Устал. Не просто хочется спать — это другое. Такое бывало в войну, когда трое суток подряд приносили карты, донесения, потери, резервы, заводы, эшелоны, а ты сидишь и понимаешь: стоит тебе ошибиться здесь — через неделю погибнут десятки тысяч людей там.

Но тогда ему было шестьдесят с небольшим. Теперь — семьдесят семь. Организм не обманешь.

Хотя, выходит, всё-таки немного обманули. Он усмехнулся. Спасибо вам, товарищи из будущего. Уже три года, которых у него не должно было быть. Там — в той истории — он умер в пятьдесят третьем. А потом...

Сталин поморщился. Хрущёв. Двадцатый съезд. Он несколько раз перечитывал материалы, которые принесли люди Лазарева. Сначала не поверил. Потом приказал проверить ещё раз. Не потому, что особенно боялся за своё доброе имя — мёртвому всё равно. Но какой удар по партии! По стране, и по всей идее! Вынести внутреннюю борьбу на весь мир, позволить врагу превратить её в оружие против самого коммунизма...

Глупость — хуже преступления. Здесь этого не будет. Он взял карандаш, лежавший на столе, покрутил между пальцами. Пономаренко — не Хрущев. Не крикун. Работать умеет. Людей слушать умеет. И главное — понимает, что государство нельзя каждый раз строить заново только потому, что новый человек сел в старое кресло.

И он будет — не один. Есть команда. Те, которые знают. Не всё, конечно. Человеку вредно слишком подробно знать собственное будущее. Но главное знают — где там свернули не туда. Что оказалось ошибкой. Какие решения обошлись потом слишком дорого.

Значит, есть надежда. Не гарантия — история гарантий не даёт. Но надежда — есть.

И забавно, если эти годы — тоже после назовут "оттепелью". Раньше приходилось "закручивать гайки" до упора — но какая может быть демократия, в осажденной крепости? Какой и был — СССР после Гражданки, и перед войной, ну а в войну, очевидно. Теперь можно и свободы прибавить — но не огульно, а строго дозировано, и под контролем.

Сталин откинулся в кресле и прикрыл глаза. В груди неприятно кольнуло.

— Ишь ты...

Он осторожно вдохнул. Нет. Сегодня ещё рано. Погоди, безносая. Три года ты уже ждёшь — ещё подождёшь. Я Спутник увидел. Не фотографию из будущего, и не строчки в бумаге. Вышел человеческий аппарат за пределы Земли — наш, советский. И сигнал его над миром прошёл. Значит, и следующего дождусь.

Гагарин — кандидатура уже утверждена. Летал там — полетит и здесь. Конечно, теперь всё будет иначе. Машина другая, программа другая, сроки другие. Но люди из будущего за него ручаются. Хороший парень — улыбается так, будто не на ракете собирается лететь, а к соседу за солью.

Сталин невольно усмехнулся.

— Дождусь.

Увидеть человека в космосе. После можно будет и подумать. Он протянул руку к чашке. Чай давно остыл.

А ведь ещё Василий. Вот кому покоя нет. Узнал, что Центр подготовки создают, — сразу загорелся.

"Отец, а почему не я?"

Почему, почему... Потому что ты, Василий, всю жизнь считаешь, что если дверь закрыта, значит, надо разбежаться посильнее и выбить её плечом. Храбрости у тебя хватает — этого Сталин у сына никогда не отнимал. Воевал. Летал. И ведь действительно бывало — без парашюта. "Последнего сына Сталина в плен не возьмут". Когда ему донесли, Сталин тогда чуть не приказал посадить собственного сына под арест.

Но армиями командовать — одной храбрости мало. Авиацией — тем более. Есть люди способнее — кто и воевали, и показали себя умелыми командирами, организаторами, стратегами. Кожедуб, Покрышкин, Савицкий, Раков. Еще Полбин, и Степанян — в той истории погибшие в сорок пятом, здесь война кончилась раньше на год. Так что, Василий, не обижайся, но командующим ВВС тебе не быть. А вот космос — может быть, пойдет тебе на пользу. Там генерал — чином не прикроется. Или умеешь — или погиб. И если комиссия скажет, что годен — а почему нет? Пусть докажет не отцовской фамилией!.

Сталин постучал карандашом по столу.

Обеспечивающих предупредить особо. Не потому, что сын. Хотя и потому тоже. Но прежде всего потому, что он уже знает, как бывает. Как там Комаров погиб — уже возвращаясь из полета, и не раскрылся парашют. И ведь здесь такое же было... могло быть, при запуске собачек. Когда капсулу краном поднимали за стропы вытяжного парашюта — а основной купол не выходил, примерз намертво. И решение было, на первый взгляд, простое — отсек с парашютом, не цилиндром, а конусом, с раскрытием наружу. Хотя пришлось весь аппарат перекомпоновывать. А сколько еще таких мелочей?

Сталин усмехнулся. Если полетит Василий — то у всей службы обеспечения будет такой стимул, что парашют раскроется даже у товарища Гагарина на портрете.

Он встал, подошёл к окну. Москва спала. Где-то далеко за крышами ещё горели огни.

Сколько всего он хотел увидеть. В молодости думал — главное революцию сделать. Потом — удержать власть. Потом — построить промышленность. Потом — выиграть войну. Потом атом. Теперь космос. Человеку всё мало.

И Куба. Сталин вернулся к столу. На краю лежала тонкая папка. Совсем маленький остров на карте. А сколько вокруг него уже людей крутится — американцы, Батиста, Фидель, Гевара, Церковь, и еще какие-то фонды, ну а разведки, само собой. Сталин вспомнил песню — которую привезли люди из будущего, вместе с десятками других, уже существовавших там, но ещё не написанных здесь. И он сам, бывало, ставил её вечером, когда оставался один.

Куба — любовь моя...

Генеральный секретарь слушает песню, которой ещё нет. И никому не покажешь — пока. Но завтра ее будут петь все. Если получится.

Остров зари багровой...

Сталин тихо постучал пальцами по столу в такт всплывшей в памяти мелодии. Там получилось. Там Куба стала их. Не советской колонией — и не должна. Но своей — в том смысле, в каком своей бывает страна, которая сделала выбор и знает, с кем стоит рядом.

Остров Свободы — хорошее название.

Он посмотрел на карту Карибского моря.

— Нет, — сказал Сталин негромко. — Не отдадим.

Голос прозвучал почти буднично. Так же он когда-то говорил о заводе. О городе. О фронте. После чего начиналась работа.

Он сел обратно в кресло и снова раскрыл папку. Усталость никуда не исчезла. Смерть тоже. Стояла где-то рядом, терпеливая, как хороший секретарь. Ну и пусть стоит — работы ещё много. Спутник он уже увидел. Гагарина — увидит. Может быть, и Василия проводит. А потом... Услышать уже не из будущего, а по московскому радио:

"Революционные силы одержали победу на Кубе".

После этого можно будет поговорить и с безносой. Но не раньше.

Сталин снова посмотрел на кубинскую папку — и почувствовал уже не усталость, а раздражение. Всё было уже решено. Прошло через штабы. Проверено. Согласовано. Люди выделены. Средства выделены. Маршруты просчитаны. Связь подготовлена. Двадцать второго июля — обеспечиваем высадку отряда Фиделя. Двадцать шестого — Гевара берёт Монкаду. После того, как там поработает наш спецназ. Не вместо кубинцев — мы не должны за них делать их революцию. А лишь облегчим начало — открыть дверь, там где эти молодые энтузиасты разбивали бы стену (и свои головы об нее — как было три года назад). Прийти ночью, все зачистить, и с рассветом исчезнуть — "при свете дня, никто не должен видеть советский спецназ", вот ведь привязалась эта фраза из ненаписанного еще здесь романа англичанина Форсайта — правда, там он про "белых наемников" говорил. Но суть понятна — мы лишь начнем, кубинцы подхватят, это их дело. Красиво. Просто. Надёжно. Было!

И всё это пустил коту под хвост один адвокатишка. Простите — будущий Вождь Кубинской Революции. Человек исторического масштаба — личность, харизма, самостоятельность, инициатива. Сталин раскрыл папку, посмотрел на фотографию молодого бородатого кубинца. С одной стороны, слишком самостоятельный — это хорошо. Послушная кукла хороша для фотографии, но редко годится для революции. Победит, так ещё спорить с нами будет — ладно. Главное — чтобы победил. А вот это сейчас под большим вопросом — и именно из-за неуместной инициативы!

Сидел в Майами, со всей уже набранной командой. Восемьдесят один человек — как в той истории, за вычетом Че Гевары, который здесь, в СССР. И все было хорошо — кормят, деньги есть, оружие им подкинули (как перед Монкадой в этой истории). И ясно ведь тебе сказали — жди! Нет — яхту купил, и сорвался! Первого июля.

Причем наш связной эту яхту видел. И написал — для перевозки такого отряда слишком мала. И в Москве никто не встревожился — пока информация не попала к одному из тех кто знал, чем знаменито имя "Гранма" в иной истории. Тогда и у нас завертелось — и ушел приказ нашим людям на месте, кто надзирали за этой бандой анархистов. На день всего лишь опоздали, 2 июля уже пустой причал, посадил Фидель восемьдесят человек на крошечную яхту и поплыл освобождать Кубу.

С точки зрения революционного романтизма, красиво. С точки зрения Генерального штаба — хочется бить.

Сталин вздохнул. Он сам в молодости тоже не всегда спрашивал разрешения. Но одно дело — когда у тебя за спиной жандармы царя. И другое — когда за тобой уже работают разведка, флот, Генеральный штаб и половина внешнеполитического аппарата великой державы.

Сталин невольно усмехнулся, представив Фиделя на курорте в Майами. Море. Солнце. Пальмы. Сидели бы — отдыхали, купались, рыбу ловили. А когда я сам уже найду время хотя бы неделю в Ливадии посидеть? Без папок, без телефонов, без "товарищ Сталин, срочно". Проснуться утром и знать, что сегодня ничего решать не надо. Наверное, Гагарин раньше в космос слетает.

Но Кастро, видите ли, отдыхать не умеет. Ладно, сорвался — можно было ещё исправить. До Кубы дошёл бы — пришлось бы перестраивать план, но дошёл бы. Там бы его на связь приняли, подстраховали. Так нет же — он по пути умудрился попасться Береговой Охране США, с кучей оружия на борту, да и имя Фиделя Кастро не забыто еще, после той, первой Монкады, три года назад. Американцы сами в это дело лезть не стали, а просто передали нарушителей кубинским властям. Не знал тот безымянный американский офицер, кем станет Фидель Кастро через три года. Для него все просто — восемьдесят вооружённых людей на перегруженной яхте — задержал, оформил, передал законному правительству. Наградить бы его за такое — желательно, посмертно!

И теперь вся эта компания восторженных дурачков сидит даже не в кубинской тюрьме. Это было бы ещё хорошо — адвокаты, родственники, списки заключённых, посылки, суд, газеты. Даже у Батисты есть законы, когда ему удобно их соблюдать. Но нет, самых важных отделили — двадцать четыре человека, по списку. И увезли — туда, где им будет намного хуже тюрьмы.

Сталин снова взглянул на фотографию Фиделя. Молодой, самоуверенный — глаза такие, словно весь мир существует специально затем, чтобы он его переделал.

— Ну что, товарищ Кастро, — негромко произнёс Сталин. — Переделал? Теперь мы тебя должны оттуда вытаскивать. А ведь могли спокойно высадить двадцать второго.

Раздражение понемногу уходило. Оставалась работа. Как всегда. Человеку свойственно портить самый хороший план. Для того и существует государство, чтобы после этого всё равно добиться результата.

Хорошо — у нас на Кубе есть Сеть. Ещё шесть лет назад начали готовить — тогда, перед Гватемалой. Латинская Америка была слишком удобным местом, чтобы оставить её американцам совсем без присмотра. Главное — были для того люди. Испанцы — те, кто эмигрировал после тридцать девятого. Иные — совсем мальцами, но с тех пор время прошло, уже повзрослели.

Сегодня каудильо Франко — уже не враг. А партнёр, занимающий пост пожизненного Канцлера — которого и король не может сместить. Не союзник, конечно — но тот, с кем можно договариваться и договорённости выполняются. Но остались вопросы, которые лучше не трогать. Долорес, пламенная Пассионария — про которую Франко сказал:

"Пусть живёт где угодно. Только не в Испании".

Ну что ж — Сталин и сам не был уверен, что возвращение Долорес в Мадрид сделало бы отношения спокойнее. И не её одну — многие из тех испанских товарищей, кто после поражения Республики оказались у нас, тоже каудильо не простили. Как и он — их. Значит, пока остаются там, где полезнее — тем более опыт у людей хороший. Некоторые успели повоевать ещё дома — а после у нас, в партизанах, в ОМСБОН. И воевали хорошо — там быстро выясняется, кто умеет только речи произносить, а кто способен жить месяцами в лесу, организовывать людей, добывать еду, оружие, сведения — и при этом не попадаться.

После войны часть этих людей выбрала мирную жизнь. А кто-то и остался в кадрах — для работы за рубежом. В испаноязычных странах, где русский будет чужим — а испанец, может быть кем угодно: учителем, механиком, торговцем, врачом, бывшим моряком. Человеком, который двадцать лет назад приехал из Галисии или Андалусии и теперь ругается на кубинские цены ничуть не хуже местного.

В Гватемале они уже показали, чего стоят. Победить тогда было нельзя, и Сталин это прекрасно понимал. Но там задача была — чтобы враг заплатил настоящую цену. Чтобы потом, перед следующим таким походом, в США считали не только свои дивиденды.

И люди остались. Связи остались. Каналы остались. Опыт — тем более. И теперь на Кубе уже есть Сеть. Даже две.

Римская Церковь — вот уж чего он лет двадцать назад не ожидал бы увидеть в докладе разведки как союзный ресурс. Но времена меняются, люди тоже. Хотя, вряд ли бы Ватикан стал бы с нами сотрудничать, если бы Италия не выбрала путь социализма? И если бы этот "анти папа" бывший кардинал Спеллман не вылез в США со своей "альтернативной" Церковью — отбивая у Рима паству. Что там Его Святейшество сказал про Гевару — "апостол с автоматом"? Если его еще и на иконе изобразят — с ангельским нимбом, и с АКМ в руках. Че Гевара товарищам попам понравился — и не потому, что коммунист, а потому что верит по-настоящему. Не в Бога — но верит так, как верят люди, готовые сами идти туда, куда зовут других. И Церковь такое всегда чувствует.

Главное, у святош на Кубе — возможности побольше наших. Приходы, монастыри, больницы, школы, исповедальни. Люди, которые могут прийти куда угодно и вызвать меньше подозрений, чем любой партийный связной. Священник может зайти к заключённому. Врач может спросить про больного. Монахиня может ехать с лекарствами. А самое удобное — никто не удивляется, если они друг друга знают через три провинции.

Сеть советская — через испанцев и местных товарищей. Сеть церковная — через совсем других людей. И далеко не все знают, что работают в одну сторону.

Теперь Остров. Вот здесь уже ничего смешного. Капиталисты решили поставить опыт на людях. Вырезать мозги — что в США считается чем-то вроде удаления зуба. А этот их "профессор" Дэвидсон додумался к этому добавить еще электрошок, химию, гипноз. Чтобы получить в итоге мечту любых господ — безропотных рабов и нерассуждающих солдат. Мечта любого дурака, который хочет управлять людьми, не понимая людей. Люди из двадцать первого века были в этом вопросе удивительно единодушны — задача не решаемая. Можно сломать человека, уничтожить память, волю, интеллект, сделать инвалида. Но оставить прежние способности и заменить убеждения — нет! Даже технологиями, что будут через полвека. То есть, американцы гоняются за призраком. Что очень хорошо — для человечества. Но очень плохо — для тех, кого ему уже дали в руки.

12345

↓ Содержание ↓