1920/1921: Жестокие Годы

ГЛАВА 1

Очнулся я рывком, словно вынырнул из мутной реки под названием Забвение, но глаз открывать не стал — базовый протокол выживания. Если ты дезориентирован, не выдавай себя. Тело контролировалось плохо, мешала сильная слабость, но внутренне подобрался, готовый к потенциальной опасности. Какое-то время ушло на анализ состояния тела, которое меня весьма удивило: я не был ранен. Дикая слабость, суставы выкручивает, в голове словно в набат бьют. Нечто похожее у меня уже было в одной из африканских командировок, когда я умудрился подцепить малярию. Вот только последние мои воспоминания заканчивались совсем не болезнью.

Последнее, что я помнил из своей жизни, это взрыв, подкинувший, идущую впереди, машину сопровождения, выстрелы и пулеметную очередь, прошившую джип, в котором я ехал с генералом Умбунду. Скрежет пробитого пулями металла, чей-то дикий крик, а потом... мир окрасился в багровый цвет. Это все...

Вот только мое состояние никак не состыковалось с тем, что осталось в моей памяти. Нет характерных болей, как при пулевых ранениях, нет тугих повязок... Я ничего не понимал и это было плохо, так как именно в подобных ситуациях совершаются непоправимые ошибки.

К моей постели кто-то шел, послышались легкие шаги. Я приоткрыл глаза и наткнулся на взгляд, склонившейся надо мной, девушки. В руке она держала влажную тряпочку, похоже, собиралась вытереть мне лоб. Стоило нашим взглядам встретиться, она вдруг замерла.

Милое девичье личико, лет восемнадцати-двадцати. Русый локон выбивался из-под белого платка. Большие серые глаза, только что смотревшие с жалостью, мгновенно наполнились искренней радостью.

— Владимир, вы...живы? Мы думали... Вам лучше?!

"Владимир? — внутри все похолодело. — Какого черта? Русский язык?! Что здесь происходит?"

Мое сознание словно раздвоилось. Пока одна часть пыталась лихорадочно осмыслить ситуацию, вторая — анализировала и оценивала окружающую обстановку. Я действительно лежал в больничной палате, вот только она была странной, как и мое состояние. Убогая, обшарпанная, давно не знавшая ремонта. Спинка моей кровати — металлическая, со следами ржавчины в местах слезшей зеленой краски. Такую древность мне доводилось видеть разве что на старинных снимках в нашем семейном альбоме. Одежда девушки выглядела не менее странно: расстегнутый тулупчик с опушкой, длинное темно-коричневое платье с отложным воротником, поверх которого был надет белый фартук.

То, что сейчас происходило со мной и вокруг меня, походило на глюк, на бред, на абсурд, да на все что угодно, чему не было и не могло быть логического объяснения. Вот только все мои ощущения говорили обратное.

"Владимир. Железная кровать. Странная одежда. Русский язык... Это точно не Африка. Но, как тогда... все это понять?"

Чтобы выиграть время, я хрипло прошептал:

— Пить...

— Сейчас, сейчас, милый. Я быстро.

Стоило ей уйти, я осторожно огляделся. Надежда на то, что с движением головы все это окажется горячечным бредом и поплывет в моем сознании, не только не подтвердилась, но и добавило странных деталей. В палате стояло четыре койки, а посередине — торчало странное железное сооружение, похожее на бочку с трубой, верхний конец которой был выведен в форточку окна. Рядом лежала небольшая поленница дров. Никогда прежде ничего подобного мне не доводилось видеть в своей жизни.

"Печка, девушка в зимней одежде, на мне два теплых одеяла, сосед по палате в одежде, — перечислил я, одновременно отметив, что, не смотря на печку, в помещении довольно прохладно, затем последовал вопрос, заданный неизвестно кому. — Здесь, что зима? Или поздняя осень?".

Я прислушался. Звуков большого города не наблюдалось. Мое самообладание дало сбой, я, по-настоящему, растерялся.

"Где я, черт вас раздери, нахожусь?!".

В этот самый момент вернулась девушка, бережно приподняла мою голову и напоила из большой эмалированной кружки.

— Спасибо, — поблагодарил я, с облегчением опустившись на подушку. Нарушать легенду "тяжелобольного" пока не стоило, чтобы не происходило вокруг меня.

— Господь вас спас, Владимир! — всплеснула она руками. — Мы все думали, что вы умрете. Даже наш доктор, Сергей Васильевич, сказал, что он сделал все, что мог... Ой, не то говорю! Это я от радости. Простите меня, ради бога! — девушка густо покраснела. — Господи! Какая же я дурочка, стою, болтаю! Мне же Болотникову о вас надо прямо сейчас сказать!

Когда она торопливо, чуть ли не бегом, бросилась к выходу, я поднял правую руку и медленно покрутил пальцами перед лицом. Нет, это не галлюцинация и не бред. Реальность. Рука была чужой, но это была моя рука.

"Там меня убили, а здесь я возродился? А смысл? Дали второй шанс? Хм. Пока буду полагаться на слова своего учителя: у любого действия есть своя цена и цель".

Повернул голову к соседу. Второй пациент, молодой парень, приподнявшись на локте, с любопытством наблюдал за мной. Парень быстро стер улыбку с губ, судя по всему, мои манипуляции с рукой его явно позабавили. На мой взгляд, выглядел он вполне здоровым, а судя потому, как жадно, с любопытством, наблюдал за мной, еще изрядно скучал. Идеальный объект, чтобы аккуратно выудить из него информацию.

"Предположим, это сельская больница, судя по окружающей тишине. И она находится в России. А год? Вот только как к парню обратиться? Что у них сейчас тут? А! Была не была!".

— Простите меня, ради бога, — тихо заговорил я, симулируя крайнюю степень растерянности. — Я словно из черного омута вынырнул, плохо что понимаю... Не подскажете, милейший, какой сейчас месяц и год?

Парень удивленно захлопал глазами. Помолчав пару секунд, нерешительно ответил:

— Декабрь. Тысяча девятьсот двадцатый год.

Дыхание перехватило, а сердце на мгновение остановилось, а потом с удвоенной силой забилось в груди. Его слова забили последний гвоздь в крышку гроба моей надежды.

"Не расслабляться. Держим лицо".

Паника — плохой компаньон в бизнесе, здесь, как в покере, надо держать лицо. Из рассказов деда и отца я помнил, что это время было переломным. Так кто тут сейчас у власти?

— Наши... — я намеренно сделал паузу, делая вид, что мне трудно говорить, так как меня переполняют эмоции.

— Две недели как они ушли. Крым теперь красный.

Я придал горестное выражение лицу, а сам быстро проанализировал только что полученную информацию.

"Крым. Красные у власти. Судя по изложению и интонации, парень сочувствует белым, тем самым говоря, мы на одной стороне. Кстати, а ведь он прямо ничего не говорит. Шифруется. А ведь мы здесь только вдвоем. Внешняя опасность? Стукачи? Стоп. Может он сам стукач?".

Моя паранойя и подозрительность никуда не делись, тут же включились в работу. Видно, все же эмоции не мог полностью сдержать, на лице что-то отразилось, потому что сосед подался вперед:

— Вам плохо?

— Не очень хорошо, — ответил я. — Голова зверски болит, мысли путаются. Как я сюда попал?

— Я тут уже неделю, а вы, Владимир, до меня уже лежали, — охотно ответил он, при этом понизив голос. — Танечка говорила, что вы тифом заболели, вот вас и оставили.

Несмотря на то, что он признал меня своим, это можно было определить по его заговорщицкому виду, парень явно что-то недоговаривал. Я сделал попытку выловить что-то из своей памяти.

"Двадцатый год. Крым. Гражданская война... Дед и отец как в воду глядели, заставляя меня учить русскую историю. Твердили, что мы всегда останемся русскими, где бы ни жили. Вот меня и занесло на историческую родину. Что тут у нас? Конец двадцатого года в Крыму — это уход армии Врангеля. Все верно, власть у красных. ЧК, Дзержинский, Ленин, НЭП, война с Германией... Хотя нет, это уже 41 год. Черт побери, я же помню только обрывки! Да и в местной обстановке полный ноль! Придется из местного окружения вытаскивать информацию. Может в амнезию сыграть...".

В следующее мгновение дверь распахнулась, прервав мои мысли. В палату стремительно вошел доктор. На вид мужчине было далеко за сорок, лицо осунувшееся, под глазами тяжелые тени — человек явно работал на износ. На плечи наброшено пальто, под ним надет белый халат без пуговиц, на носу старомодное пенсне, в руке держит деревянную трубку-стетоскоп. За ним семенила Танечка, а у порога осталась стоять полная женщина, лет сорока.

— Владимир, что я могу сказать? Произошло чудо! — сухо, без тени медицинского восторга, произнес врач. — Я убежденный атеист, но ваше невероятное выздоровление заставляет задуматься о существовании Бога. Впрочем, оставим восторги, приступим к осмотру.

Следующие двадцать минут доктор слушал мои легкие, мял живот и задавал дежурные вопросы. Под конец он удовлетворенно выпрямился:

— Первым делом, голубчик, как станете на ноги: ступайте в ближайшую церковь и свечку поставьте. Иначе, как чудом, ваше выздоровление не назовешь.

Когда врач с сестрой ушли, я принялся за анализ поведения доктора. Он меня сильно насторожил.

"Что с ним не так? Сухой и недовольный тон. Судя по разговору, мы с ним раньше не встречались. Может он за красных, а я белый. Как это называлось? А, классовая вражда. Может поэтому этот парень осторожничает? Надо будет с ним вести себя осторожнее. Надо, пока никого нет, паренька разговорить. Ему, похоже, скучно".

— Извините, а как мне к вам обращаться?

— Михаил. Медников. Студент 3-го курса Таврического университета.

— Разрешите представиться... Владимир... — я картинно схватился за лоб, добавив в голос боли. — Господи, в голове словно в церковный колокол ударили! Мне что-то плохо стало.

Парень испуганно вскочил, сунул ноги в обрезанные по лодыжку валенки, и подбежал к моей кровати.

— Владимир Карлович, может врача позвать?

"Что это он одел? Интересный вид больничных тапочек. Владимир Карлович? Немец? Парень искренне взволнован. Сколько ему? Лет восемнадцать-двадцать? Надо попробовать развязать ему язык".

— Нет. Нет. Не надо его беспокоить. Пройдет. Просто мне надо прийти в себя. Ясности в сознании не хватает, — я лихорадочно пытался подделаться под язык собеседника. — Вы лучше расскажите, мой друг, о последних событиях. Говорите все, не бойтесь. Не молчите, я готов к любому исходу.

Таким образом я давал ему установку для расширения поля информации. В результате я получил историческую справку, которая, как он честно признался, наполовину состояла из слухов. Из его пространного рассказа я выделил для себя главное: в Крыму теперь красные. Сама больница, как я уже определил, сельского типа, расположенная в двенадцати верстах от Симферополя. Я только хотел поинтересоваться, что делает в сельской больнице студент университета, как в коридоре послышались шаги, и Миша, зайцем, метнулся обратно на свою койку. Через секунду в палату вошла медсестра Таня, выдала мне порошки в бумажках, стакан воды и строгим голосом велела спать.

Проснулся я под легкий храп Михаила. За окном было темно. Самое время разложить по полочкам то, что удалось узнать, и сопоставить со старыми семейными преданиями. Дело в том, я был русским без родины уже в четвертом поколении. Мой прадед, молодой профессор истории, преподававший в Московском университете, высказал на ученом совете, все что думает о фальсификации истории большевиками, после чего был вынужден бежать. Это произошло в сентябре 1919 года. Так мой прадед оказались в Берлине, оставив в Москве родителей, сестру и брата. Александру, на тот момент исполнилось 15 лет, а сестра, Наташа, вышла замуж за преподавателя литературы и русского языка и носила ребенка. Связь с Россией оборвалась из-за постоянных переездов прадеда в поисках работы, но позже до него все же дошли три письма. В первых двух оказались черные вести: родители умерли от сыпного тифа как раз перед Рождеством 1920 года, а Наташа во время родов потеряла дитя. Третье письмо, доставленное беглецом-эмигрантом, и вовсе стало криком отчаяния. Наташа писала, что Александр связался с дурной компанией и сгинул, а ее муж Павел строчит доносы в ЧК на коллег-преподавателей, спасая свою шкуру. Она не может жить с таким подлецом и уходит от него к подруге...

Я уставился в потолок сельской больницы. Значит, прямо сейчас, в этом самом декабре двадцатого года, где-то в ледяной Москве, скоро умрут от тифа родители моего прадеда, а еще спустя какое-то время канут в неизвестность Наташа и Александр.

"Значит Крым и я в теле немца. Есть и цель: спасти своих "исторических родных", — тут циник-торговец оружием во мне саркастически хмыкнул. — Паршивый контракт, чужая территория. Вот только у меня привычка доводить дела до конца, чего бы мне это ни стоило".

Долгие годы прадед пытался разузнать о судьбе оставшихся в Москве родных. Писал десятки писем во все инстанции советской России, искал зацепки через эмигрантов, но все оказалось напрасным. Когда в РСФСР наступил НЭП, эмиграция за границей обрадовалась, все, скоро можно ехать домой, но 1929 год все вернул на прежние позиции, вместе с голодом, дефицитом и хлебными карточками. Провалы в экономике надо было на кого-то свалить и ОГПУ начало охоту за "врагами народа". Так появилось "Академическое дело", направленное на разгром старой научной школы. Следом, в 1930 году, большевики начали проводить операцию "Весна". За 1930-31 годы ОГПУ были арестованы тысячи бывших офицеров царской и белой армий. Среди арестованных были как командиры Красной Армии, так и лица, давно уволенные с военной службы. Все они были репрессированы, а во многих случаях — расстреляны. Расправа над учеными и военспецами стала началом большой зачистки. После чего надежды эмигрантов на возвращение на родину рухнули окончательно, а прадед окончательно распрощался с мыслью когда-либо увидеть родных.

Как бы не было плохо нашей семье, в какой бы стране мы не жили, изучение русского языка и истории России соблюдались свято. Дома, среди своих, говорили только по-русски. Этот закон, установленный прадедом, неукоснительно выполнялся десятки лет. Историю нашего рода я знал наизусть — отец пересказывал ее регулярно, подкрепляя старинными снимками из семейного альбома, от пожелтевших дагерротипов до глянцевых фото. В подростковом возрасте меня, признаться, тошнило от экскурсов в прошлое, но деваться было некуда: уроки отечественной истории дома были обязательным предметом для всего подрастающего поколения Никитиных. Отец, как и прадед, был профессором истории и любил повторять, что судьбы России и нашего рода переплетены намертво. Мне также нередко приходилось присутствовать при бесконечных академических спорах отца и деда. И как бы я ни упирался, основные вехи ХХ века осели в моей памяти намертво: Ленин, Троцкий, продразверстка, НЭП, сталинский культ, война, хрущевская оттепель...

Уже в двухтысячных дед поехал в РФ, надеясь наконец докопаться до правды в архивах, но через три недели вернулся ни с чем. Его просто не подпустили к историческим фондам. Спустя годы отец повторил попытку. Результат тот же. Ноль.

Будучи младшим ребенком в семье, в отличие от брата и сестры, я выказал редкое упрямство и наотрез отказался от пути ученого. Стал, как выразился отец, "вольнодумцем, зараженным бунтарским духом". Для двадцать первого века формулировка звучала дико, но вполне в духе нашего благородного семейства, штамповавшего профессоров поколениями. Моих кузенов и кузин можно было найти на кафедрах от Вены до Парижа. Двоюродный дядя являлся деканом факультета в одном из университетов Австрии, тетка держала престижную частную школу в Англии. А я... я пошел своей дорогой.

К девятнадцати годам я успел получить разряды по плаванию и стрельбе из пистолета, два года подряд отучился на военизированных курсах, освоил медицину на уровне санинструктора и, помимо русского, свободно владел английским, немецким и французским языками. С таким багажом я считал себя полностью готовым к самостоятельной жизни. Оставалось лишь сделать первый шаг и решить, куда поехать, но этот выбор за меня сделал мой хороший приятель. Он подбил меня вступить в Greenpeace и отправиться спасать китов. Океан, штормы, огромные животные — я сразу загорелся этой идеей, посчитав ее настоящим испытанием для мужчины. Однако по прибытии на место нас ждало разочарование: координаторы заявили, что в защите нуждаются не только обитатели океана и предложили отправиться в Африку для охраны слонов и носорогов. Нам обещали экзотику, дикий буш и столкновения со злобными браконьерами. Именно последнее меня и зацепило. Мне давно хотелось проверить себя в реальном деле и понять, чего я стою без родительских денег и умных книжек. Семья, зная мой упрямый характер, спорить не стала, и я получил благословение на спасение дикой природы. Так я оказался в Кении. Девчонок из нашей группы распределили по питомникам выхаживать детенышей-сирот, а нас, парней, приставили помощниками к местным рейнджерам. Первое время мы просто прочесывали буш, срезали силки и засыпали ямы-ловушки. Все изменилось, когда меня временно включили в группу егерей, выезжавших на боевое патрулирование, — им срочно понадобился медик, которого не оказалось на месте. После этого выезда я упросил местное начальство направить меня в отряд егерей на постоянной основе.

Работа егерей захватила меня сразу, поскольку требовала силы духа, хладнокровия и смелости. Так я неожиданно оказался на настоящей партизанской войне без правил, где враги стреляли в спину и добивали раненых. Почти два года этой службы сильно изменили меня: я не растерял идеалы полностью, но при этом они разбавились изрядной долей практицизма и цинизма. Одним из ветеранов, которые учили меня выживать в буше, оказался бывший родезийский спецназовец из "скаутов Селуса". Позже он признался, что я приглянулся ему своим упорством, потому что вопреки боли и крови упрямо старался тянуть лямку наравне с матерыми служаками. Его уроки были специфическими. Со временем я осознал, что тот сознательно воспитывал внутри меня хищного зверя, который не раздумывая вырвет горло врагу. Впервые я почувствовал это во время ночного налета на базу браконьеров. Нам тогда пришлось вместе снимать часовых. Подкравшись, я левой рукой схватил его за горло, чтобы предотвратить крик, а другой рукой всадил нож под ребра. Все было кончено за тридцать секунд. Потом были засады, погони и перестрелки. Я научился сутками сидеть без движения, стрелять без промаха и освоил навыки полевого хирурга, самостоятельно извлекая пули и зашивая раны. Несмотря на тяжелую, изнурительную работу, наши тренировки не прекращались даже в свободные дни. Эти занятия выматывали меня физически и морально, и только упрямство и уважение к мастерству своего учителя заставляло меня продолжать. На самом деле наставник не готовил из меня убийцу — жесткостью своей подготовки он просто учил меня выживать.

Потом в моей жизни было всякое: я колесил по миру, менял профессии, искал себя, но неизменно старался оставаться честным с людьми и, главное, жить в ладу с собственной совестью. К двадцати девяти годам даже созрел для того, чтобы осесть, найти нормальную работу, построить дом и завести семью — стать, наконец, тем "приличным человеком", о котором мечтала мама. Однако не зря говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад. В один прекрасный момент остатки идеализма, которые мне удалось в себе сохранить, сыграли со мной злую шутку, и я оказался в тюрьме за преступление, которого не совершал. Тогда мне казалось, что жизнь кончена, как вдруг случилось чудо. Мне неожиданно предложили свободу, не сразу, но за это я для них буду должен кое-что сделать. Выбора не оставалось, и я согласился выслушать его, а на следующее утро дал свое согласие, хотя прекрасно понимал, что снова наступаю на те же грабли. И все же призрачная надежда теплилась во мне, нашептывая, что все может перемениться к лучшему. Вскоре появился адвокат, за ним — свидетели, готовые подтвердить, что этот славный парень в момент преступления был с ними, и дело отправили на пересмотр. Однако все эти официальные процедуры оказались на редкость медлительными, поэтому на свободу я вышел только через полтора года. Теперь предстояло выполнить свою часть уговора. Так для меня началась новая жизнь.

Все эти воспоминания пронеслись в моей голове за долю секунды.

Так началась моя новая жизнь в чужом для меня времени, в теле тридцатилетнего прапорщика. В документах Владимир Карлович Кригер значился немцем по национальности, чьи предки когда-то перебрались в Россию. На германскую войну он пошел вольноопределяющимся. Уже через полгода Кригер заслужил чин унтер-офицера, а спустя еще год получил первый офицерский чин прапорщика, при этом награды у него оставались исключительно солдатские: Георгиевская медаль второй степени и Георгиевский крест третьей степени.

Судя по тому, что службу Владимир нес в артиллерии, он имел техническое образование. Это предположение высказал Михаил Медников, так как моя память "возвращалась" медленно, урывками. Помимо старых наград, у него нашлись две новые, полученные от белых: медаль "Дроздовцам" и орден Святителя Николая Чудотворца.

Все это и некоторые другие сведения, я узнал из документов и вещей, которые оставили мои сослуживцы, офицеры-артиллеристы, а также от доктора Болотникова, который принимал меня. Судя по последним наградам, прапорщик Кригер принимал в гражданской войне самое активное участие, причем служа в "цветной" части. Отсюда вывод: бывший прапорщик отдельного конного генерала Дроздовского артиллерийского дивизиона — злейший враг советской власти.

Некоторые детали моего появления здесь, рассказал доктор Болотников. Сослуживцы прощались со мной, как с покойником, понимая, что шансов выжить у меня практически не было. Все остальные новости и слухи, я получал в основном от Михаила, которого раз— два в неделю навещал отец и привозил продукты, а также от нашей медсестры Танечки, отец которой был старостой. От нее узнал, что больницу перед самой войной построил на собственные деньги купец-меценат, выходец из здешних мест. После семнадцатого года финансирование прекратилось, поползли слухи, что благодетель либо сбежал в Париж либо расстрелян в Москве. Больница, обслуживавшая полтора десятка окрестных сел, осталась без средств. Сергей Васильевич Болотников, отдавший ей восемь лет жизни, не бросать свое детище. Он поехал по деревням, собрал сход старост, в результате чего мужики постановили: лечебница нужна, помогать будем. Продуктами. Больше взять с них было нечего.

Запах хлорки, въевшийся в обшарпанные стены, мешался с тяжелым духом несвежего белья и скудной больничной еды. Рацион не баловал: жидкая пустая каша, серый хлеб грубого помола да вобла. Редкая курица, кусок сала или полтора десятка яиц, как приварок к общему столу, появлялись здесь только как "благодарность" доктору от мужиков за вскрытый чирей или зашитую после пьяной драки голову. Больница имела две палаты на восемь человек. Помимо Болотникова, в штат входил фельдшер Иваныч — хитрый, вороватый старик, любитель выпить за чужой счет, но за четверть века практики прилично набивший руку в хирургии. На Танечке, душевной и доброй девушке, держался весь уход за больными. Хозяйством и кухней заправляли две одинокие сестры лет пятидесяти, Анна и Капитолина, тучные, приземистые женщины, овдовевшие в германскую войну. Одну из них я тогда видел в дверях палаты. Уж больно ей было любопытно посмотреть на покойника, вернувшегося с того света.

Доктор Болотников занимался всем: доставал дрова для буржуек, распределял продукты, искал, где только можно, лекарства, бинты и йод. Единственное, что облегчало положение — малое количество пациентов. На данный момент в одной палате лежали мы с Мишей, в соседней — крестьянин с воспалением легких.

Медников, как я и думал, оказался не случайно в больнице. Миша, студент третьего курса Таврического университета, был сыном известного в Симферополе профессора права. Полгода тому назад после тяжелого разрыва с невестой, он поддался юношескому порыву и записался добровольцем в армию Врангеля, желая погибнуть героем. Рота уже готовилась к отправке на передовую, когда вмешался отец. Пользуясь старыми связями, профессор добился, чтобы винтовку у сына отобрали, а вместо нее выдали предписание в штабной тыл, писарем. Когда фронт на Сиваше был прорван и белые полки начали с боями отходить, в тылу началась паника. Наслушавшись слухов о расправах Особых отделов красных над пленными, Миша испугался до такой степени, что рискнул дезертировать из расположения части вместе с двумя интендантскими чиновниками, а спустя какое-то время сумел добраться до отца. Отец плюнул на его признание в дезертирстве, так как понимал, Российская империя эту войну проиграла, к тому же был несказанно рад, что сын вернулся живой и здоровый. Он, наверно, сумел бы выбить место на пароходе, чтобы уйти вместе с армией Врангеля, но в Одессе его ожидала жена с младшей дочерью. Если бы не неожиданный и дурацкий поступок сына, семья бы давно объединилась, села на пароход и отбыла за границу.

Отец спрятал его здесь, у Болотникова после того, как началась регистрация офицеров и всех тех, кто воевал против красных, а за ней начались расстрелы. Оказавшись в больнице, он сначала трясся от страха, потом стал изнывать от скуки. Когда я пришел в себя, у него оказался собеседник, единомышленник, офицер, воевавший, как и он, в армии Врангеля. Историю своего бегства, он, естественно, преподнес мне в героическом варианте, но в его словах не было уверенности, да и глаза бегали, так что стало понятно, что он врет. Чтобы окончательно понять, что он за человек, я задал ему вопрос, влив в него суровость боевого офицера: — Мне-то врать зачем?

Этот наивный, напуганный, интеллигентный мальчик сразу поплыл, залепетал о том, что белое дело было проиграно и ему надо было спасать свою жизнь. Мне много лет пришлось общаться с людьми, которые считали предательство считали предательство в своей среде чуть ли не худшим грехом, поэтому неудивительно, что я испытал брезгливость к парню.

"Ну и дерьмо ты, парень".

— Не мне тебя судить, Михаил. Только запомни на будущее, люди человека судят по поступкам, — я знал, что говорил, исходя из печального опыта своей прошлой жизни.

Я не осуждал Михаила, хотя некоторое чувство брезгливости никуда не делось, продолжая поддерживать с ним ровные отношения. Он был для меня не только единственным источником информации, но и учителем, причем не сознавая этого, в основах быта и взаимоотношений между людьми, причем нередко ловя недоуменные взгляды Михаила. Он просто не понимал, как тридцатилетний человек не знает таких простых вещей, как керосинка или опасная бритва. Я объяснял это ему временными провалами в памяти и продолжал спрашивать дальше, так как знал, пройдет несколько дней, и мы с ним навсегда расстанемся.

С доктором говорить на скользкие темы не получалось, так как Болотников тщательно избегал любых оценок событий, происходящих в Крыму. С фельдшером Ивановичем мне хватило одного короткого разговора, чтобы понять, это человек с гнилым нутром. Пытался разговаривать с Танечкой, у которой был интерес к Мише, но быстро понял, что девушку совершенно не интересовало, что твориться вокруг. Ее идеалом была мечта выйти замуж за симпатичного, обстоятельного мужчину и обязательно жить в городе, чтобы ходить по магазинам.

Собирая информацию об этом времени, я одновременно пытался понять какой образ мне лучше подходит, чтобы выжить в этом мире. У меня не было подготовки шпиона, а то, что я знал и умел делать, здесь просто не было неизвестно, за исключением навыков выживания, полученные мною в Африке и оточенные в тюрьме, да умения стрелять из любого вида оружия. Для выживания здесь у меня вполне хватало жесткости и хладнокровия, вот только я не знал кучи элементарных вещей, что сразу выдаст меня. К сожалению, рядом со мной не было опытного человека, знавшего жизнь, а единственный человек, который мог претендовать на эту роль, доктор Болотников, старался держаться от меня, как можно дальше. За прошедшую неделю я сумел разобраться в политических хитросплетениях, а главное, как они влияют на отношения между людьми и наконец понял причину неприязни доктора ко мне. Он до смерти испугался, принимая к себе врангелевского офицера, но не смог отказать, к тому же свою роль сыграла врачебная этика. Несмотря на сложившуюся острую и опасную для меня ситуацию, я мог считать, что мне крупно повезло. Мне дали время. Я словно оказался на небольшом островке, перед тем как его затопит паводком. Мне срочно нужно было научиться говорить и думать, как человек этой эпохи, чтобы потом суметь раствориться в общей массе. Мои языковые ошибки, непривычные ударения и паузы окружающие списывали на немецкое происхождение, но даже при этом в глазах собеседников я нередко ловил удивление.

Когда я окончательно окреп и смог нормально держаться на ногах, Болотников вызвал меня к себе. Он запер дверь кабинета на ключ, после чего выложил на стол мои вещи: суконное обмундирование, шинель, высокие сапоги, револьвер системы Наган в кобуре, личные документы, орден и крест. Рядом легли две ручные гранаты — "германские колотушки". Этот прощальный подарок сослуживцев говорил сам за себя: артиллеристы оставили мне шанс не попасть в руки чекистов живым.

После моего осмотра вещей и беглого изучения документов, Болотников, ни слова не говоря, протянул мне кусок оберточной бумаги со следами клея. Это была копия приказа Крымревкома за No 4 от 17 ноября 1920 года, снятая с какого-то забора или столба. Текст предписывал всем бывшим военнослужащим врангелевской армии явиться на регистрацию в трехдневный срок. Регистрация была обязательной для всех офицеров, чиновников и солдат армии Врангеля. Для тех, кто уклонялся, мерой наказания являлся расстрел.

Я уже об этом знал, так что новостью эта бумага для меня не являлась. Поднял глаза на доктора, желая узнать, что он мне скажет.

— Из Симферополя наши мужики вернулись, — глухо произнес Болотников, поправляя пенсне. — Говорят, на городских окраинах каждую ночь расстреливают людей. И еще...

— Договаривайте, Сергей Васильевич.

— Слухи прошли, что белогвардейцев из "цветных" частей, расстреливают без суда, сразу, на месте.

Опасность перестала быть умозрительной. Внутри меня словно сработал триггер. Времени на адаптацию больше не оставалось.

— Спасибо, Сергей Васильевич.

— Я настоятельно рекомендую вам, Владимир Карлович, немедленно уничтожить обмундирование, — он вопросительно посмотрел на меня.

Пока я молчал, не зная, что ответить, доктор предложил мне другой вариант: спороть все нашивки и погоны, после чего попробовать продать все вещи на рынке.

— Уж больно сукно хорошее, качественное, да и на рынках, наши крестьяне говорят, много военной формы продают. Вы, конечно, не знаете, но после эвакуации армии Врангеля осталось, как я слышал, десяток военных складов, которые народ почти сразу разграбил, несмотря на созданные в городе группы самообороны.

Я кивнул головой, а потом спросил: — Есть возможность обменять мои вещи на гражданскую одежду?

— Насчет этого не волнуйтесь, Владимир, ваши... друзья передали еще большой дорожный кофр с вашими личными вещами. Сразу прошу меня извинить, но я его открыл, и поверьте не из пустого любопытства, а только из предосторожности. Сейчас время такое... Вдруг там найдется что-то компрометирующее, дающее намек... м-м-м... на вашу службу, — доктор посмотрел на меня, видно ожидая возражений или еще каких-то слов, но так как я промолчал, продолжил. — Там у вас вполне приличный гражданский костюм и... м-м-м.... другие кое-какие вещи.

Нетрудно было заметить, что Болотников всячески избегал слов, как "сослуживцы", "офицеры" и прочие слова, намекающие на мою службу у Врангеля. Его излишняя осторожность, в его кабинете, при закрытой двери, меня несколько нервировало, заставляло подозревать доктора в чем-то плохом.

— Да говорите, доктор, прямо. Что вы как институтка!

Доктор Болотников еще раз посмотрел на меня, поправил пенсне и, понизив голос до заговорщицкого шепота, добавил:

— У меня к вам большая просьба, Владимир Карлович, избавьтесь от малейших намеков на вашу службу. Заройте их где-нибудь в приметном месте. Сейчас, как я слышал, расстреливают и за меньшее. Память — это хорошо, но жизнь, поверьте мне, дороже. И еще... через день мне придется вас выписать. Думаю, как благородный человек, вы поймете меня правильно.

Я коротко кивнул, соглашаясь с ним, так как слова здесь были не нужны. Больница жила от щедрот местного крестьянства и редких подношений отдельных больных. Здесь каждый лишний рот — обуза, а врангелевский офицер в палате — смертный приговор для всего персонала.

Пока большевики устанавливали свою власть в крупных городах, у меня было время, но теперь, как я понимал, его осталось совсем немного. Я интуитивно чувствовал, что скоро в села потянутся продотряды, а вместе с ними и чекисты, неся с собой новую правду и быстрые расправы.

ГЛАВА 2

Доктор Болотников старался дистанцироваться от меня все дальше. Причина была на виду: рано или поздно сюда придут красные и будут задавать неудобные вопросы. Именно поэтому разбирать вещи он мне предложил не в своем кабинете, а в неотапливаемой перевязочной. Туда же он перенес солдатский мешок с моим полевым обмундированием, шинелью, сапогами, серебряными часами и двумя немецкими штурмовыми гранатами.

В помещении было холодно. Чтобы не терять тепло, я сразу принялся одеваться: намотал суконные портянки, обул сапоги, поверх больничного белья натянул шинель, с которой доктор уже успел аккуратно спороть погоны и петлицы.

Большой дорожный кофр из толстой добротной кожи стоял на табурете. Ключ от замков висел тут же, на просмоленной бечевке, привязанной к ручке. Щелканье замка и крышка откинулась. В груди вдруг шевельнулось нетерпение, острое и колючее, как декабрьский сквозняк. Кто же ты такой, прапорщик Владимир Карлович Кригер? Каким человеком был при жизни?

Первым делом взгляд зацепился на фляге с гербом, лежавшей сверху. Достал. Несколько минут разглядывал герб на фляге. Мне он ни о чем не говорил.

Под флягой лежал добротный костюм-тройка из тяжелого шевиота цвета "маренго" — глубокого, почти черного серого цвета с едва заметной искрой.

Быстро прошелся по карманам. Пусто. Под костюмом обнаружился жестяной футляр. Внутри — опасная бритва "Золинген", помазок, кожаный ремень для правки, зубной порошок и щетка. Рядом — два куска мыла, бережно завернутые в бумагу. Пахнуло чистотой, о которой в этой больнице уже и забыли в последние годы. Новенькая офицерская полевая сумка, рядом еще один сверток. Я потянул за край холщовой тряпицы и замер. Тяжелый офицерский бинокль "Цейс". Рядом с ним, в кобуре, грациозный и хищный Luger P.08, тот самый "Парабеллум". Оружие было знакомым. В прошлой жизни, после одной крупной сделки в Мексике, клиент показывал мне свою коллекцию, где был точно такой же образец 1908 года, со сложным рычажным затвором. На дне кофра нашлись две картонные коробки с патронами калибра девять миллиметров. Рядом с пистолетом лежали вещи, менее характерные для кадрового офицера: тяжелый свинцовый кастет и германский штык-нож. Я вынул лезвие из ножен, проверил пальцем заточку и убрал обратно.

На самом дне, завернутые в чистую фланель, покоились награды и плотный картон фотоснимка. Я равнодушно перебрал пальцами кресты и медали. В тюрьме быстро усваиваешь правило: если хочешь выжить — избавляйся от улик в первую очередь. Как бы историк отнесся к этим орденам, я не знал, но во мне говорил практицизм человека своего века. С пожелтевшей фотографии на меня смотрела молодая женщина с тонкими чертами лица и гладко зачесанными волосами. На обороте карандашом было выведено: "Твоя Лизхен. 1915 год". И больше ничего. Ни писем, ни записных книжек с адресами, ни единого клочка бумаги. Кригер уходил на войну, обрубив концы, или просто потерял всё в отступлении.

Я раскидал вещи на три части. Кофр с формой предназначался Болотникову. Доктор спас мне жизнь, и расчет за услуги должен быть честным. Отдельно легла кучка для тайника. На столе остался только круглый хрустальный флакон, заполненный янтарной жидкостью — духи "L'Origan" от Коти. Тяжелый, пудровый женский аромат. Очевидно, Владимир возил его с собой как подарок, который так и не дошел до адресата. Теперь духи достанутся медсестре Танечке. Остальное имущество я сложил в солдатский мешок.

В перевязочную вошел Болотников, кутаясь в поношенный овчинный тулуп.

— Сергей Васильевич, — я придвинул к нему кожаный кофр. — Вещь крепкая, заграничная. Внутри сукно. Мне в дорогу это брать нельзя. Возьмите в знак благодарности. Сменяете у мужиков на муку или в городе на медикаменты.

Доктор оторопело посмотрел сначала на меня, потом на кофр, потом снова перевел взгляд на меня.

— Зачем? Я выполнял свой долг, Владимир Карлович...

— Хватит разговоров. Берите, — я резко перебил его, затем всунул кофр ему в руки. — Вещи, сами говорили, добротные. На медикаменты сменяете или на продукты.

— Это все я хочу закопать в надежном месте, — я показал на кучку отложенных вещей. — Надеюсь у вас найдется такое?

— Найдется. В сарае.

Декабрьский ветер срывался на свист, просачиваясь сквозь щели гнилых досок старого больничного сарая. Внутри пахло прелым сеном, мышиным пометом и той особенной, пронизывающей до костей, сыростью, которая бывает в Крыму зимой. Доктор Болотников одной рукой держал огарок свечи, а второй прикрывал от сквозняка. Огонек дрожал, бросая на стены уродливые, пляшущие тени. Я, с трудом, копал яму. Силы как-то быстро кончились и теперь меня поддерживала только моя врожденная упертость. Закончив, выпрямился. Руки, самым натуральным образом, дрожали. Прислонив лопату к стене сарая, взял жестяную коробку из-под леденцов "Эйнем", затем открыл крышку. Внутри плотно лежали погоны прапорщика, фляга с гербом и награды. На самом дне лежала фотография девушки. В свете огарка тускло блеснула эмаль на Георгиевском кресте. Закрыв крышку, завернул коробку в кусок мешковины и только после этого положил ее в ямку. Снова взялся за лопату. Забросав землей, я ее разровнял, после чего бросил сверху кусок ржавой железяки, невесть как оказавшейся в сарае. Выпрямившись, перекрестился. Ведь я не просто зарыл жестянку с орденами, я только что похоронил прапорщика Кригера.

— Владимир Карлович, голубчик... — прошептал доктор, оглядываясь на дверь, закрытую лишь ржавый крючок. — Идемте, мало ли кто увидит...

Я ничего говорить не стал, взяв лопату, направился к двери. В этот момент услышал тихое бормотание Болотникова:

— Безумие... какое безумие. Мир сошел с ума. Одни доблесть и честь зарывают в грязь, а другие грязь возводят на пьедестал...

Мы вышли из сарая. Снаружи было темно, хоть глаз выколи. Грязь чавкала под сапогами. Болотников шел, ссутулившись.

Ближе к ночи, из ближайшего села, неожиданно приехала телега с двумя "больными". Михаил, которому было любопытно, сразу побежал узнать, кого это привезли на ночь глядя, а я остался лежать на кровати. Мой солдатский мешок Болотников забрал, как он выразился, от греха подальше, на хранение в свой кабинет, а то бы я занялся "Люгером", которому требовалась чистка. Мысли лениво перескакивали с одного на другое. Свое физическое состояние я оценил, как паршивое: если простое закапывание жестянки в сарае забрало почти все мои силы, то далеко я не уйду. Доктор прав, мне действительно нужно отлежаться хотя бы сутки, а лучше двое. Только я пришел к такому выводу, как в палату чуть ли не влетел взволнованный Медников. Я бросил на него короткий вопросительный взгляд.

— Там привезли двух сельчан, — сообщил он, тяжело садясь на соседнюю голую койку, с которой на дезинфекцию сняли даже матрас. — Так они "коммунары"!

"Коммунары? — я мысленно усмехнулся. — Погодите. Это же, вроде, члены Парижской коммуны... Французская революция, баррикады, девятнадцатый век... Или здешние крестьяне тоже так себя называют?".

— Ну, коммунары. И что? — равнодушно отозвался я.

— Как что?! — возмутился студент, округлив глаза. — Сначала коммунары, а следом за ними придут чекисты. Отсюда надо уходить, Владимир Карлович! И как можно скорее!

— А как они здесь оказались, эти самые коммунары? — поинтересовался я.

Как оказалось, два молодых парня из бедных семей, вернувшись из города, принесли с собой пару книжечек о всеобщем равенстве и братстве, после чего провозгласив себя коммунарами, решили устроить революцию в отдельно взятом селе. Односельчане не приняли их лозунги и довольно крепко побили, после чего они оказались в больнице доктора Болотникова. На меня этот рассказ не произвел впечатления. Студент какое-то время что-то бурчал себе под нос, но со временем остыл и успокоился. Чуть позже мы сходили за ужином — тарелкой жидкой каши. Я приправил ее небольшим кусочком соленого сала и двумя тоненькими ломтиками хлеба, полученным от студента, который, время от времени, делился со мной продуктами.

Следующий день был похож на все предыдущие, за одним исключением: завтра, когда рассветет, я должен буду покинуть здание больницы. Утром я порадовал подарком Танечку. Было приятно смотреть на счастливое личико простодушной девушки. Днем пришел доктор, который, с особым тщанием, осмотрел меня, после чего сказал, что я полностью здоров, но при этом сильно истощен. Горестно усмехнувшись, он посоветовал мне усиленное питание. Ближе к обеду приехал отец Михаила. Он не заходил в палату, встречаясь с сыном в кабинете Болотникова, где передавал привезенные продукты. Я не обижался на парня, когда по ночам слышал сквозь сон его торопливое чавканье под одеялом. В свои девятнадцать лет Миша оставался большим, не успевшим повзрослеть ребенком. Только на этот раз в палату студент не вошел бодрым шагом, прижимая к груди сверток, а медленно вошел, держась за бок и с перекошенным от боли лицом.

— Владимир Карлович... Они... Они все забрали! — выдохнул он, прислонясь спиной к стене.

— Кто? — я даже не обернулся, рассматривая изморозь на окне.

— Эти! Коммунары! Сказали, что я "буржуй" и все свое уже наперед сожрал. Из рук вырвали...

Миша смотрел на меня с немой, детской надеждой, искренне считая, что суровый офицер обязан немедленно ринуться в бой и восстановить справедливость. Тут он крупно ошибся. Я лишь равнодушно пожал плечами.

— Миша, ты до сих пор не понял, в каком мире живешь? Правило простое: или ты рвешь чужие глотки, или порвут твою. Ты это прямо сейчас должен решить.

Он даже не стал вдумываться в мои слова. Парень просто по-детски обиделся, замкнулся в себе и уставился в пол. Типичный интеллигентный мальчик из хорошей семьи, который привык, что за него всегда заступится кто-то сильный — папа, гимназическое начальство, закон.

"Сколько раз тебе еще разобьют нос, прежде чем ты научишься махать кулаками, Мишка?" — с этой мыслью я снова поглубже зарылся в шинель, рассчитывая подремать до обеда, но мне это не дал сделать пронзительный, испуганный крик Танечки. Откинув шинель, которой укрывался, я резко вскочил с кровати. Михаил, сидя на своей кровати, смотрел на меня, полными страха, глазами. Быстро надев сапоги, я вышел из палаты и сразу услышал: — Мы ноне власть! Мы — коммунары!

В коридоре, у соседней палаты, стояли эти самые "коммунары". Вид у них был скособоченный, да и рожи отливали синяками, но даже при этом они нагло ухмылялись. Они чувствовали свою силу. В двух шагах от них стоял растерянный доктор Болотников, прикрывая собой заплаканную Танечку. Я решительно направился к ним.

— В чем дело, Сергей Васильевич? — спросил я доктора, игнорируя сельских активистов.

Вот только ответил не он, а девушка, глотая слезы: — Они... отобрали ваш подарок, Владимир Карлович. Бают... все общее.... И похабные слова говорят.

Скорее всего, добрая душа, Танечка, похвасталась перед молодыми парнями духами, который я ей подарил. Коммунары, тут же реквизировали у нее флакон, заявив, что теперь все общее. Не видя отпора от персонала больницы, они прямо светились от вседозволенности.

— Отдайте, девушке, флакон, — тихо, но веско, сказал я, одновременно подходя к ним.

Парни сразу насторожились. Непонятный больной, одетый в гражданское. Да и крепкий, видно, мужик. Вот только понравилась им власть. Нравилось, что их боятся.

— Ты хто?

Мне не хотелось подводить Болотникова, но и оставить ситуацию в таком положении было нельзя. Решать проблему надо было прямо сейчас. Быстро определил кто у них заводила. Это был худощавый, с острыми чертами лица и хитрым прищуром, парень. Он быстро ощупал меня глазами, но видно решил, что я не представляю для них опасности и осклабился. Второй представитель передового крестьянства был помощнее и покрупнее своего собрата, да и черты лица у него были каменным топором тесаны. Здоровяк, с фингалом под левым глазом и сбитыми кулаками, стоял прямо передо мной.

Я не был мастером рукопашного боя, но кое-что знал.

Отвечать не стал, а сразу ударил. Здоровяк не успел даже моргнуть, как мой кулак, в который я вложил весь вес своего истощенного тела, врезался в его и без того отбитые ребра. Раздался сухой хруст. Детина охнул, его лицо мгновенно посинело, он сложился пополам, а затем зазывая, завалился набок. В следующее мгновение, сложив пальцы "клювом", нанес второму коммунару короткий, тычковый удар в кадык, предельно осторожно. Его лицо резко покраснело, а глаза выкатились из орбит. Роняя флакон, пролетарий от сохи схватился за горло, всасывая воздух с присвистом, похожим на звук дырявой гармони, но я был настороже и успел его подхватить. Вернул флакон девушке, которая, как завороженная, смотрела на меня, не отводя глаз. Доктор, так же, как и Танечка, только с искаженным от страха лицом, смотрел на меня.

— Думаю, что после этого урока эти балбесы будут вести себя тише воды, ниже травы. Я знаю, что вы хотите сказать, Сергей Васильевич, но по-другому эту ситуацию нельзя разрешить. Поверьте, мне на слово, дорогой доктор.

— А сейчас... — он отвел от меня взгляд и растерянно посмотрел на сельских пролетариев, один из которых сейчас лежал на полу в позе эмбриона, завывая в полголоса, другой привалившись к стене, сипло хрипел, со свистом втягивая в себя воздух.

Я повернулся. Из дверей нашей палаты торчала голова Михаила. Махнув рукой, я негромко позвал студента: — Миша, идите сюда.

Втроем мы перетащили сельских хулиганов в палату и кое-как положили на кровати. Стоило нам выйти из палаты и закрыть дверь, как Болотников, с чуть ли не плачущим видом, обратился ко мне: — Владимир Карлович, что же вы, голубчик, наделали? Это же коммунары! Они же представители красной власти. Вы представляете...

— Это просто молодые дураки, которые возомнили о себе черти что. И не более того. Что вы попусту переживаете? Им кто вчера бока отбил? Односельчане. Кто их сегодня отделал? Мужчина, который выписался из больницы и исчез в неизвестном направлении. При чем здесь вы, доктор?!

Вы же им слова плохого не сказали. Лечили, примочки ставили и самогончика для обезболивания дали хлебнуть. Ведь так? Так что не тряситесь, вы теперь для них свой.

— Зачем вы так говорите? — но сейчас я чувствовал, что возмущение в голосе доктора явно наигранное, потому что мои слова, пусть не полностью, но успокоили его своей логикой. — Я русский интеллигент...

— Сергей Васильевич, отпустите Танечку домой, — перебил я его и тут же подумал, что это вошло у меня в привычку. — Думаю, ей пару дней лучше дома побыть.

Доктор гордо вскинул голову, так как я посягнул на его главенство в больнице, после чего сказал: — Я подумаю.

Потом у нас был довольно скудный обед, который неожиданно дополнила Таня. В качестве благодарности, девушка принесла нам полторы лепешки и два вареных яйца. Сказала, что уходит, пока светло и ей очень жаль, что больше она со мной не увидеться. Я тепло попрощался с ней, а после ее ухода разделил подарок с Мишей. Разговоры, которые мы вели со студентом, прекратились. Он теперь отмалчивался или отвечал коротко, показывал мне, что до сих пор обижен на меня. Поздно вечером на пороге нашей палаты неожиданно появился доктор. Судя по его лицу, опять что-то случилось, подумал я.

— Владимир Карлович, мне надобно незамедлительно с вами поговорить, — его голос дрожал. — Прошу в мой кабинет.

Поднявшись с кровати, я одел сапоги, набросил на плечи шинель и вышел из палаты. Переступив порог докторского кабинета, я увидел сельского парня-подростка, сидевшего на табурете. Это был крепкий, коренастый малый, от которого пахло овчиной и дегтем. На нем был короткий полушубок и нечто вроде ботинок, явно не городской выделки.

— Это Григорий, сын старосты в Алексеевке. Гриша, повтори, пожалуйста, что мне рассказал.

Парень шмыгнул носом, потом сказал негромко, деловито: — В Софиевку отряд красных пришел. За продуктами. Бают, что есть у них пулемет. С ними еще двое пришли. Народ сказывает, что назвались агитаторами. Привезли газеты и листовки. Это все, что батька велел передать. И еще. День-другой и они к вам придут, в больницу.

Подросток встал с табурета и повернувшись к Болотникову: — Так я пойду?

— Иди, Гриша, иди. Спасибо скажи отцу. Большое спасибо.

Парень ушел. Молодец староста, подумал я, передал новость, а заодно предупредил, чтобы доктор избавился от лишних людей.

— Завтра, спозаранку, на рынок пойдут две подводы. Я договорился: они вас возьмут.

— Я так понимаю, что Михаила вы тоже отправляете.

— Да, если его уже окрестили "буржуйским сынком" ... Боюсь, как бы чего не вышло. Да еще эти коммунары, будь они неладны.

— Завтра нас не будет и все ваши страхи исчезнут с нами. Верните мои вещи, мне с ними ночевать будет спокойнее.

Вернувшись в палату, я довел до сведения Михаила, что завтра утром он едет к отцу, а сам занялся "Люгером".

Мы дожидались телег, стоя на перекрестке. Михаил чуть ли не спал на ходу, несмотря на, пронизывающий одежду, сырой и липкий холод. Его можно было понять. Прошедшая ночь для него — да и для меня — выдалась паршивой. Я спал урывками, чутко, то и дело просыпаясь от вскриков и стонов студента, которого душили кошмары. Мой внутренний будильник сработал за полчаса до срока. Я как раз затягивал поясной ремень, когда в палату вошел Болотников. По его осунувшемуся лицу и залегшим теням под глазами было ясно: этой ночью он вообще не ложился.

Доктор довел нас до места встречи, после чего мы расстались. Слова прощания получились краткими и комканными. Радости не было, над нами висел страх. Если свой я держал на крепком поводке, то у студента и доктора это получалось плохо. Несмотря на темноту, я чувствовал их страх, чуть ли не на физическом уровне. Доктор непременно хотел сам дождаться крестьян с телегами, чтобы познакомить нас, но так как предварительная договоренность уже была, это не имело никакого смысла. Напоследок он сделал попытку извиниться передо мной, пробормотав, что он, как человек и как доктор, совершает предательство по отношению ко мне. Даже я, прибывший из будущего, прекрасно понимал шаткое положение доктора, который пытался усидеть на двух стульях, свойственное интеллигенции того времени. И своих держаться, и власти, пусть даже они грубые и некультурные. После неловкий извинений, перед самым уходом, Болотников неожиданно сунул мне в руки фляжку с самогоном, после чего ушел, а я остался вслушиваться в темноту. Впереди меня ждала, длиною в жизнь, дорога и имя другого человека, которое предстояло сделать своим.

Сначала издалека до нас донеслось ржание лошади, а спустя несколько минут мы услышали скрип тележных осей. Телеги шли след в след. На передней, сгорбившись от холода и подняв воротники, сидели двое, а на второй — лишь один человек, одетый в длинный тулуп. Лошади шли ходким шагом, подводы даже не притормозили. Возчик, с первой телеги, лишь коротко зыкнул на ходу, мотнув головой:

— Падай во вторую! Живее!

Я подхватил солдатский мешок, перебросил через борт, затем сам запрыгнул в телегу. Наган, сунутый в правый карман шинели, подпрыгнул и больно ударил стволом по бедру. Следом за мной, неуклюже цепляясь полами пальто, на соломе растянулся Миша. Я успел заметить вороватое движение второго крестьянина, явно спрятавшего что-то под соломой. На голове у него была солдатская папаха.

"Охранник? — мелькнул в голове вопрос. — Хотя чему удивляться? Время волчье, людишки лихие по балкам прячутся, как тут говорят".

— До рынка с нами поедете или где сойдете? — поинтересовался возчик с первой телеги. — Меня кстати Ефимом кличут.

— Владимир. Михаил, — вразнобой назвались мы.

— Мне в город надо. Рынок далеко? — спросил его Михаил.

— Да не, пешком совсем близко, а если деньга какая-то имеется, то на телегу до города посадят.

— А я с вами, добрые люди, до рынка доеду, — сказал я. — Уж больно мне интересно, чем там торгуют.

— А сам товара не имеешь? — поинтересовался у меня Ефим.

— Посмотреть надо, — неопределенно ответил я.

— Если надумаешь, ко мне подойти. Сам возьму или посоветую чего.

— Так и сделаю, — согласился я с предложением возчика.

Телеги дергаются, колеса с чавканьем проворачиваются в колее. Лошади натужно тянут. Дорога уходит в темную и сырую мглу.

Только спустя пару часов, когда начало светлеть, я толком смог разглядеть крестьян, ехавших в телегах. На обоих возчиках — тяжелые овчинные тулупы мехом внутрь, засаленные до зеркального блеска на локтях, а на головах сидят бесформенные шапки из овчины. Сапоги, обмотаны поверх мешковиной, чтобы меньше налипала грязь. Лица обветренные, как у людей, проводящих много времени на свежем воздухе. А вот третий, которого я определил на роль охранника, был явно моложе возчиков, да и одет иначе. Свободная куртка на ватной подбивке, а под ней свитер домашней вязки. Правый карман его куртки отчетливо топорщился. Заметив мой взгляд, бывший солдат хитро ухмыльнулся в ответ.

Прошло еще немного времени, как в серой мгле проступил Симферополь. Город выглядел жутковато. Ни огней, ни нарядных фасадов — лишь угрюмые силуэты бесконечных печных труб, черные провалы оконных проемов да обглоданные зимние скелеты деревьев в придорожных палисадниках.

— Почти приехали, — сообщил нам Ефим, после чего сказал, чуть повернув голову к охраннику. — Тарас, поглядывай.

Тот сунул руку под мешковину и у него в руке появился обрез. Наш возчик, доселе хранивший угрюмое молчание, неожиданно подал голос, сплюнув на землю:

— Место тут паскудное, господа хорошие. Слева балка тянется, заваленная хламом. Для укрытия людишек лихих — в самый раз. Люди сказывали, что пару недель тому назад тут мещанскую подводу до нитки раздели, а хозяина в канаве прикопали.

После этих слов я достал из кармана револьвер, положил руку на колено. Наган. Надежная, тяжелая штука, но спуск такой, будто нажимаешь на дверной засов. Тарас, оценив мой жест, одобрительно усмехнулся. Михаил, всю дорогу молчавший, нервно передернул плечами. Всю дорогу студент молчал, видно переваривал вчерашние события.

Слева потянулись серые развалины каких-то складов, за которыми открывались огромные городские пустыри, превращенные в свалку. В густой жидкой грязи торчали грязные пригорки всякого бытового хлама: битая аптечная посуда, рваное тряпье, кучи обглоданных костей. Парочка худых, облезлых псов яростно рылась в одной из таких куч, рыча друг на друга.

За свалкой показались длинные, приземистые бараки из серого неоштукатуренного кирпича. У самого крайнего здания стояли несколько длинных дрог, нагруженных чем-то громоздким, накрытым рогожей. Из-за сумерек и сырого тумана разобрать детали было трудно, но тут из дверей одного из бараков появились три человеческие фигуры, как мне показалось, одетых в серые халаты. Они волокли по грязи абсолютно голое, желтовато-белое человеческое тело. Подойдя к одной из телег, могильщики, размахнувшись, привычным, отупелым движением забросили мертвеца в кучу таких же трупов. Картина была настолько жуткая, что до меня не сразу дошло — это тифозные бараки. Я скосил взгляд на возницу. Крестьяне, шепча молитвы, размашисто крестились на барачные стены. Миша резко отвернулся.

Страшная картинка, отпечатанная в памяти, серая, сырая погода и мертвая тишина как-то тяжело легли на сознание, поэтому стоило спустя десять минут услышать разноголосый людской гул, честно говоря, я обрадовался.

При виде рынка я, вслед за Тарасом, убрал оружие с глаз долой. Ефим сразу оживился, чуть приподнявшись, стал вертеть головой, выглядывая место, где стать. К моему удивлению, место оказалось довольно оживленным. Люди сновали туда-сюда. Одних крестьянских телег, с которых уже оживленно торговали хозяева, было полтора десятка. Крики торговцев, споры, ругань, ржание лошадей — все сливалось в сплошной гул. В нос ударил густой, кислый запах: пахло прелой соломой, сырой овчиной и застывшим свиным жиром. С телег продавали мерзлую, в комьях грязи, картошку, синюю от холода птицу, куски соленого сала, бережно укрытые серым холстом. Неопрятный мужик, в грязном тулупе, проходя между телегами, тряс связками сушеной хамсы, чуть дальше какой-то предприимчивый крестьянин прямо с телеги продавал оптом и в розницу мутную самогонку. Не успел я спрыгнуть в холодную грязь, как за спиной раздался голос Ефима: — Владимир, мы тут недалече станем. Найдешь. Ежели что сменять или продать решишь — подходи.

Кивнув головой, ответил: — Договорились.

Вслед за мной сполз с подводы Михаил. Я повернулся, чтобы попрощаться. Уже хотел протянуть руку, как тот неловко залез рукой за пазуху своего пальто, долго там копался и наконец вытащил аккуратно сложенный лист бумаги, затем протянул его мне, отводя глаза.

— Что это? — негромко спросил я студента.

— Прочтите, — коротко ответил он.

Не зная, что думать, развернул и увидел официальный бланк. Это было свидетельство студента Таврического университета, выданное на имя Владимира Карловича Кригера. Третий курс, факультет права. Несколько удивленно посмотрел на парня, который продолжал смотреть куда угодно, но только не мне в глаза. Просчитать ситуацию было несложно. Михаил планировал вручить мне этот "пропуск в мирную жизнь" еще вчера, но после того, как я отказался его защищать, взыграла детская обида, взявшая вверх. Сейчас, когда все как бы утряслось, он все обдумал за это время и решил, что был не прав. Мне хотелось усмехнуться, уж больно все вышло по-детски, но сдержался. Парень слишком молод, ему жить, да жить, главное, чтобы сходу не зашибли насмерть.

— Спасибо тебе, Михаил. Я твой должник.

Студент несмело улыбнулся и наконец протянул руку. Я пожал ее и сказал: — Будем прощаться?

— Погодите, Владимир, — его рука нырнула в карман пальто и выудила еще один листок, поменьше, сложенный вдвое.

Взял в руку, развернул. Там был написан адрес.

— Хоть папа и сказал, что нас упразднили, — Михаил заговорил быстро, глотая слова, — но место для вас всегда найдется.

Я посмотрел на ровные строчки, намертво запечатлевая адрес в памяти — записку следовало уничтожить при первой возможности, — затем перевел взгляд на его честные, испуганные глаза.

"Не думаю, Миша, что твой папа-декан будет в восторге от перспективы подселить к себе "цветного" прапорщика. В нынешние времена это все равно что петлю себе на шею набросить. Причем добровольно, — подумал я с иронией. — А интересное сравнение получилось. В духе этого времени".

— Ты хороший парень, Михаил. Спасибо тебе, — я сунул бумаги во внутренний карман шинели. — Сам знаешь, непонятно, как все повернется. Удачи тебе, парень.

Плана как жить дальше у меня не было, только задача, которую я перед собой поставил. Найти своих родственников в Москве. Здесь, на рынке, я собирался прикупить еды, а потом, через самогон и вежливое обхождение, попробовать поискать себе ночлег.

Закинув мешок на плечо и меся сапогами грязь, направился к торговым рядам. Больничка доктора Болотникова стала прологом перед первой главой моей новой жизни. Каким он получится, этот роман? В прошлой жизни я сумел пустить свою судьбу под откос. Посмотрим, как справлюсь теперь.

Не успел я миновать первый ряд крестьянских возов, как сбоку бесшумно вырос Тарас. Я моментально насторожился, правая рука сама собой скользнула в карман шинели, нащупывая наган. Заметив мое быстрое движение, мужчина выставил перед собой открытые ладони — чистые, без оружия.

— Бесплатный совет примешь, вашбродь? — негромко, одними губами спросил он.

Я бросил на него тяжелый, испытывающий взгляд из-под козырька фуражки.

— Слушаю.

Он приблизился вплотную, сделал вид, что рассматривает мерзлую картошку на соседней телеге, и тихо зашептал мне в ухо:

— Тебе, вашбродь, жить осталось аккурат до первого патруля. Ты на себя глянь со стороны. Шинель на тебе — офицерского сукна, хоть погоны и срезаны. Сапоги — офицерские, кожа тонкая. Плечи развернуты, спина прямая, словно жердь проглотил. Красные даже балакать с тобой не станут, отведут за лабаз и шлепнут.

Я холодно усмехнулся, глядя ему прямо в глаза:

— И что ты предлагаешь? Сменить мои сапоги на твои яловые, у которых подметки через версту отвалятся? Или шинель обменять на грязный, вшивый зипун у твоего знакомого барыги, торгующего здесь на углу? Решил меня на испуг взять? Зря. Те, кто меня пугал, давно в сырой земле гниют.

Бывший солдат понял, что его нехитрый маневр просчитали. Добродушно, без капли стыда усмехнулся, обнажив крепкие желтые зубы. Не вышло — и ладно.

— Сразу видно фронтовика, — не без уважения процедил Тарас. — Ладно, дело твое, голова твоя. Только скажу напоследок: слишком ты чистенький для здешних мест. Посмотри вокруг, как народ одет. Серость одна, рвань. Ну, бывай.

Надо было срочно исправлять положение. Я остановился у воза с сеном, делая вид, что поправляю лямку заплечного мешка, а сам цепко оглядел рынок. Бывший солдат был кругом прав. Я едва не погорел на элементарной вещи — на внешнем виде. Вокруг копошилась безликая, грязная, оборванная масса людей, затянутая в рваные полушубки, серые армяки и засаленные ватники. Надо было срочно исправлять положение. Я быстро вычленил глазами нужное место — серые развалины кирпичного склада на окраине площади, которые торговцы и покупатели единообразно использовали в качестве общественного отхожего места. Туда никто не заглядывал без нужды. Перехватив мешок поудобнее, я двинулся между телегами в направлении руин, попутно, краем глаза, отслеживая любое проявление лишнего интереса к своей фигуре со стороны редких людей в шинелях без знаков различия.

ГЛАВА 3

Запах у развалин бывшего кирпичного склада стоял удушливый, густой — смесь застарелого навоза, сырой копоти и человеческих нечистот. Сюда, под защиту обрушившихся сводов, ходили только по нужде. Под ногами хрустело битое стекло и подмерзшая корка на лужах. Я прошел в самую глубь склада, где уцелел угол кирпичной кладки. Первым делом достал из кармана записку с адресом Рощиных. Пробежал глазами, затем повторил про себя трижды, вколачивая координаты в память. Порвал на мелкие клочки и пустил по ветру. Свидетельство студента легло во внутренний карман пиджака, ближе к телу. Теперь пришло время заняться маскировкой. Тарас был прав: офицерский вид в Симферополе декабря тысяча девятьсот двадцатого года — это гарантированный билет в подвал ЧК. Сбросив заплечный мешок, снял шинель. Офицерское сукно — плотное, добротное, благородного серо-стального оттенка — сразу выдавало своего хозяина. Я бросил шинель прямо на бетонный пол, густо покрытый кирпичной пылью и грязью. Пару минут возил сукно по грязной жиже, втирая серый налет в полы, рукава и воротник. Особое внимание уделил местам, где были содраны погоны. Через пять минут шинель потеряла свой щегольской вид, превратившись в грязную одежку. С сапогами было сложнее. Сменить их на яловые обрубки у барыги означало остаться без ног через три версты ходьбы по крымской грязи. Я принял другое решение. Подойдя к самому краю развалин, где оттаяла липкая, дегтярная жижа, шагнул в нее, утапливая сапоги по самый щиколоток. Блеск ушел. Теперь на мне были обычные, потрепанные жизнью сапоги безвестного бродяги, перенесшие не один пеший переход. Надев испачканную шинель, я поднял воротник, ссутулил плечи и слегка подался вперед, ломая привычную армейскую осанку. Изменилась даже походка — вместо чеканного шага появилась тяжелая, волочащаяся поступь человека, смертельно усталого от жизни и голода. Развязал мешок, достал из него "Люгер" и засунул за пояс, под пиджак.

"Школу актерского мастерства не кончал, так что, если провалю экзамен на местного, будем отстреливаться".

Завязав горловину, забросил мешок за плечи, Владимир Карлович Кригер, "студент третьего курса факультета права", отправился обратно к бурлящему рынку.

Осторожно пробежался глазами по месиву людей, выискивая точки опасности, но интуиция молчала. Двинулся между рядами, при этом отметив для себя, насколько тяжелая атмосфера на рынке. Не было слышно ни шуток, ни смеха, даже пьяные не орут песни, а зло матерятся, хватая друг друга за грудки. Медленно дошел до продавцов-горожан, которые принесли на рынок осколки прежней роскоши. Часы, фарфоровые статуэтки, одежда, которая в большинстве своем представляла мундиры и шинели различных ведомств. Продавали также солдатские гимнастерки, далеко не новые, с залатанными дырками. Отметил, что обуви в продаже не было совсем, зато ко мне несколько раз вкрадчиво обращались насчет продажи сапог. Кавалерийский крой моих голенищ, хоть я и извалял их в грязи, понимающие люди срисовывали мгновенно.

Несмотря на маскировку, "невидимки" из меня не получилось, несколько раз ловил на себе пристально-изучающие, тяжелые взгляды. В основном они были от людей в шинелях или ватных куртках с красными лентами на папахах или звездами на фуражках. У некоторых из них на поясах висели кобуры с оружием. Раз оружие выставлено на показ, значит, у товарища мандат в кармане, это знал даже я, но, кроме изучающих взглядов, никаких решительных действий по отношению к себе не заметил. В их глазах я был еще одним беляком, которого, рано или поздно, отловят и предадут революционному суду. Пока пусть живет. Его время придет.

После короткой прогулки по рынку я увидел ларек с жестяной облезлой вывеской, на которой с трудом читались слова "Пиво. Раки". Одного взгляда на это заведение хватило, чтобы желудок скрутило спазмом — я зверски захотел есть. Больничный рацион доктора Болотникова и так держал меня на грани голодного обморока, а морозный воздух довершил дело. Самогон во фляге был, а вот еды — ни крошки.

"Надо прикупить еды. У Ефима. Или зачем я сюда пришел?"

Еще раз бросил взгляд на облепивших три столика людей, которые сейчас там что-то ели и пили. Сглотнул слюну и уже собирался отвернуться, как один из стоящих за столиком людей неожиданно махнул мне рукой. Это был Тарас, который приглашал меня к столику. Колебался я недолго, вспомнив про флягу с самогоном доктора.

"Выставлю мужикам, но пить не буду, просто перекушу. Заодно послушаю, что люди говорят. А потом и к Ефиму можно идти".

Пока шел, оценивал обстановку. В киоске "Пиво. Раки", в окошке выдачи, торчала физиономия татарина.

"Интересно, чем этот жук торгует?"

Ответ я получил быстро, стоило глянуть, что плескается в кружках компании. В них было подогретое вино — видимо, из местных южнобережных запасов, которых тут хватало. На столике, на чистых кусках полотна, был сложен общий стол. В глубокой миске лежала холодная вареная картошка, а на деревянной доске — соленые огурцы и немного нарезанного сала. Рядом примостились половина буханки хлеба, уже нарезанная ломтями. При виде сала я, в который раз, сглотнул слюну.

За столиком, считая с Тарасом, стояло четверо человек. Лица обветренные, суровые, взгляд недоверчивый. Стоило мне подойти, как разговор мгновенно оборвался. Наступило тяжелое молчание, и я буквально наткнулся на острые, как штыки, три оценивающих, колючих взгляда. Все четверо были в возрасте, имели большой жизненный опыт, считали себя братьями по оружию, поэтому не торопились давать оценку. Офицерскую выправку они углядели сразу, вопрос заключался лишь в том, где вашбродь во время войны находился: в штабе терся или в окопах вместе с солдатами вшей кормил? Тарас откровенно ухмылялся, так как уже успел оценить бывшего золотопогонника.

— Здорово, окопники, — негромко сказал я, остановившись у края стола.

Настороженность в их глазах не исчезла, но стена отчуждения дала трещину. Слово было сказано правильно.

— Здорово, коль не шутишь, — отозвался один из них, плотный бородач в чекмене, перехваченном ремнем. — Сам-то из каких будешь? Чьих кровей?

— Из немцев буду, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Звать Владимир, а отца Карл. Жили мы в Поволжье. Теперь вот... не живем.

С минуту стояло молчание, люди обдумывали мои слова, скорее всего, примеряя на себя. Нетрудно было понять, почему немец оказался в армии Врангеля. Да и про продотряды, грабящие крестьян, уже слухи пошли. Поверили и приняли.

Седоусый крестьянин в тулупе сказал-пригласил меня:

— Давай к столу, Владимир. Чем богаты, тем и рады.

— Братки, только у меня ничего нет. Самогон, если только.

Мужики заухмылялись, стоило им услышать мои слова, а Тарас пояснил:

— Брось, братишка. Ешь. А самогон даже не доставай. Нам еще назад ехать, под самые сумерки, потому и вино пьем сухое, гретое, самое то в такую слякоть. А ты ешь, ешь.

Осторожным движением я взял ломоть хлеба, положил на него два кусочка сала и стал неторопливо жевать, а бывшие солдаты продолжили прерванный разговор. Говорили тихо, с оглядкой. О недавней облаве в городе, о кровавой банде из белых офицеров, которая режет комиссаров. Упомянули и о массовых расстрелах за городом, упоминая какую-то балку, из которой по ночам доносился треск пулеметов. Крестьяне говорили обо всех этих ужасах так просто, обыденно, словно обсуждали цены на овес или виды на озимые, что меня внутри прямо передернуло. Как такое может быть? Невольно выйдя из образа офицера-фронтовика, который всякое видел, я негромко спросил:

— Сплошные страхи рассказываете. И как тут выжить, не подскажете?

Коренастый крестьянин с широкими, как у кузнеца, плечами и пудовыми кулачищами, лежащими на столе, поднял на меня тяжелый взгляд:

— А ты сам будто не знаешь, как выживают?

— Я две с половиной недели на больничной койке валялся. Тиф, — ответил я, затем взял картофелину, огурец, ломоть хлеба и с наслаждением голодного человека принялся за еду.

— То-то ты, браток, с лица совсем спал, кожа да кости, — с легким сочувствием произнес бородач слева. — Ты ешь, парень, возьми еще сала, не стесняйся. Тарас говорит, ты у нашего Болотникова лежал? Хороший мужик, дай ему Бог здоровья.

Я кивнул головой, укладывая на хлеб еще пару ломтиков сала и взяв еще одну картошку. Пару минут за столом стояла тишина, мужики молча смотрели, как я жадно ем.

— Так бы ушел с генералами за море? — вдруг неожиданно спросил меня коренастый крестьянин с пудовыми кулачищами.

— Ушел, — я ответил твердо и жестко, так как знал, что прапорщик Кригер не остался бы в Крыму, ушел бы с Врангелем.

Крестьяне за столиком переглянулись, Тарас покачал головой. Ни одобрения, ни осуждения на их лицах не было, они просто восприняли как факт, что перед ними белогвардеец, за которым скоро начнет охотиться ЧК.

Из этой ситуации можно было вычленить главное: я не выглядел в их глазах врагом. Офицер, окопник, за спинами солдат не прятался. На данный момент это было главным для меня. Эти люди отвоевали свое, кто на Германской, кто в Гражданскую, и теперь не хотели ничего, кроме своей земли и мирной жизни. Большевики землю им пообещали, и теперь мужики выжидали, присматриваясь к новой власти с мужицкой хитрецой.

Где-то на задворках моей памяти, когда родители вдалбливали в меня историю России, у меня отложились общие, без конкретных мест и дат, воспоминания о том, что будет дальше, поэтому я знал, что скоро эти надежды разнесет в дребезги. Будет страшный голод, а отдельные схватки с продотрядами развернутся в жестокие крестьянские войны. Вот только мои знания мне ничего не давали, а вот выживать мне придется в ужасных условиях я уже начал понимать.

— Все-таки шинелька у тебя, браток, приметная, — нарушил молчание бородач, стоявший слева от меня. Он протянул руку и слегка помял пальцами добротное сукно моего обшлага, оглядывая следы от сорванных погон. — Грязи-то ты на нее навел, да только сукно офицерское издалека видать. Глянет злой комиссар на нее, да на сапоги твои генеральские — и хана тебе. Был человек Владимир Карлыч, и весь разом вышел.

Он почти дословно повторил утренние слова Тараса. Значит, проблема действительно стояла ребром.

— А на что ее здесь можно поменять? — спросил я компанию, оглядывая свою шинель. — Чтобы и от холода защищало, и в глаза не бросалось?

Бородач задумчиво потеребил бороду, глядя в сторону торговых рядов:

— Сукно хорошее, крепкое, сносу ему нет. Здесь, на рынке на гражданское пальтишко или полушубок сменяешь без труда. Тарас, слышь, своди его к Татарину. У бритого черта всегда что-то есть, да и при тебе цену драть не будет.

— И то, правда, — отозвался Тарас. — Пошли, Владимир, а то неровен час патрули нагрянут.

— Спасибо, добрые люди. За хлеб, за соль и за честный разговор.

— Удачи тебе, браток, — за всех ответил бородач. — Да гляди в оба. В городе ноне лютуют.

Я перехватил мешок, Тарас кивнул мне и двинулся в обход дощатого ларька, уводя меня вглубь кривых торговых рядов, где стоял тяжелый запах махорки и мокрой овчины.

Пальто было далеко не новое. Нетрудно было увидеть по следам среза на воротнике, что когда-то его украшал приличный мех, цигейка или мерлушка, кем-то безжалостно споротая. Главным сейчас для меня было тепло и неприметность, а здесь теплая ватная подкладка была на месте, не сбилась в комки и держала форму. Кроме этого, меня в нем устраивали карманы — большие и глубокие. Это было уже третье пальто, которое я примерил в тесном дощатом закутке у Татарина. Левый рукав возле проймы когда-то был серьезно надорван, но потом его пришили грубыми, суровыми нитками, но при этом вещь была сравнительно чистая.

— Замечательное пальто! Теплое, как печка! Для родного сына покупал, да ростом малец не подошел, в плечах утонул! — врал как заведенный Татарин, преданно заглядывая мне в лицо круглыми, как маслины, глазами.

Я только усмехнулся, расправляя плечи, примеряя пальто. Спектакль для дураков.

— Ага. Расскажи мне. Ты посмотри, полы внизу, все в жиру, а рукав на живую нитку пришит. А теперь посмотри на мою шинель. Она действительно новая, сукно английское, плотное. Ей сносу никогда не будет, в ней три зимы в чистом поле спать можно.

Татарин уже понял, что покупатель не лопух и теперь торговался свойственно своей натуре.

— А-а-а! Уговорил, твоя правда! Баш на баш, без придачи!

Я надел пальто, застегнув его на уцелевшие костяные пуговицы. Тарас, куривший у входа в закуток, окинул меня коротким, оценивающим взглядом бывалого солдата и удовлетворенно кивнул:

— Так лучше. Сразу и не поймешь, кто таков. Студент не студент, а из благородных, кои до нищеты дошли.

Я уже протянул ему руку, чтобы попрощаться и двинуться дальше, как Тарас неожиданно подался вперед и спросил тихо, косясь на Татарина:

— Может, на оружие богат? Мы бы договорились.

Я лишь на мгновение задумался, потом решил, что от нагана надо избавляться, потому что патронов, кроме, как в барабане, не было, а к "Люгеру" у меня было две запасных обоймы. В эти времена, насколько я уже смог понять, оружие в умелых руках являлось хорошей страховкой от внезапной кончины.

— Я подойду к Ефиму, — ничего не обещая, ответил я.

— Если что, найдешь меня.

На этом мы разошлись. Назад к крестьянским подводам я не торопился. Слегка перекусил, теперь мне надо было как-то решить вопрос с ночлегом, а заодно на людей посмотреть, узнать поближе, чем они тут дышат, ну и свежие городские новости послушать. Медленно идя между импровизированными прилавками, где люди выложили последние осколки своего прежнего благополучия, я не столько смотрел на разложенный товар, сколько оценивал лица, прислушиваясь к обрывкам чужих разговоров. Мне нужно было собрать самой разной информации, чтобы определиться, в каком направлении плыть в этой мутной, кровавой реке. На данный момент для этой власти я являлся злостным, отпетым врагом, место которому во рву с простреленной головой. Чтобы там не оказаться, мне нужно было притвориться кем-то таким, чтобы красные признали за своего, вот только я ничего об этой жизни не знал.

Я снова двинулся по торговым рядам. Контрасты здесь ломали сознание. Рядом с потомственным рабочим в промасленной куртке с засаленными обшлагами и грязном свитере, торговавшим какими-то ржавыми железками, болтами и самодельными огнивами, сидел на ящике бывший чиновник. Этот почтенный старик в треснувшем пенсне выложил перед собой на чистый платок массивный серебряный портсигар с монограммой, бронзовый чернильный прибор и несколько перьевых ручек с золотыми перьями. Таких разных, бесконечно далеких друг от друга людей в одном месте могли собрать только голод, крайняя нищета и полная беспросветность.

Были здесь не только покупатели и продавцы, но и истинные дети гражданской войны — беспризорники. Оборвыши шастали туда-сюда мелкими, спаянными стайками, как стаи крыс. Ввалившиеся, голодные глаза, серые от въевшейся копоти лица, босые, посиневшие от декабрьского холода ноги, обмотанные какими-то тряпками. К моему удивлению, их никто не жалел и не подкармливал. Наоборот, озлобленные торговцы матерились и гоняли пацанов напропалую, стоило тем лишь приблизиться к выложенным товарам. Автоматически отметил про себя, что больше всего беспризорников, как мух, крутилось возле крестьянских подвод с продуктами — там пахло живой едой. Естественно, без воров и профессиональных жуликов на рынке тоже не обошлось. Мой тюремный опыт безошибочно вычленил из толпы несколько характерных типов с блуждающими, цепкими взглядами и быстрыми пальцами. Разговоры, как и люди, тоже были разные. Кто ругал въехавших в их дома и квартиры красных бойцов и командиров, кто плакался по поводу нехватки хлеба и керосина, а кто-то просто жаловался на проклятую жизнь.

Дойдя до самого конца второго ряда, я решил, что жалоб и слухов наслушался достаточно, а значит, пора идти к Ефиму поговорить насчет еды, пока на рынке тихо. Насчет ночлега тоже в разговорах кое-что всплыло. Краем уха услышал о заводских бараках на окраине, в которых отсиживаются беглецы от красных. По дороге мой взгляд неожиданно зацепился за рубашку, которую держала в руках женщина. Вот ведь ирония, в моем багаже, нашелся костюм, а рубашки не было. Сейчас под жилетом у меня было только нательное армейское белье. Помимо рубахи, перед женщиной на рогожке лежало немного поношенного женского белья и изящная черепаховая табакерка с серебряными накладками. Подойдя поближе, присмотрелся к рубашке белого цвета. Ношеная, конечно, но еще в очень хорошем состоянии, холст плотный, с аккуратным отложным воротничком. Самое то под пальто, чтобы сойти за приличного человека.

— Барин, — тихо, со страхом, в голосе обратилась ко мне женщина, заметив мой интерес. — Купите, ради Бога. Недорого возьму, уступлю...

— Какой я тебе барин, женщина, — так же тихо ответил я, контролируя окружающие пространство. — Я, как и все тут, гражданин.

— Пусть так... — она испуганно поправила платок на голове. — Она вам в самый раз подойдет, в плечах хороша. Хотите примерить?

— Что ты за нее просишь?

— Мне бы сала... и картошки немного. Детям. Хоть чуть-чуть, — в голосе звенящая безысходность.

— Дети? — спросил я, оценивая торговку профессиональным взглядом.

Коммерция — дело тонкое, хитрое, вполне возможно, что женщина просто давит на жалость. Вот только ее набор товаров не соответствовал ассортименту профессиональной торговки. Ношеное женское белье, черепаховая табакерка явно из господского дома, да рубашка, за которую я зацепился взглядом. Похоже, решил я, здесь она, человек случайный. Лет ей было за тридцать. Судя по усталому лицу и отсутствию обручального кольца, мужика у нее не было, а вот голодные рты, возможно, имелись. Вдова?

— Дети, — женщина тоскливо опустила голову. — Но не мои... Сестры родной. Мальцы совсем...

— Ладно. Придержи для меня рубашку. Сейчас у меня...

Договорить я не успел. Сильный, наглый толчок в правое плечо заставил меня пошатнуться. На ногах я удержал на автомате, моментально сгруппировавшись и смещая центр тяжести. Резко оглянулся. Передо мной стояли два босяка, подрастающие воровские кадры, местная рыночная шваль. Торговка при виде их мгновенно побледнела, в страхе прижав рубаху к груди. Молодые, наглые, ухмыляющиеся, рожи. Один из них обладал длинным хрящеватым носом, а у второго на левой щеке четко выделялось пятно ожога, стягивающее кожу. Таких, как они, шакалов, мне довелось много перевидать в тюрьме. Их там ломали быстро. Я ненавидел эту подлую породу, которые стаей рвали более слабых. Им было без разницы: ребенок, женщина, старик.

— Слышь, Митяй, а рубаха-то тебе в самый рост будет, — нагло ухмыльнулся "Ожог", косясь на торговку, а затем перевел взгляд на меня: — А ты чего, дядя, глазами зыркаешь? Вали отсюда, не по твоему карману товар.

Торговцы, как мужчины, так и женщины, стоявшие рядом, дружно опустили глаза, изучая грязь под ногами. Я усмехнулся. Что-то выяснять с шакалами не имело смысла, так как они понимали только один язык — язык силы.

— Дерьмо к дерьму, — негромко сказал я, скидывая мешок к ногам женщины. — Пошли в развалины, поговорим.

— Не боишься, дядя, там остаться? — прошипел "Нос".

В ответ я только мотнул головой в сторону развалин. Босяки переглянулись. В них зародилось беспокойство, но они не могли понять его суть, просто видели непонятное для них спокойствие простого мужика. Их не боялись, а этого нельзя было оставлять, тем более здесь, среди десятков людей. Их репутация, лопнет, как мыльный пузырь, и больше никто на этом рынке не воспримет их всерьез. Никто больше, испуганный, перед ними не опустит глаз, никто больше, трясясь от страха, не отдаст свой товар.

— Сам нарвался, дядя. Теперь молись, — со злой угрозой бросил "Ожог".

Мы шли через рынок в гробовой тишине. Торговцы провожали нас любопытными, и в тоже время опасливыми, взглядами. Стоило нам зайти за стену, как нас увидели двоих крестьян, которые только начали стаскивать портки, при этом о чем-то негромко переговариваясь. Но при виде босяков они мгновенно передумали справлять нужду и поддерживая штаны руками, поспешили прочь. Их бегство развеселило "Ожога".

— Эй, сиволапые, портки не намочили?! — крикнул он им в след, хохотнув при этом.

Стоило ему на несколько секунд отвлечься, как я использовал этот момент для атаки. Ударил "Носу" — четко, в переносицу. Короткий хруст, вскрик, и тот осел, хватаясь за лицо. "Ожог" среагировал быстро — выхватил финку, но тут же замер, затаив дыхание. Прямо ему в лицо, изуродованное гримасой дикой злобы, смотрел черный зрачок "Люгера".

— Эй, дядя, погоди... Договоримся...

Мне не о чем было договариваться с шакалами. "Нос" только отошел от болевого шока и начал подниматься, как мой сапог встретился с его пахом. Вой раненого зверя огласил руины.

— Брось нож. На колени, падаль. Руки за голову.

Секунда и на лице "Ожога" проступил страх. Только сейчас отморозок сообразил, что они нарвались на боевого офицера, окопника, а те, по слухам, просто бешеные, если заденут их честь. Стреляли без раздумий.

— Стой, дядя! Договоримся...— залепетал он, медленно разжимая пальцы. Финка глухо шлепнулась в грязь.

Молодой бандит не успел стать на колени в грязь, смешанную с дерьмом, как у меня за спиной раздался голос Тараса: — А ты, Антон, говорил, не справится. Наш он, окопник, сразу видать по хватке.

Чуть сместившись в сторону, чтобы не терять из виду "Ожога", я скользнул взглядом по разломанной стене. Там, небрежно прислонившись к кирпичной кладке, стоял Тарас, а рядом с ним возвышался тот самый бородатый здоровяк из-за столика, имя которого я только что узнал. Они наблюдали за сценой с явным удовольствием.

— Чего пришли? — холодно спросил я, не опуская ствола.

— Узнать, как ты, — степенно ответил Антон. — Слышь, Владимир, а что ты с этим дерьмом делать собираешься?

— Для начала руку сломаю, в которой он нож держал, а потом в говне утоплю, — я говорил это тяжелым, размеренным тоном, словно зачитывал окончательный приговор.

Не успел я произнести эти слова, как босяк попытался вскочить, правда, неудачно. Кисти рук полностью ушли в жидкую грязь, смешанную с человеческим дерьмом. Оттолкнувшись, со второй попытки, он все же сумел вскочить на ноги и бросился бежать. Бывшие солдаты, посмеиваясь, больше ни слова ни говоря, развернулись и ушли. Я сухо усмехнулся, глядя им вслед, затем плавным движением спрятал пистолет обратно за пояс, прикрыв полами пальто. Проверили человека в деле — остальное их не касалось. Хотя я догадывался, что они пришли не только за этим, это была дань окопной дружбе, а заодно показать местной шпане, что этот человек под их защитой.

Обогнув развалины склада с другой стороны, снова подошел к испуганной женщине, которая так и стояла на месте, не смея шелохнуться. Поднял с земли свой вещевой мешок, закинул его на плечо.

— Спасибо вам, — тихо сказала женщина.

— Ерунда. Рубашку пока не продавайте, я сейчас за продуктами схожу.

У крестьянских возов, выстроившихся на пустыре за городской чертой, пахло густым запахом свежего навоза, махоркой и едой. Сюда, на пригородный выездной торг, городские облавы заглядывали редко, а патрули если появлялись, то ближе к обеду. Ефим сидел на краю телеги, хмуро наблюдая за сутолокой, видно торговля не задалась, но при виде меня, оживился. Первым делом я вынул из кармана тяжелый цейсовский бинокль в кожаном кофре. Ефим едва взглянул на него, как тут же отрицательно крутнул головой: не надобен. Тогда я молча протянул ему новую офицерскую полевую сумку из толстой свиной кожи. Крестьянин оживился, перехватил её, провел шершавой ладонью по клапану, крепко помял ремешки.

— Добрая кожа, не гнилая. Ладно, беру.

Следующим на рогожу лег длинный немецкий штык-нож — вороненая сталь, тяжелая рукоять. Ефим даже причмокнул, сразу придвинув оружие к своему бедру. Такое в хозяйстве — и скотину забить, и от лихих людей отмахаться.

— Беру, — сказал, как отрезал.

Я секунду раздумывал, глядя на его прижимистую физиономию, а потом мысленно махнул рукой. Рисковать так рисковать.

— Наган возьмешь? Справный, тульский.

Мужик мгновенно подобрался, взгляд его стал колючим.

— С патронами? — тихо, едва шевеля губами, спросил он.

— Только те, что в барабане. Семь штук.

— Возьму. Только в руки не суй, дурная твоя голова! — Ефим испуганно зыркнул по сторонам. — Сразу под рогожу, в сено толкай...

Он вытянул шею, высматривая в толпе своего "военного спеца" Тараса. Тот объявился почти сразу, будто из земли вырос, бесшумно шагнул из-за соседней подводы, мгновенно оценив обстановку. Окопник скользнул рукой под сено, нащупал револьвер и коротко бросил мне:

— Заслони со спины.

Я повернулся спиной к телеге, делая вид, будто разглядываю дальние ряды. Тарас за минуту проверил состояние нагана, после чего негромко сказал: — Берем.

— Больше ничего путного нет? — тихо спросил Тарас, глядя на меня с новым интересом.

— Бинокль остался. Цейс.

— А ну, дай глянуть.

Ефим при его словах недовольно поморщился. Зачем? Ненужная в хозяйстве вещь, только продукты переводить. С тем же кислым видом он смотрел, как Тарас крутит в руках бинокль, прижимая окуляры к глазам.

— Хороша видимость, чисто стеклышко, — наконец выдохнул Тарас. — Ладно, Владимир, я его себе заберу. Чего просишь за него?

— Что дашь из харчей, то и ладно. Мне в дорогу.

Тарас одобрительно кивнул головой, оценив такой подход, потом посмотрел на Ефима. Тот спрыгнул с телеги, затем, откинув рогожу, стал перебирать корзины и мешочки, сердито сопя. Спустя десять минут я стал обладателем приличного куска соленого сала, мешочка, килограмма на три, мелкой картошки, дюжины луковиц и буханки черного хлеба. Цен я не знал, так что торговаться не имело смысла, поэтому спросил у них, сколько потянет на продукты рубашка, которую присмотрел.

— Кусок сала. Вот такой, с ладонь, — Ефим показал мне свою широкую, мозолистую ладонь. — Не больше и не толще.

— Ефим, ты ему просто отрежь кусок от его куска, — посоветовал Тарас, — а то обманут. Народ у нас хитрый.

Распрощавшись с мужиками, я отправился обратно к торговке. Она так и стояла у края ряда, сиротливо прижимая к себе рубашку.

— Столько хватит? — спросил я ее, показывая отрезанный Ефимом кусок.

Женщина в ответ грустно кивнула. Я отдал ей сало, а взамен получил рубашку. Ткань была холодная, пахла сундуком и лавандой — осколок чьего-то чужого, некогда уютного и спокойного прошлого.

"Дети, — вдруг, совсем не ко времени, вспомнил я ее сбивчивые слова. — Мальцы совсем".

— Погоди. Дам тебе еще картошки и лука.

— Правда? — ее глаза широко распахнулись от удивления.

— Куда высыпать?

Женщина быстро подставила пустую корзину, куда я переложил немного картошки и четыре луковицы, после чего прикрыла их какой-то тряпкой. Бросила опасливый взгляд по сторонам. Тем временем, я затянул свой мешок, затем забросил на плечо. Лямка изрядно резала плечо через сукно. Надо было решать, что делать дальше. Более или менее о ситуации в городе я уже знал и понимал, что мое свидетельство студента в городе поможет, как мертвому припарка — красные гребли всех без разбору. Судя по всему, мне надо было искать ночлег на городских окраинах, подальше от центральных улиц. Искать рабочие бараки. Толком мне никто не объяснил, только указали направление и сказали, что за самогон или еду ночлег там точно смогу найти. Правда, из намеков можно было понять, что есть шанс вовсе не проснуться.

"Продовольствия мне хватит на пару дней..." — но додумать я не успел, мысль перебила неожиданным вопросом торговка:

— Вы ведь приезжий?

— Угу, — буркнул я, вопросительно глядя на женщину.

— Вам, барин, никак нельзя в город идти.

— Я не барин, а гражданин, — снова поправил я ее.

Женщина смутилась.

"Может, я ей приглянулся? — цинично подумал я, разглядывая её худое лицо. — Если вдовая, мужика давно не видела... Да и продукты у меня теперь есть. Может, сама ночлег какой предложит в своем доме?".

— Вы же, наверно, через Салгирный мост пойдете? — тихо заговорила она.

— Если буду знать, где он находится, может и пойду, — но женщина не обратила внимания на мой тупой юмор.

— Я что хотела сказать... Когда шла сюда, видела, как там чекисты мужиков хватают. Смотрят на руки, на одежду. Одного молодого парня схватили и сразу поволокли к пролетке. Как он орал, бедный, аж сердце у меня защипало. Люди говорят, как чекисты кого заподозрят, так сразу в "Европейскую" волокут. А оттуда обратной дороги нет.

Про гостиницу "Европейскую" мне уже довелось услышать на рынке. Там располагались штабы дислоцирующихся возле Симферополя войск и особые отделы ЧК. Там проводились допросы и оттуда отправляли людей на расстрел.

— Вы что-то хотите мне предложить?

— Вы ничего такого не подумайте... — испуганно зашептала она, прижимая корзину к боку. — Вы поделились со мной едой. Просто так. А я вас решила предупредить.

"Погоди-ка, так может она знает, где эти бараки находятся?".

— Мне сказали, что на окраине есть бараки для рабочих. Где-то недалеко от разрушенного графского завода. Вы мне можете указать туда дорогу?

— Могу. Я знаю, где эти бараки и покажу вам ближний путь.

— Вот и хорошо. Давайте познакомимся. Меня зовут Владимир.

— Мария.

Женщина быстро собрала разложенные вещи в корзину, и мы пошли, только не в сторону центра, а она взяла левее, по каменистой тропе, через пустыри.

Стоило нам отойти от окраины рынка метров сто, как из-за сухих кустов показались, идущие нам навстречу, двое солдат с винтовками. На папахах нашиты наискосок красные ленты. У одного из них, помимо оружия, с левого плеча свисал туго набитый солдатский мешок. Они шли и курили, о чем-то спокойно беседуя. При виде нас сразу не насторожились, видно, сыграла роль корзина Марии и мое поношенное пальто, да и стороны мы смотрелись как семейная пара, которая возвращается с торга.

"Патруль? — вслед за мыслью правая рука автоматически сжала рукоять "Люгера" в кармане пальто. Большой палец привычно сдвинул флажок предохранителя.

Стоило нам сблизиться, как солдаты насторожились, их ощупывающие, настороженные взгляды скрестилось на мне и судя по всему, признали во мне офицера. Вот только скинуть трехлинейку с плеча, перехватить ее, передернуть затвор и направить ствол — это три-четыре секунды быстрых, резких движений, а выстрел из пистолета через ткань кармана или навскидку займет секунду. В нашей ситуации, дистанция нескольких шагов, солдаты превращаются в мишени, а понять, что я вооружен, по положению руки в кармане, окопникам было несложно.

Вот только я не собирался воевать за чужие для меня идеалы прапорщика Кригера, потому поздоровался первым — спокойно, без вызова:

— Здорово, товарищи.

Усатый, с желтыми от табака усами, лишь кивнул, мазнув по мне тяжелым взглядом. Второй, помоложе, буркнул: — Здорово, коль не шутишь.

Мы, с Марией, шагнули в сторону, уступая тропу. Солдаты молча прошли мимо, обдав нас запахом вонючего самосада. Пройдя два десятка метров, я резко оглянулся и в тот же миг солдаты обернулись. Пару секунд мы мерили друг друга взглядами, а затем каждый двинулся своим путем. Проливать кровь никто не хотел.

Мария почувствовала неладное, только когда я оглянулся, но при этом лишь недоуменно посмотрела на меня. О том, что эта встреча могла закончиться для кого-то смертью, она и не подумала — всю дорогу ее занимали свои невеселые мысли.

Окраина встретила нас придушенным лаем собак и горьким запахом гари.

— Бараки там, — Мария ткнула левой рукой, показывая мне направление. — Пройдете этой улочкой, сразу увидите. Только место там нехорошее.

— Мне выбирать не приходится, — криво усмехнулся я. — Спасибо.

— Погодите, бар... Владимир. Я не знаю... правильно ли поступаю. Вот только... как ни прикинь, выхода нет. Вы там, на рынке, вступились за меня...

Сырой порыв ветра хлестнул меня по лицу, заставив поторопить женщину.

— Не тяните. Что вам надо от меня?

— Я хочу вам предложить переночевать в усадьбе.

Я слышал краем уха на рынке о брошенных дачах и усадьбах, но считал, что они все расположены далеко от города.

— Так пошли. Чего мы стоим?

— Все не так просто.

— Да говорите вы уже! — воскликнул я, чувствуя, как во мне начинает подниматься раздражение.

— Выслушайте меня, пожалуйста, Владимир, — Мария подняла на меня жалобные глаза. — По-другому мне никак не объяснить. Тринадцать лет я состояла в услужении у господина и госпожи Думских. Они меня, сироту, из деревни взяли. Все это время я им верой и правдой...

Я слушал ее и подмечал детали: выговор у женщины был правильный, чистый — сразу видно городскую выучку и долгую жизнь в приличном доме. А вот жалостливую историю про голодных детей, она, похоже, присочинила, чтобы выгадать кусок сала. Ну да ладно.

— Хорошо мы жили, — тихо продолжила она, а ее пальцы нервно теребили концы, завязанного на голове платка. — Пока барыня не скончалась. Схоронили мы ее под Михайлов день, а спустя три дня барин сгинул. В тот день я отлучалась к сестре, воротилась, сумерки наступали, а в доме ни звука. Поставила на кухне самовар, кликнула барина раз, другой, бывает задремлет, а в ответ — тишина. Наверх пошла, но в его кабинет, без спроса, соваться не посмела, покойница приучила к порядку. Спустилась, вышла в сад и там нет никого. Вернулась, не зная, что и думать, страшно мне стало, а тут вдруг сверху стон раздался. Хриплый такой, мертвый...

Женщина замолчала, видимо снова переживая ужас, судя по ее побледневшему лицу. Я терпеливо ждал.

— Я побежала на кухню, схватила лампу, зажгла и бросилась наверх.

И тогда, на ступенях, сбоку, увидела темные капли. Кровь... Когда поднималась в первый раз уже темно было, вот я и не разглядела. В кабинет распахиваю дверь, а ковер кровью залит, портьеры изорваны, стул перевернут, но только нет никого! Бросилась к спальне барина, а за спиной опять этот жуткий хрип идет, из пустой комнаты. Тут у меня сердце и зашлось. Вспомнила, как барыня сказывала про призрака, первого хозяина, казненного за измену государственную. Будто тот является, когда в доме душегубство случается. Закричала я дурным голосом и помчалась вниз по лестнице. Оставила лампу у входа, зачем-то схватила приготовленную к продаже корзину с вещами и побежала. Очнулась уже на тракте, в версте от усадьбы. Больше я туда не возвращалась.

Слушая ее сбивчивый рассказ, я сразу его проанализировал, отсеивая мистику от реальности. Призрака отбросил сразу.

"Скорее всего, бандиты или дезертиры. Хозяин, когда вернулась Мария, лежал раненый. Отсюда и стоны. С кровью тоже понятно. Полковник начал отстреливаться, ранил кого-то, и бандиты сбежали".

— Давно это было?

— Так два дня уже прошло.

— Идемте. Покажите, куда идти.

— Я покажу вам дорогу, только мне-то туда ходу нет, душа заходится от страха.

Наконец, мы вышли по широкой дуге на самую дальнюю городскую окраину, упирающуюся в холмы. Тут Мария остановилась. Город остался у нас за спиной, укутанный сизой дымкой, а впереди лежала заброшенная каменистая дорога, петлявшая между скалистыми гребнями. В балках росли густые заросли кустов, которые сейчас уныло колыхались под резкими порывами зимнего ветра.

За дорогу я выяснил все, что мог об усадьбе. О подходах к дому, о расположении комнат, о саде, о погребе-холодильнике, даже о сломанном в одном месте заборе. Как сказала Мария, от того места, где мы сейчас стояли, до усадьбы Думских было верст семь по каменистому тракту. Раньше полковник на дрожках с верхом за четверть часа добирался, только лошадь еще осенью отобрали белые при отступлении. Я быстро прикинул в уме: для тренированного человека по сухой дороге — чуть больше часа бодрого хода, но по раскисшей зимней колее, да еще в гору, да с тяжелым мешком на плече — тащиться мне туда два-два с половиной часа. А день уже стремительно катился к закату, сумерки в зимнем Крыму падали быстро.

— Вот эта дорога, — женщина указала рукой на колею, петлявшую между холмами. — Немного пройдете, там будет съезд на Алексеевку, вы мимо него берете, и идите все время вверх, к скалистой гряде. Там валун большой у обочины лежит, серый. Как дойдете до него, значит, половина дороги пройдена. С Богом, Владимир. Как приду к сестре, обязательно за вас помолюсь.

— Погодите, Мария, мы же о встрече не договорились. Подойдете завтра?

— А можно здесь встретиться? — робко спросила женщина.

— Хорошо. Тогда к часу дня, — назначил я время. — Мне там надо будет осмотреться. Сегодня вряд ли получится. Пока дойду — уже темнеть начнет.

— Вот, ключ возьмите, — женщина сняла с шеи просмоленную веревочку, на которой висел массивный ключ со сложной бородкой. — Этот от черного входа, который ведет со двора, через кухню. Парадную-то дверь, может, ветром захлопнуло, там замок с язычком, поэтому этот тоже возьмите, он от парадной двери.

Взяв ключи, я опустил их в карман пальто, к "Люгеру". Информации было достаточно. Мешок на плечо — и пора идти в гору, пока уходящее солнце окончательно не оставило эти холодные холмы.