереди, в утренней дымке, проступили очертания городских стен.

Неаполь.

Они вышли на большую дорогу, когда солнце поднялось над холмами. Дорога была пуста. Ни патрулей, ни застав, ни разъездов, ничего, что говорило бы о близости врага. Неподалеку дом, то ли придорожная таверна, то ли жилой. Мамерк сходил на разведку, вернулся, доложил:

— Неаполь держат сторонники Антония. Октавиан сюда еще не дотянулся. В городе стоит гарнизон, верный сенату.

Нерон выдохнул и расправил плечи, впервые за много дней. Оторвались, стало быть.

— Фасции достать, — приказал он. — Мы больше не прячемся.

Из походных мешков достали фасции, шесть бойцов превратились из бойцов в ликторов, пошли впереди, гуськом, с фасциями на плечах. Нерон шагал следом, рядом Ливия и кормилица с Тиберием на руках, дальше рабы с поклажей, слева и справа по двое бойцов, гладиусы больше не прячут, выставили напоказ. Честно говоря, жалкое зрелище, каждому встречному ясно — беглец-неудачник, но лучше так, чем сложить голову за республику, как сложил тесть, мир его праху.

Их никто не остановил. Стража у ворот, увидев фасции, вытянулась. Они вошли в Неаполь свободно и открыто, как представители законной власти.

Улицы просыпались, торговцы раскладывали товар, рабы таскали воду, пахло свежим хлебом и соленой рыбой. Нерон шел быстро, не оглядываясь по сторонам. Он знал, что времени мало. Если Неаполь еще держится, нужно собрать всех, кто может носить оружие. Он уже мысленно пересчитывал силы: гарнизон, ветераны, добровольцы из горожан, и еще рабы. Да, рабы. Он объявит набор добровольцев среди рабов, пообещает свободу в обмен на службу. Это отчаянный шаг, но республика того стоит.

Человек появился из бокового переулка, крепкий, загорелый, с лицом, обветренным морскими ветрами. Одет в простую тунику, но на поясе дорогой кинжал. Шагнул наперерез и склонил голову, не раболепно, а с достоинством человека, привыкшего иметь дело с сильными мира сего.

— Приветствую тебя, патриций Клавдий. Мое имя Деметрий. Я служу Сексту Помпею, сыну Помпея Великого.

Нерон остановился. Имя Помпея все еще звучало, уже не как имя врага, а как легенда. Секст Помпей, младший сын великого полководца, контролировал Сицилию, называл себя защитником республики и собирал вокруг себя всех, кто бежал от Октавиана. Говорят, уже половина сената за него.

— Что тебе нужно? — спросил Нерон.

— Мой господин знает о твоем положении. В порту стоит корабль, готовый отплыть на Сицилию. Ты и твоя семья будете в безопасности.

— Я благодарен тебе и твоему патрону, — сказал Нерон. — Но я не беглец. Я прибыл в Неаполь, чтобы собрать новую армию. Война еще не окончена. Если Секст Помпей действительно хочет помочь республике, пусть лучше приведет свои корабли к берегам Италии.

Деметрий выслушал его, не перебивая. Потом кивнул, коротко, без обиды.

— Я передам твои слова, патриций. Корабль будет ждать в порту еще три дня, на случай, если ты передумаешь. Мой корабль называется "Афродита", это триера. Корма выкрашена в лазурный цвет, на носу — фигура богини. Мы стоим у дальнего мола, прямо под скалой, где разгружают финикийское масло.

— Три дня в соленой воде? — удивился Нерон. — Твоя трирема намокнет, потяжелеет и превратится в неповоротливое корыто. Почему ты не вытащил ее на сушу?

Деметрий криво усмехнулся и покачал головой:

— Когда всадники Агриппы появятся в порту, счет пойдет на минуты. Пусть лучше борта тяжелеют в воде, зато никто не застанет нас врасплох. Мы обрубим канаты быстрее, чем центурион Агриппы успеет отдать приказ к атаке. Ищи лазурную корму, Клавдий.

Он развернулся и исчез в толпе.

— Ты уверен? — тихо спросила Ливия.

— В чем?

— В том, что война еще не окончена.

Он не ответил. Вздохнул и зашагал к форуму. Нет, он не уверен.

На форуме их ждали. Солдаты гарнизона, человек сто, выстроились у входа в базилику. Увидев Нерона с фасциями, они подтянулись. Командир, молодой центурион с лицом, изрытым оспой, шагнул вперед и отсалютовал от сердца к солнцу.

— Пропретор, мы ждали тебя.

Нерон оглядел их. Одна центурия. Полгода назад под его началом стояли восемь легионов. И вот что осталось.

— Я объявляю набор добровольцев, — произнес он громко. — Пусть прекон объявит на форуме: я собираю всех, кто готов сражаться за республику против узурпатора. Рабам, взявшим в руки оружие, я дарую свободу.

— Всадники! — вдруг выкрикнул один из ликторов.

В дальнем конце форума, из узкого устья виа Путеолана, на площадь выкатывались всадники, в шлемах и с копьями наперевес. Над головами кавалеристов показался лазурный штандарт — Агриппа!

— Фасции убрать! — приказала Ливия. — Бежим, в порт! Мамерк, возьми ребенка!

Ликторы выполнили приказ быстро и четко. Мамерк тоже, даже слишком быстро — ребенок испугался, закричал. Пронзительно, на одной высокой ноте, тем особенным младенческим криком, который боги создали, чтобы пробивать любые стены и достигать любого уха.

— Дай его сюда, — зашипела Ливия, как рассерженная змея.

— Нет, — остановил ее Нерон. — Бежим!

Они побежали. Сначала к краю площади, в первый попавшийся переулок, уйти из поля зрения, хотя вряд ли они привлекли бы внимание, на форуме многие забегали, но береженого боги берегут. А сквозной ли переулок? Да, сквозной, отлично! А в какую сторону порт? Вроде туда. Побежали! Как же громко Тиберий кричит!

А вот и трирема с лазурной кормой. Здесь все тихо, ни всадников, ни суеты, должно быть, еще не знают, что всадники Агриппы в городе. Вроде успели. Да, точно, успели.

Берег растворился в дымке. Неаполь, Везувий, весь изгиб Кампанского залива ушли в серую мглу, как будто их и не было. Осталось только море — свинцовое, спокойное, равнодушное. И чайки, кричащие за кормой.

Тиберий Клавдий Нерон стоял у мачты, упершись лбом в шершавое дерево. Он смотрел на воду и думал о том, что проиграл все. Не только эту войну, а всю жизнь.

Ему сорок пять. Он Клавдий, он ведет род от Аппия Клавдия Слепого, великого цензора, строителя Аппиевой дороги и первого акведука. Клавдии сидели в сенате, когда предки Октавиана пахали землю под Велитрами. Он должен был стать консулом, триумфатором, наместником. Он стал беглецом.

Он понимал, почему. Луций Антоний — брат Марка, но не Марк. Хороший оратор, плохой полководец. Вспыльчивый, тщеславный, обидчивый. Он втянул их в эту войну, пообещал, что Рим восстанет, что сенат перейдет на их сторону, что ветераны Антония поднимутся. Рим не восстал, сенаторы не перешли на их сторону, ветераны Антония не поднялись. Нерон с самого начала знал, что так будет. Но все равно пошел. Почему?

— Потому что я не могу быть на стороне Октавиана, — сказал он себе тогда, вполголоса, пробуя эти слова на вкус.

Прозвучало глупо, по-мальчишески. Как будто ему снова семнадцать, он впервые читает речи Катона и действительно верит, что республика — это святыня, а свобода — то, за что умирают. Когда-то он и в самом деле верил в это, пока не увидел, как выглядит свобода на самом деле: проскрипционные списки, головы на Рострах, торги за имущество казненных. Свобода — это право сильного убивать слабого, республика — ширма, за которой дерутся за власть. Красс, Помпей, Цезарь, Брут, Кассий, Антоний, Октавиан — все дрались за одно и то же, просто одни называли это восстановлением республики, а другие новым порядком.

Он выбрал Антония не потому, что верил в него. Просто Октавиана он ненавидел чуть сильнее.

И вот результат: горящий город, разбитая армия, жена с младенцем на руках, ночной бег через пол-Италии и корабль, уходящий в Сицилию, к Сексту Помпею, который еще держится. К Сексту Помпею, которого он всегда презирал.

— С тобой все в порядке?

Голос Ливии прозвучал у него за спиной. Она подошла и встала рядом. Без плаща, отдала кормилице, чтобы укутать Тиберия, в одном шерстяном платье.

— Я думаю, — сказал он, не оборачиваясь.

— О чем?

— О том, какой я дурак.

Она не стала его разубеждать. Просто стояла и смотрела в ту же серую даль, что и он. Потом она сказала:

— Нет, ты не дурак. Ты не мог предугадать, что безродный выскочка Агриппа окажется новым Гаем Марием. Это была его первая самостоятельная кампания, раньше он только судил плебеев на форуме и перекладывал таблички с места на место. Он учился военному делу по книгам, никто не мог предугадать, что он выучится настолько хорошо. Если бы наши расчеты оправдались, ты бы стал уже императором.

— Император — пустое прозвище, — скривился Нерон. — Что оно значит? Мимолетный почетный возглас, не более того. Но звучит красиво, да, намного красивее, чем диктатор.

— Тем не менее, — сказала Ливия. — Если бы Агриппа был тем, как мы о нем думали, ты бы сейчас был на его месте, а Антоний на месте Октавиана. Ты проиграл не оттого, что играл глупо, а оттого, что другой оказался лучшим игроком, чем все рассчитывали. Проиграть при таких обстоятельствах не позорно. Все можно исправить.

— Исправить? — он горько усмехнулся. — Я проиграл войну, потерял легионы, бегу к человеку, которого презираю, и буду просить у него убежища. Что тут можно исправить?

— Все, — сказала Ливия. — Война никогда не кончается, меняются только враги и союзники. Сегодня ты бежишь от Октавиана, а завтра можешь ему понадобиться. Или не ему, а Антонию, или кому-то еще. Главное — остаться в игре и не запятнать свое имя позором. Ты остался и не запятнал. Ты хороший полководец и честный патриций. Кто бы ни победил в Риме, он будет нуждаться в твоих услугах.

Он посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом, каким смотрят на незнакомца, вдруг сказавшего что-то очень важное.

— Твой отец говорил иначе, — сказал он.

— Мой отец умер, — ответила она спокойно. — Потому что не умел вовремя замолчать и уйти, а потом вовремя вернуться. А я умею, и ты тоже умеешь. А если не умеешь, я научу.

Нерон рассмеялся — пропретор и дукс берет уроки политики у девчонки, вот умора! Ливия тоже рассмеялась и быстро прижалась губами к его щеке — коротко, суховато, но твердо. Максимально допустимая ласка на глазах посторонних.

Мессина не походила ни на один город, который они видели раньше. Это был муравейник, в котором смешалось несовместимое. Вдоль берега повсюду лежали на песке боевые корабли: легкие либурны с хищными таранами на носу, тяжелые квадриремы с бронированными башнями, юркие миопароны. На набережной кипела жизнь, но не та размеренная, тяжелая жизнь портового города, где купцы торгуются, грузчики таскают тюки, а надсмотрщики щелкают бичами. Здесь все двигалось быстрее, резче, громче. Вооруженные люди, не римляне, какие-то иллирийцы, судя по татуированным лицам, гнали к причалам вереницу связанных рабов. Чуть дальше, у входа в портовую таверну, спорили двое. Один, в сенаторской тоге с пурпурной каймой, с перстнем на пальце, кричал на второго, одетого в простую моряцкую хламиду, но с золотой серьгой в ухе. Моряк слушал, ухмыляясь, и в какой-то момент просто сплюнул под ноги сенатору. Сенатор побагровел, но ничего не сделал, только сжал кулаки и пошел прочь. Моряк расхохотался.

— Здесь все наоборот, — тихо сказал Нерон. — Пираты носят золото, а сенаторы смиряют гордыню.

— Последнее ненадолго, — сказала Ливия.

Она стояла рядом, держа Тиберия на руках. Мальчик, выспавшийся, теперь вертел головой, пытаясь впитать всю эту какофонию. Слишком много предметов в поле зрения. Слишком много звуков. Слишком много лиц.

Они двинулись вглубь города. Мессина была пестрой, как лоскутное одеяло. Трехэтажные многоквартирные дома соседствовали с греческими портиками, построенными еще при Дионисии. На ступенях портиков сидели беженцы — десятки, сотни. Нерон видел лица, которые никак не ожидал встретить здесь. Вон старик, закутанный в драный плащ, неужели Марк Фавоний? Говорили, он бежал после Филипп и какое-то время скрывался у пиратов. А вон женщина с двумя детьми, одетая как патрицианка, но босая, с грязными ногами. Она торговалась с продавцом лепешек, в ее голосе слышались интонации римской знати, но торговалась она отчаянно, словно вольноотпущенница.

На их группу никто не обращал внимания. Они были просто еще одной группой беженцев, очередными аристократами, потерявшими все.

Кормилица, которая до этого шла молча, вдруг ахнула: