1920/1921: Жестокие Годы

ГЛАВА 1

Очнулся я рывком, словно вынырнул из мутной реки под названием Забвение, но глаз открывать не стал — базовый протокол выживания. Если ты дезориентирован, не выдавай себя. Тело контролировалось плохо, мешала сильная слабость, но внутренне подобрался, готовый к потенциальной опасности. Какое-то время ушло на анализ состояния тела, которое меня весьма удивило: я не был ранен. Дикая слабость, суставы выкручивает, в голове словно в набат бьют. Нечто похожее у меня уже было в одной из африканских командировок, когда я умудрился подцепить малярию. Вот только последние мои воспоминания заканчивались совсем не болезнью.

Последнее, что я помнил из своей жизни, это взрыв, подкинувший, идущую впереди, машину сопровождения, выстрелы и пулеметную очередь, прошившую джип, в котором я ехал с генералом Умбунду. Скрежет пробитого пулями металла, чей-то дикий крик, а потом... мир окрасился в багровый цвет. Это все...

Вот только мое состояние никак не состыковалось с тем, что осталось в моей памяти. Нет характерных болей, как при пулевых ранениях, нет тугих повязок... Я ничего не понимал и это было плохо, так как именно в подобных ситуациях совершаются непоправимые ошибки.

К моей постели кто-то шел, послышались легкие шаги. Я приоткрыл глаза и наткнулся на взгляд, склонившейся надо мной, девушки. В руке она держала влажную тряпочку, похоже, собиралась вытереть мне лоб. Стоило нашим взглядам встретиться, она вдруг замерла.

Милое девичье личико, лет восемнадцати-двадцати. Русый локон выбивался из-под белого платка. Большие серые глаза, только что смотревшие с жалостью, мгновенно наполнились искренней радостью.

— Владимир, вы...живы? Мы думали... Вам лучше?!

"Владимир? — внутри все похолодело. — Какого черта? Русский язык?! Что здесь происходит?"

Мое сознание словно раздвоилось. Пока одна часть пыталась лихорадочно осмыслить ситуацию, вторая — анализировала и оценивала окружающую обстановку. Я действительно лежал в больничной палате, вот только она была странной, как и мое состояние. Убогая, обшарпанная, давно не знавшая ремонта. Спинка моей кровати — металлическая, со следами ржавчины в местах слезшей зеленой краски. Такую древность мне доводилось видеть разве что на старинных снимках в нашем семейном альбоме. Одежда девушки выглядела не менее странно: расстегнутый тулупчик с опушкой, длинное темно-коричневое платье с отложным воротником, поверх которого был надет белый фартук.

То, что сейчас происходило со мной и вокруг меня, походило на глюк, на бред, на абсурд, да на все что угодно, чему не было и не могло быть логического объяснения. Вот только все мои ощущения говорили обратное.

"Владимир. Железная кровать. Странная одежда. Русский язык... Это точно не Африка. Но, как тогда... все это понять?"

Чтобы выиграть время, я хрипло прошептал:

— Пить...

— Сейчас, сейчас, милый. Я быстро.

Стоило ей уйти, я осторожно огляделся. Надежда на то, что с движением головы все это окажется горячечным бредом и поплывет в моем сознании, не только не подтвердилась, но и добавило странных деталей. В палате стояло четыре койки, а посередине — торчало странное железное сооружение, похожее на бочку с трубой, верхний конец которой был выведен в форточку окна. Рядом лежала небольшая поленница дров. Никогда прежде ничего подобного мне не доводилось видеть в своей жизни.

"Печка, девушка в зимней одежде, на мне два теплых одеяла, сосед по палате в одежде, — перечислил я, одновременно отметив, что, не смотря на печку, в помещении довольно прохладно, затем последовал вопрос, заданный неизвестно кому. — Здесь, что зима? Или поздняя осень?".

Я прислушался. Звуков большого города не наблюдалось. Мое самообладание дало сбой, я, по-настоящему, растерялся.

"Где я, черт вас раздери, нахожусь?!".

В этот самый момент вернулась девушка, бережно приподняла мою голову и напоила из большой эмалированной кружки.

— Спасибо, — поблагодарил я, с облегчением опустившись на подушку. Нарушать легенду "тяжелобольного" пока не стоило, чтобы не происходило вокруг меня.

— Господь вас спас, Владимир! — всплеснула она руками. — Мы все думали, что вы умрете. Даже наш доктор, Сергей Васильевич, сказал, что он сделал все, что мог... Ой, не то говорю! Это я от радости. Простите меня, ради бога! — девушка густо покраснела. — Господи! Какая же я дурочка, стою, болтаю! Мне же Болотникову о вас надо прямо сейчас сказать!

Когда она торопливо, чуть ли не бегом, бросилась к выходу, я поднял правую руку и медленно покрутил пальцами перед лицом. Нет, это не галлюцинация и не бред. Реальность. Рука была чужой, но это была моя рука.

"Там меня убили, а здесь я возродился? А смысл? Дали второй шанс? Хм. Пока буду полагаться на слова своего учителя: у любого действия есть своя цена и цель".

Повернул голову к соседу. Второй пациент, молодой парень, приподнявшись на локте, с любопытством наблюдал за мной. Парень быстро стер улыбку с губ, судя по всему, мои манипуляции с рукой его явно позабавили. На мой взгляд, выглядел он вполне здоровым, а судя потому, как жадно, с любопытством, наблюдал за мной, еще изрядно скучал. Идеальный объект, чтобы аккуратно выудить из него информацию.

"Предположим, это сельская больница, судя по окружающей тишине. И она находится в России. А год? Вот только как к парню обратиться? Что у них сейчас тут? А! Была не была!".

— Простите меня, ради бога, — тихо заговорил я, симулируя крайнюю степень растерянности. — Я словно из черного омута вынырнул, плохо что понимаю... Не подскажете, милейший, какой сейчас месяц и год?

Парень удивленно захлопал глазами. Помолчав пару секунд, нерешительно ответил:

— Декабрь. Тысяча девятьсот двадцатый год.

Дыхание перехватило, а сердце на мгновение остановилось, а потом с удвоенной силой забилось в груди. Его слова забили последний гвоздь в крышку гроба моей надежды.

"Не расслабляться. Держим лицо".

Паника — плохой компаньон в бизнесе, здесь, как в покере, надо держать лицо. Из рассказов деда и отца я помнил, что это время было переломным. Так кто тут сейчас у власти?

— Наши... — я намеренно сделал паузу, делая вид, что мне трудно говорить, так как меня переполняют эмоции.

— Две недели как они ушли. Крым теперь красный.

Я придал горестное выражение лицу, а сам быстро проанализировал только что полученную информацию.

"Крым. Красные у власти. Судя по изложению и интонации, парень сочувствует белым, тем самым говоря, мы на одной стороне. Кстати, а ведь он прямо ничего не говорит. Шифруется. А ведь мы здесь только вдвоем. Внешняя опасность? Стукачи? Стоп. Может он сам стукач?".

Моя паранойя и подозрительность никуда не делись, тут же включились в работу. Видно, все же эмоции не мог полностью сдержать, на лице что-то отразилось, потому что сосед подался вперед:

— Вам плохо?

— Не очень хорошо, — ответил я. — Голова зверски болит, мысли путаются. Как я сюда попал?

— Я тут уже неделю, а вы, Владимир, до меня уже лежали, — охотно ответил он, при этом понизив голос. — Танечка говорила, что вы тифом заболели, вот вас и оставили.

Несмотря на то, что он признал меня своим, это можно было определить по его заговорщицкому виду, парень явно что-то недоговаривал. Я сделал попытку выловить что-то из своей памяти.

"Двадцатый год. Крым. Гражданская война... Дед и отец как в воду глядели, заставляя меня учить русскую историю. Твердили, что мы всегда останемся русскими, где бы ни жили. Вот меня и занесло на историческую родину. Что тут у нас? Конец двадцатого года в Крыму — это уход армии Врангеля. Все верно, власть у красных. ЧК, Дзержинский, Ленин, НЭП, война с Германией... Хотя нет, это уже 41 год. Черт побери, я же помню только обрывки! Да и в местной обстановке полный ноль! Придется из местного окружения вытаскивать информацию. Может в амнезию сыграть...".

В следующее мгновение дверь распахнулась, прервав мои мысли. В палату стремительно вошел доктор. На вид мужчине было далеко за сорок, лицо осунувшееся, под глазами тяжелые тени — человек явно работал на износ. На плечи наброшено пальто, под ним надет белый халат без пуговиц, на носу старомодное пенсне, в руке держит деревянную трубку-стетоскоп. За ним семенила Танечка, а у порога осталась стоять полная женщина, лет сорока.

— Владимир, что я могу сказать? Произошло чудо! — сухо, без тени медицинского восторга, произнес врач. — Я убежденный атеист, но ваше невероятное выздоровление заставляет задуматься о существовании Бога. Впрочем, оставим восторги, приступим к осмотру.

Следующие двадцать минут доктор слушал мои легкие, мял живот и задавал дежурные вопросы. Под конец он удовлетворенно выпрямился:

— Первым делом, голубчик, как станете на ноги: ступайте в ближайшую церковь и свечку поставьте. Иначе, как чудом, ваше выздоровление не назовешь.

Когда врач с сестрой ушли, я принялся за анализ поведения доктора. Он меня сильно насторожил.

"Что с ним не так? Сухой и недовольный тон. Судя по разговору, мы с ним раньше не встречались. Может он за красных, а я белый. Как это называлось? А, классовая вражда. Может поэтому этот парень осторожничает? Надо будет с ним вести себя осторожнее. Надо, пока никого нет, паренька разговорить. Ему, похоже, скучно".

— Извините, а как мне к вам обращаться?

— Михаил. Медников. Студент 3-го курса Таврического университета.

— Разрешите представиться... Владимир... — я картинно схватился за лоб, добавив в голос боли. — Господи, в голове словно в церковный колокол ударили! Мне что-то плохо стало.

Парень испуганно вскочил, сунул ноги в обрезанные по лодыжку валенки, и подбежал к моей кровати.

— Владимир Карлович, может врача позвать?

"Что это он одел? Интересный вид больничных тапочек. Владимир Карлович? Немец? Парень искренне взволнован. Сколько ему? Лет восемнадцать-двадцать? Надо попробовать развязать ему язык".

— Нет. Нет. Не надо его беспокоить. Пройдет. Просто мне надо прийти в себя. Ясности в сознании не хватает, — я лихорадочно пытался подделаться под язык собеседника. — Вы лучше расскажите, мой друг, о последних событиях. Говорите все, не бойтесь. Не молчите, я готов к любому исходу.

Таким образом я давал ему установку для расширения поля информации. В результате я получил историческую справку, которая, как он честно признался, наполовину состояла из слухов. Из его пространного рассказа я выделил для себя главное: в Крыму теперь красные. Сама больница, как я уже определил, сельского типа, расположенная в двенадцати верстах от Симферополя. Я только хотел поинтересоваться, что делает в сельской больнице студент университета, как в коридоре послышались шаги, и Миша, зайцем, метнулся обратно на свою койку. Через секунду в палату вошла медсестра Таня, выдала мне порошки в бумажках, стакан воды и строгим голосом велела спать.

Проснулся я под легкий храп Михаила. За окном было темно. Самое время разложить по полочкам то, что удалось узнать, и сопоставить со старыми семейными преданиями. Дело в том, я был русским без родины уже в четвертом поколении. Мой прадед, молодой профессор истории, преподававший в Московском университете, высказал на ученом совете, все что думает о фальсификации истории большевиками, после чего был вынужден бежать. Это произошло в сентябре 1919 года. Так мой прадед оказались в Берлине, оставив в Москве родителей, сестру и брата. Александру, на тот момент исполнилось 15 лет, а сестра, Наташа, вышла замуж за преподавателя литературы и русского языка и носила ребенка. Связь с Россией оборвалась из-за постоянных переездов прадеда в поисках работы, но позже до него все же дошли три письма. В первых двух оказались черные вести: родители умерли от сыпного тифа как раз перед Рождеством 1920 года, а Наташа во время родов потеряла дитя. Третье письмо, доставленное беглецом-эмигрантом, и вовсе стало криком отчаяния. Наташа писала, что Александр связался с дурной компанией и сгинул, а ее муж Павел строчит доносы в ЧК на коллег-преподавателей, спасая свою шкуру. Она не может жить с таким подлецом и уходит от него к подруге...

Я уставился в потолок сельской больницы. Значит, прямо сейчас, в этом самом декабре двадцатого года, где-то в ледяной Москве, скоро умрут от тифа родители моего прадеда, а еще спустя какое-то время канут в неизвестность Наташа и Александр.

"Значит Крым и я в теле немца. Есть и цель: спасти своих "исторических родных", — тут циник-торговец оружием во мне саркастически хмыкнул. — Паршивый контракт, чужая территория. Вот только у меня привычка доводить дела до конца, чего бы мне это ни стоило".

Долгие годы прадед пытался разузнать о судьбе оставшихся в Москве родных. Писал десятки писем во все инстанции советской России, искал зацепки через эмигрантов, но все оказалось напрасным. Когда в РСФСР наступил НЭП, эмиграция за границей обрадовалась, все, скоро можно ехать домой, но 1929 год все вернул на прежние позиции, вместе с голодом, дефицитом и хлебными карточками. Провалы в экономике надо было на кого-то свалить и ОГПУ начало охоту за "врагами народа". Так появилось "Академическое дело", направленное на разгром старой научной школы. Следом, в 1930 году, большевики начали проводить операцию "Весна". За 1930-31 годы ОГПУ были арестованы тысячи бывших офицеров царской и белой армий. Среди арестованных были как командиры Красной Армии, так и лица, давно уволенные с военной службы. Все они были репрессированы, а во многих случаях — расстреляны. Расправа над учеными и военспецами стала началом большой зачистки. После чего надежды эмигрантов на возвращение на родину рухнули окончательно, а прадед окончательно распрощался с мыслью когда-либо увидеть родных.

Как бы не было плохо нашей семье, в какой бы стране мы не жили, изучение русского языка и истории России соблюдались свято. Дома, среди своих, говорили только по-русски. Этот закон, установленный прадедом, неукоснительно выполнялся десятки лет. Историю нашего рода я знал наизусть — отец пересказывал ее регулярно, подкрепляя старинными снимками из семейного альбома, от пожелтевших дагерротипов до глянцевых фото. В подростковом возрасте меня, признаться, тошнило от экскурсов в прошлое, но деваться было некуда: уроки отечественной истории дома были обязательным предметом для всего подрастающего поколения Никитиных. Отец, как и прадед, был профессором истории и любил повторять, что судьбы России и нашего рода переплетены намертво. Мне также нередко приходилось присутствовать при бесконечных академических спорах отца и деда. И как бы я ни упирался, основные вехи ХХ века осели в моей памяти намертво: Ленин, Троцкий, продразверстка, НЭП, сталинский культ, война, хрущевская оттепель...

Уже в двухтысячных дед поехал в РФ, надеясь наконец докопаться до правды в архивах, но через три недели вернулся ни с чем. Его просто не подпустили к историческим фондам. Спустя годы отец повторил попытку. Результат тот же. Ноль.

Будучи младшим ребенком в семье, в отличие от брата и сестры, я выказал редкое упрямство и наотрез отказался от пути ученого. Стал, как выразился отец, "вольнодумцем, зараженным бунтарским духом". Для двадцать первого века формулировка звучала дико, но вполне в духе нашего благородного семейства, штамповавшего профессоров поколениями. Моих кузенов и кузин можно было найти на кафедрах от Вены до Парижа. Двоюродный дядя являлся деканом факультета в одном из университетов Австрии, тетка держала престижную частную школу в Англии. А я... я пошел своей дорогой.