|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
ГЛАВА 1
Очнулся я рывком, словно вынырнул из мутной реки под названием Забвение, но глаз открывать не стал — базовый протокол выживания. Если ты дезориентирован, не выдавай себя. Тело контролировалось плохо, слабость, но внутренне подобрался, готовый к удару. Какое-то время ушло на анализ ощущений состояния тела. Не ранен. Дыр в организме нет, крови не чувствую, вот только состояние — паршивее некуда. Дикая слабость, суставы выкручивает, в голове бьет набат. Нечто подобное я уже ловил в одной из африканских командировок, когда подцепил тропическую малярию. Вот только последние мои воспоминания заканчивались совсем не болезнью.
Последнее, что я помнил из своей жизни, это фугас, подкинувший вверх машину сопровождения и пулеметную очередь, перечеркнувшую джип, в котором ехал я, с генералом Умбунду. Скрежет пробитого пулями металла, чей-то дикий крик, а потом... мир окрасился в багровый цвет. Я ничего не понимал и это было плохо, так как именно в подобных ситуациях совершаются непоправимые ошибки. Нередко, ценой такой ошибки бывает смерть.
У постели послышались легкие шаги. Я приоткрыл глаза и наткнулся на взгляд наклонившейся надо мной девушки. В руке она держала влажную тряпочку — собиралась вытереть мне лоб. Стоило нашим взглядам встретиться, она от неожиданности замерла.
Милое девичье личико, лет двадцати. Русый локон выбивался из-под белого платка. Большие серые глаза, только что смотревшие с жалостью, мгновенно наполнились искренней радостью.
— Владимир, вы... Мы думали... Вам лучше?!
"Владимир? — внутри все похолодело. — Какого черта? Русский язык?! Что здесь происходит?"
Тут мое сознание словно раздвоилось. Пока одна часть пыталась лихорадочно осмыслить ситуацию, вторая — анализировала и оценивала окружающую обстановку. Это была больничная палата. Убогая, обшарпанная, давно не знавшая ремонта, палата. Спинка кровати — металлическая, с потеками ржавчины под слезшей местами блеклой зеленой краски. Такую древность я видел разве что на старинных снимках в семейном альбоме. Да и одежда девушки выглядела странно: расстегнутый тулупчик с опушкой, длинное темно-коричневое платье с отложным воротником и поверх него надет белый фартук.
То, что сейчас происходило со мной, походило на глюк, на бред, на абсурд, да на все что угодно, чему не было логического объяснения. Вот только все ощущения говорили обратное.
"Владимир. Железная кровать. Странная одежда. Русский язык... Это точно не Африка. Но, как тогда все это понять?"
Чтобы выиграть время, я хрипло прошептал:
— Пить...
— Сейчас, сейчас, милый. Я быстро.
Стоило ей уйти, я осторожно огляделся. Надежда на то, что все это окажется горячечным бредом и расплывется в моем сознании, не только не подтвердилась, но и добавило странных деталей. В палате стояло четыре койки, а посередине — торчало странное железное сооружение, похожее на бочку с трубой, которая была выведена в форточку окна. Никогда ничего подобного мне не доводилось видеть.
"Странная печка, — подумал я, одновременно отметив, что в палате откровенно холодно. Сосед по палате, лежавший на кровати, был одет, да и на мне было два тяжелых одеяла. Это был молодой парень, который приподнялся на локте и сейчас с любопытством наблюдал за мной.
В этот самый момент вернулась девушка, бережно приподняла мою голову и напоила из большой эмалированной кружки.
— Спасибо, — поблагодарил я, с облегчением опустившись на подушку. Нарушать легенду "тяжелобольного" пока не стоило.
— Господь вас спас, Владимир! — всплеснула она руками. — Мы все думали, что вы умрете. Даже наш доктор, Сергей Васильевич, сказал, что сделал все, что мог... Ой, не то говорю! Это я от радости. Простите меня, ради бога! — девушка густо покраснела. — Какая же я дурочка, стою, болтаю! Мне же Болотникову надо прямо сейчас сказать о вас!
Когда она торопливо, чуть ли не бегом, направилась к выходу, я поднял правую руку и медленно покрутил пальцами перед лицом. Нет, это не галлюцинация и не бред. Реальность. Рука была чужой, но это была моя рука.
"Там я умер, а здесь возродился? Зачем? Пока не знаю, но у любого действия есть своя цена и цель".
Повернул голову к соседу. По губам парня скользнула улыбка, как видно мои манипуляции с рукой его явно позабавили. Выглядел он вполне здоровым, а судя потому, как жадно, с любопытством, за мной наблюдал, изрядно скучавшим. Идеальный объект, чтобы аккуратно выудить информацию. Вот только как к нему обратиться? Из рассказов деда и отца я помнил, что, то время было переломным. Сказать "товарищ" — а вдруг тут белые? Сказать "господин" — а если у власти уже чекисты? Нужно было сначала сыграть нейтрально, а уже затем подстроиться под него.
— Простите меня, ради бога, — тихо, со слабой улыбкой заговорил я, симулируя крайнюю степень растерянности. — Я словно из черного омута вынырнул, ничего не соображаю... Не подскажете, милейший, какой сейчас месяц и год?
Парень удивленно захлопал глазами, улыбка с его лица сползла. Помолчав пару секунд, нерешительно ответил:
— Декабрь. Тысяча девятьсот двадцатый год.
Дыхание перехватило, а сердце на мгновение остановилось, а потом с удвоенной силой забилось в груди. Его слова забили последний гвоздь в крышку гроба моей надежды. Лицо при этом у меня, видимо, судорожно дернулось, потому что сосед подался вперед:
— Вам плохо?
Его голос вернул меня в реальность. Я заставил себя сделать глубокий вдох. Паника — плохой компаньон в бизнесе, здесь, как в покере, надо держать лицо.
— Не очень хорошо, — ответил я. — Просто... голова как в тумане. Как я сюда попал?
— Я тут уже неделю, а вы еще до меня лежали, — охотно ответил он, при этом понизив голос. — Танечка говорила, что вы по случаю болезни отстали от своих. Ну, вас здесь и оставили.
"Разговор нейтральный, в палате только мы двое, а он боится. Внешняя опасность?".
Несмотря на то, что он признал меня своим, это можно было определить по его заговорщицкому виду, парень явно что-то недоговаривал. Я сделал попытку выловить что-то из своей памяти.
"Двадцатый год. Крым. Гражданская война... Дед и отец как в воду глядели, заставляя меня учить русскую историю. Твердили, что мы всегда останемся русскими, где бы ни жили. Вот меня и занесло на историческую родину. Так, вспоминай, чему учили. Конец двадцатого года в Крыму — это уход армии Врангеля. Значит, теперь власть красных. ЧК, Дзержинский, Ленин, НЭП, война с Германией... Хотя нет, это намного позже. Дьявол, я же помню только обрывки! Придется из местного окружения вытаскивать информацию по крохам... Может в амнезию сыграть...".
Дверь распахнулась, прервав мои мысли. В палату стремительно вошел доктор. На вид далеко за сорок, лицо осунувшееся, под глазами тяжелые тени — человек явно работал на износ. На плечи наброшено пальто, под ним — белый халат без пуговиц, на носу старомодное пенсне, а в руке — деревянная трубка-стетоскоп. За ним семенила Танечка, а у порога осталась полная женщина лет сорока.
— Владимир, что я могу сказать? Произошло чудо! — сухо, без тени медицинского восторга произнес врач. — Я убежденный атеист, но ваше невероятное выздоровление заставляет задуматься о существовании Бога. Впрочем, оставим восторги, приступим к осмотру.
Следующие двадцать минут доктор слушал мои легкие, мял живот и задавал дежурные вопросы. Под конец он удовлетворенно выпрямился:
— Первым делом, дорогой вы мой человек, как станете на ноги: ступайте в ближайшую церковь и свечку поставьте. Потому как иначе, чем чудом, это не назовешь.
Когда врач с сестрой ушли, у меня, наконец, появилось время для подведения итогов. Первый. Я жив. Второй. Несмотря на фантастичность ситуации, меня перенесло во времени.
Мне очень хотелось закрыть глаза и провалиться в сон, но оставаться в неведении в моем положении было слишком опасно для здоровья. Меня еще больше насторожил визит доктора.
"Что с ним не так? Сухой и недовольный тон. Я что ему денег должен? Ладно. А паренек-то живчик и на больного никак не тянет. К тому же ему скучно и хочется поговорить. Молодой и, похоже, не битый жизнью".
— Разрешите представиться... Владимир... — я картинно схватился за лоб, добавив в голос искренней паники. — Господи, не помню фамилию! Как же так... Вылетело!
Парень испуганно вскочил, сунул ноги в диковинные больничные тапки, обрезанные по лодыжку валенки, и подбежал к моей кровати.
— Владимир, успокойтесь, прошу вас! Вы Кригер. Владимир Карлович Кригер. Вспомнили?
"Что это он одел? Интересный вид больничных тапочек. Кригер? Еврей? Нет, у них точно Карлы не водились. Немец? Парень искренне взволнован. Сколько ему? Лет двадцать? Надо попробовать развязать ему язык".
— Да... Да. Вспомнил. Только ясности сознания не хватает, — я лихорадочно пытался подделаться под язык собеседника. — Вы лучше расскажите, мой друг, о последних событиях. Говорите все, не бойтесь. Не молчите, я готов к любому исходу.
Таким образом я давал ему установку для расширения поля информации. В результате я получил историческую справку, которая, он честно признался, наполовину состояла из слухов. Я выделил для себя главное: армия Врангеля ушла, в Крыму теперь красные. Сама больница — сельская, расположенная в двенадцати верстах от Симферополя. Самого парня звали Михаил Медников, он являлся студентом Таврического университета. Я только хотел поинтересоваться, что делает в сельской больнице студент университета, как в коридоре послышались шаги, и Миша, зайцем, метнулся обратно на свою койку. Через секунду вошла медсестра, выдала мне порошки в бумажках, стакан воды и строгим голосом велела спать.
Проснулся я под легкий храп Михаила. За окном было темно. Самое время разложить по полочкам то, что удалось узнать, и сопоставить со старыми семейными преданиями. Дело в том, я был русским без родины уже в четвертом поколении. Мой прадед, молодой профессор истории, преподававший в Московском университете, высказал на ученом совете, все что думает о фальсификации истории большевиками, после чего был вынужден бежать. Это произошло в сентябре 1919 года. Так мой прадед оказались в Берлине, оставив в Москве родителей, сестру и брата. Александру, на тот момент исполнилось 16 лет, а сестра, Наташа, вышла замуж за преподавателя литературы и русского языка и носила ребенка. Связь, на какое-то время, с семьей оборвалась из-за постоянных переездов в поисках работы, но позже до прадеда все же дошли три письма. В первых двух, запоздавших на три месяца, были черные вести: родители умерли от сыпного тифа как раз перед Рождеством 1920 года, а Наташа во время родов потеряла дитя. Третье письмо, привезенное через Финляндию с полугодовым опозданием, и вовсе было криком отчаяния. Наташа писала, что младший, Александр, связался с дурной криминальной компанией и сгинул, а ее муж Павел строчит доносы в ЧК на коллег-преподавателей, спасая свою шкуру. Наташа уходила от него к подруге...
Я уставился в потолок сельской больницы.
Значит, прямо сейчас, в этом самом декабре двадцатого года, где-то в ледяной Москве умирают от тифа мои предки, а еще спустя какое-то время канут в неизвестность Наташа и Александр.
"А я тут в Крыму, в теле немца Кригера. В принципе, задача ясна, — авантюрист во мне тихо хмыкнул. — Что тут скажешь: расклад в игре паршивый, вот только мне не впервой играть на чужом поле".
Долгие годы прадед пытался разузнать о судьбе оставшихся в Москве родных. Писал десятки писем во все инстанции советской России, искал зацепки через эмигрантов, но все оказалось напрасным. Когда в РСФСР наступил НЭП, эмиграция за границей обрадовалась, все, скоро можно ехать домой, но 1929 год все вернул на прежние позициями, вместе с голодом, дефицитом и хлебными карточками. Провалы в экономике надо было на кого-то свалить и ОГПУ начало охоту за "врагами народа". Так появилось "Академическое дело", направленное на разгром старой научной школы. Следом, в 1930 году, большевики начали проводить операцию "Весна". За 30-31 годы ОГПУ были арестованы тысячи бывших офицеров царской и белой армий. Среди арестованных были как командиры Красной Армии, так и лица, давно уволенные с военной службы. Все они были репрессированы, а во многих случаях — расстреляны. Расправа над учеными и военспецами стала началом большой зачистки. После чего надежды эмигрантов на возвращение на родину рухнули окончательно, а прадед окончательно распрощался с мыслью когда-либо увидеть родных.
Как бы не было плохо нашей семье, в какой бы стране мы не жили, изучение русского языка и истории России соблюдались свято. Дома, среди своих, говорили только по-русски. Этот закон, установленный прадедом, неукоснительно выполнялся десятки лет. Историю нашего рода я знал наизусть — отец пересказывал ее регулярно, подкрепляя старинными снимками из семейного альбома, от пожелтевших дагерротипов до глянцевых фото. В подростковом возрасте меня, признаться, тошнило от этих экскурсов в прошлое, но деваться было некуда: уроки отечественной истории дома были обязательным предметом для всего подрастающего поколения Никитиных. Отец, как и прадед, был профессором истории и любил повторять, что судьбы России и нашего рода переплетены намертво. Мне нередко приходилось присутствовать при бесконечных академических спорах отца и деда. И как бы я ни упирался, основные вехи ХХ века осели в моей памяти намертво: Ленин, Троцкий, продразверстка, НЭП, сталинский культ, война, хрущевская оттепель...
Уже в двухтысячных дед рванул в РФ, надеясь наконец докопаться до правды в архивах, но через три недели вернулся ни с чем. Его просто не подпустили к фондам. Сказали: "Материалы разглашению не подлежат". Спустя годы отец повторил попытку. Результат тот же. Ноль.
Будучи младшим ребенком, в отличие от брата и сестры, я выказал редкое упрямство и наотрез отказался от пути ученого. Стал, как выразился отец, "вольнодумцем, зараженным бунтарским духом". Для двадцать первого века формулировка звучала диковато, но вполне в духе нашего благородного семейства, штамповавшего профессоров поколениями. Моих кузенов и кузин можно было найти на кафедрах от Вены до Парижа. Двоюродный дядя являлся деканом факультета в одном из университетов Австрии, тетка держала престижную частную школу в Англии. А я... я пошел своей дорогой.
К девятнадцати годам успел получить разряды по боксу и плаванию, знал медицинское дело на уровне санинструктора, и помимо русского владел английским, немецким и французскими языками. Когда давний приятель подбил меня вступить в Greenpeace и отправиться спасать китов, я сразу загорелся этой идеей. Океан, романтика, киты... Вот только в штабе сказали, что не только киты нуждаются в защите, у них идет набор волонтеров в Африку, для защиты слонов и носорогов. Координаторы обещали экзотику, дикий буш и злобных браконьеров. Последнее меня и зацепило. Хотелось проверить себя в реальном деле, понять, чего я стою без родительских денег и умных книжек. Семья, зная мой упрямый характер, спорить не стала, и я получил родительское благословение на спасение диких животных. Так я оказался в Кении. Девчонок из нашей группы распределили по питомникам выхаживать детенышей-сирот, а нас, парней, приставили помощниками к местным рейнджерам. Мы прочесывали буш, срезали силки и засыпали ямы— ловушки. Неожиданно группе егерей, выезжавших на патрулирование, понадобился врач. Я поехал с ними. Их работа меня захватила, так как требовала от человека силу духа, хладнокровие и смелость. Два года службы егерем изменили мой внутренний мир, пусть и не убрав полностью идеалистические понятия, но при этом разбавили их приличной долей практицизма и цинизма. Одним из моих учителей, которые мне помогали мне выживать в буше, оказался бывший родезийский спецназовец из "скаутов Селуса". Его уроки были весьма специфичны, уже потом я понял, что он делал из меня человека-хищника, подобного ему. Эти занятия выматывали меня даже не столько физически, сколько морально, и только моя упертость заставляла меня продолжать тренировки.
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
