|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Москва. Кремль. Вечер 9 июля 1956.
Сталин отложил папку и медленно провёл ладонью по лицу.
Устал. Не просто хочется спать — это другое. Такое бывало в войну, когда трое суток подряд приносили карты, донесения, потери, резервы, заводы, эшелоны, а ты сидишь и понимаешь: стоит тебе ошибиться здесь — через неделю погибнут десятки тысяч людей там.
Но тогда ему было шестьдесят с небольшим. Теперь — семьдесят семь. Организм не обманешь.
Хотя, выходит, всё-таки немного обманули. Он усмехнулся. Спасибо вам, товарищи из будущего. Уже три года, которых у него не должно было быть. Там — в той истории — он умер в пятьдесят третьем. А потом...
Сталин поморщился. Хрущёв. Двадцатый съезд. Он несколько раз перечитывал материалы, которые принесли люди Лазарева. Сначала не поверил. Потом приказал проверить ещё раз. Не потому, что особенно боялся за своё доброе имя — мёртвому всё равно. Но какой удар по партии! По стране, и по всей идее! Вынести внутреннюю борьбу на весь мир, позволить врагу превратить её в оружие против самого коммунизма...
Глупость — хуже преступления. Здесь этого не будет. Он взял карандаш, лежавший на столе, покрутил между пальцами. Пономаренко — не Хрущев. Не крикун. Работать умеет. Людей слушать умеет. И главное — понимает, что государство нельзя каждый раз строить заново только потому, что новый человек сел в старое кресло.
И он будет — не один. Есть команда. Те, которые знают. Не всё, конечно. Человеку вредно слишком подробно знать собственное будущее. Но главное знают — где там свернули не туда. Что оказалось ошибкой. Какие решения обошлись потом слишком дорого.
Значит, есть надежда. Не гарантия — история гарантий не даёт. Но надежда — есть.
И забавно, если эти годы — тоже после назовут "оттепелью". Раньше приходилось "закручивать гайки" до упора — но какая может быть демократия, в осажденной крепости? Какой и был — СССР после Гражданки, и перед войной, ну а в войну, очевидно. Теперь можно и свободы прибавить — но не огульно, а строго дозировано, и под контролем.
Сталин откинулся в кресле и прикрыл глаза. В груди неприятно кольнуло.
— Ишь ты...
Он осторожно вдохнул. Нет. Сегодня ещё рано. Погоди, безносая. Три года ты уже ждёшь — ещё подождёшь. Я Спутник увидел. Не фотографию из будущего, и не строчки в бумаге. Вышел человеческий аппарат за пределы Земли — наш, советский. И сигнал его над миром прошёл. Значит, и следующего дождусь.
Гагарин — кандидатура уже утверждена. Летал там — полетит и здесь. Конечно, теперь всё будет иначе. Машина другая, программа другая, сроки другие. Но люди из будущего за него ручаются. Хороший парень — улыбается так, будто не на ракете собирается лететь, а к соседу за солью.
Сталин невольно усмехнулся.
— Дождусь.
Увидеть человека в космосе. После можно будет и подумать. Он протянул руку к чашке. Чай давно остыл.
А ведь ещё Василий. Вот кому покоя нет. Узнал, что Центр подготовки создают, — сразу загорелся.
"Отец, а почему не я?"
Почему, почему... Потому что ты, Василий, всю жизнь считаешь, что если дверь закрыта, значит, надо разбежаться посильнее и выбить её плечом. Храбрости у тебя хватает — этого Сталин у сына никогда не отнимал. Воевал. Летал. И ведь действительно бывало — без парашюта. "Последнего сына Сталина в плен не возьмут". Когда ему донесли, Сталин тогда чуть не приказал посадить собственного сына под арест.
Но армиями командовать — одной храбрости мало. Авиацией — тем более. Есть люди способнее — кто и воевали, и показали себя умелыми командирами, организаторами, стратегами. Кожедуб, Покрышкин, Савицкий, Раков. Еще Полбин, и Степанян — в той истории погибшие в сорок пятом, здесь война кончилась раньше на год. Так что, Василий, не обижайся, но командующим ВВС тебе не быть. А вот космос — может быть, пойдет тебе на пользу. Там генерал — чином не прикроется. Или умеешь — или погиб. И если комиссия скажет, что годен — а почему нет? Пусть докажет не отцовской фамилией!.
Сталин постучал карандашом по столу.
Обеспечивающих предупредить особо. Не потому, что сын. Хотя и потому тоже. Но прежде всего потому, что он уже знает, как бывает. Как там Комаров погиб — уже возвращаясь из полета, и не раскрылся парашют. И ведь здесь такое же было... могло быть, при запуске собачек. Когда капсулу краном поднимали за стропы вытяжного парашюта — а основной купол не выходил, примерз намертво. И решение было, на первый взгляд, простое — отсек с парашютом, не цилиндром, а конусом, с раскрытием наружу. Хотя пришлось весь аппарат перекомпоновывать. А сколько еще таких мелочей?
Сталин усмехнулся. Если полетит Василий — то у всей службы обеспечения будет такой стимул, что парашют раскроется даже у товарища Гагарина на портрете.
Он встал, подошёл к окну. Москва спала. Где-то далеко за крышами ещё горели огни.
Сколько всего он хотел увидеть. В молодости думал — главное революцию сделать. Потом — удержать власть. Потом — построить промышленность. Потом — выиграть войну. Потом атом. Теперь космос. Человеку всё мало.
И Куба. Сталин вернулся к столу. На краю лежала тонкая папка. Совсем маленький остров на карте. А сколько вокруг него уже людей крутится — американцы, Батиста, Фидель, Гевара, Церковь, и еще какие-то фонды, ну а разведки, само собой. Сталин вспомнил песню — которую привезли люди из будущего, вместе с десятками других, уже существовавших там, но ещё не написанных здесь. И он сам, бывало, ставил её вечером, когда оставался один.
Куба — любовь моя...
Генеральный секретарь слушает песню, которой ещё нет. И никому не покажешь — пока. Но завтра ее будут петь все. Если получится.
Остров зари багровой...
Сталин тихо постучал пальцами по столу в такт всплывшей в памяти мелодии. Там получилось. Там Куба стала их. Не советской колонией — и не должна. Но своей — в том смысле, в каком своей бывает страна, которая сделала выбор и знает, с кем стоит рядом.
Остров Свободы — хорошее название.
Он посмотрел на карту Карибского моря.
— Нет, — сказал Сталин негромко. — Не отдадим.
Голос прозвучал почти буднично. Так же он когда-то говорил о заводе. О городе. О фронте. После чего начиналась работа.
Он сел обратно в кресло и снова раскрыл папку. Усталость никуда не исчезла. Смерть тоже. Стояла где-то рядом, терпеливая, как хороший секретарь. Ну и пусть стоит — работы ещё много. Спутник он уже увидел. Гагарина — увидит. Может быть, и Василия проводит. А потом... Услышать уже не из будущего, а по московскому радио:
"Революционные силы одержали победу на Кубе".
После этого можно будет поговорить и с безносой. Но не раньше.
Сталин снова посмотрел на кубинскую папку — и почувствовал уже не усталость, а раздражение. Всё было уже решено. Прошло через штабы. Проверено. Согласовано. Люди выделены. Средства выделены. Маршруты просчитаны. Связь подготовлена. Двадцать второго июля — обеспечиваем высадку отряда Фиделя. Двадцать шестого — Гевара берёт Монкаду. После того, как там поработает наш спецназ. Не вместо кубинцев — мы не должны за них делать их революцию. А лишь облегчим начало — открыть дверь, там где эти молодые энтузиасты разбивали бы стену (и свои головы об нее — как было три года назад). Прийти ночью, все зачистить, и с рассветом исчезнуть — "при свете дня, никто не должен видеть советский спецназ", вот ведь привязалась эта фраза из ненаписанного еще здесь романа англичанина Форсайта — правда, там он про "белых наемников" говорил. Но суть понятна — мы лишь начнем, кубинцы подхватят, это их дело. Красиво. Просто. Надёжно. Было!
И всё это пустил коту под хвост один адвокатишка. Простите — будущий Вождь Кубинской Революции. Человек исторического масштаба — личность, харизма, самостоятельность, инициатива. Сталин раскрыл папку, посмотрел на фотографию молодого бородатого кубинца. С одной стороны, слишком самостоятельный — это хорошо. Послушная кукла хороша для фотографии, но редко годится для революции. Победит, так ещё спорить с нами будет — ладно. Главное — чтобы победил. А вот это сейчас под большим вопросом — и именно из-за неуместной инициативы!
Сидел в Майами, со всей уже набранной командой. Восемьдесят один человек — как в той истории, за вычетом Че Гевары, который здесь, в СССР. И все было хорошо — кормят, деньги есть, оружие им подкинули (как перед Монкадой в этой истории). И ясно ведь тебе сказали — жди! Нет — яхту купил, и сорвался! Первого июля.
Причем наш связной эту яхту видел. И написал — для перевозки такого отряда слишком мала. И в Москве никто не встревожился — пока информация не попала к одному из тех кто знал, чем знаменито имя "Гранма" в иной истории. Тогда и у нас завертелось — и ушел приказ нашим людям на месте, кто надзирали за этой бандой анархистов. На день всего лишь опоздали, 2 июля уже пустой причал, посадил Фидель восемьдесят человек на крошечную яхту и поплыл освобождать Кубу.
С точки зрения революционного романтизма, красиво. С точки зрения Генерального штаба — хочется бить.
Сталин вздохнул. Он сам в молодости тоже не всегда спрашивал разрешения. Но одно дело — когда у тебя за спиной жандармы царя. И другое — когда за тобой уже работают разведка, флот, Генеральный штаб и половина внешнеполитического аппарата великой державы.
Сталин невольно усмехнулся, представив Фиделя на курорте в Майами. Море. Солнце. Пальмы. Сидели бы — отдыхали, купались, рыбу ловили. А когда я сам уже найду время хотя бы неделю в Ливадии посидеть? Без папок, без телефонов, без "товарищ Сталин, срочно". Проснуться утром и знать, что сегодня ничего решать не надо. Наверное, Гагарин раньше в космос слетает.
Но Кастро, видите ли, отдыхать не умеет. Ладно, сорвался — можно было ещё исправить. До Кубы дошёл бы — пришлось бы перестраивать план, но дошёл бы. Там бы его на связь приняли, подстраховали. Так нет же — он по пути умудрился попасться Береговой Охране США, с кучей оружия на борту, да и имя Фиделя Кастро не забыто еще, после той, первой Монкады, три года назад. Американцы сами в это дело лезть не стали, а просто передали нарушителей кубинским властям. Не знал тот безымянный американский офицер, кем станет Фидель Кастро через три года. Для него все просто — восемьдесят вооружённых людей на перегруженной яхте — задержал, оформил, передал законному правительству. Наградить бы его за такое — желательно, посмертно!
И теперь вся эта компания восторженных дурачков сидит даже не в кубинской тюрьме. Это было бы ещё хорошо — адвокаты, родственники, списки заключённых, посылки, суд, газеты. Даже у Батисты есть законы, когда ему удобно их соблюдать. Но нет, самых важных отделили — двадцать четыре человека, по списку. И увезли — туда, где им будет намного хуже тюрьмы.
Сталин снова взглянул на фотографию Фиделя. Молодой, самоуверенный — глаза такие, словно весь мир существует специально затем, чтобы он его переделал.
— Ну что, товарищ Кастро, — негромко произнёс Сталин. — Переделал? Теперь мы тебя должны оттуда вытаскивать. А ведь могли спокойно высадить двадцать второго.
Раздражение понемногу уходило. Оставалась работа. Как всегда. Человеку свойственно портить самый хороший план. Для того и существует государство, чтобы после этого всё равно добиться результата.
Хорошо — у нас на Кубе есть Сеть. Ещё шесть лет назад начали готовить — тогда, перед Гватемалой. Латинская Америка была слишком удобным местом, чтобы оставить её американцам совсем без присмотра. Главное — были для того люди. Испанцы — те, кто эмигрировал после тридцать девятого. Иные — совсем мальцами, но с тех пор время прошло, уже повзрослели.
Сегодня каудильо Франко — уже не враг. А партнёр, занимающий пост пожизненного Канцлера — которого и король не может сместить. Не союзник, конечно — но тот, с кем можно договариваться и договорённости выполняются. Но остались вопросы, которые лучше не трогать. Долорес, пламенная Пассионария — про которую Франко сказал:
"Пусть живёт где угодно. Только не в Испании".
Ну что ж — Сталин и сам не был уверен, что возвращение Долорес в Мадрид сделало бы отношения спокойнее. И не её одну — многие из тех испанских товарищей, кто после поражения Республики оказались у нас, тоже каудильо не простили. Как и он — их. Значит, пока остаются там, где полезнее — тем более опыт у людей хороший. Некоторые успели повоевать ещё дома — а после у нас, в партизанах, в ОМСБОН. И воевали хорошо — там быстро выясняется, кто умеет только речи произносить, а кто способен жить месяцами в лесу, организовывать людей, добывать еду, оружие, сведения — и при этом не попадаться.
После войны часть этих людей выбрала мирную жизнь. А кто-то и остался в кадрах — для работы за рубежом. В испаноязычных странах, где русский будет чужим — а испанец, может быть кем угодно: учителем, механиком, торговцем, врачом, бывшим моряком. Человеком, который двадцать лет назад приехал из Галисии или Андалусии и теперь ругается на кубинские цены ничуть не хуже местного.
В Гватемале они уже показали, чего стоят. Победить тогда было нельзя, и Сталин это прекрасно понимал. Но там задача была — чтобы враг заплатил настоящую цену. Чтобы потом, перед следующим таким походом, в США считали не только свои дивиденды.
И люди остались. Связи остались. Каналы остались. Опыт — тем более. И теперь на Кубе уже есть Сеть. Даже две.
Римская Церковь — вот уж чего он лет двадцать назад не ожидал бы увидеть в докладе разведки как союзный ресурс. Но времена меняются, люди тоже. Хотя, вряд ли бы Ватикан стал бы с нами сотрудничать, если бы Италия не выбрала путь социализма? И если бы этот "анти папа" бывший кардинал Спеллман не вылез в США со своей "альтернативной" Церковью — отбивая у Рима паству. Что там Его Святейшество сказал про Гевару — "апостол с автоматом"? Если его еще и на иконе изобразят — с ангельским нимбом, и с АКМ в руках. Че Гевара товарищам попам понравился — и не потому, что коммунист, а потому что верит по-настоящему. Не в Бога — но верит так, как верят люди, готовые сами идти туда, куда зовут других. И Церковь такое всегда чувствует.
Главное, у святош на Кубе — возможности побольше наших. Приходы, монастыри, больницы, школы, исповедальни. Люди, которые могут прийти куда угодно и вызвать меньше подозрений, чем любой партийный связной. Священник может зайти к заключённому. Врач может спросить про больного. Монахиня может ехать с лекарствами. А самое удобное — никто не удивляется, если они друг друга знают через три провинции.
Сеть советская — через испанцев и местных товарищей. Сеть церковная — через совсем других людей. И далеко не все знают, что работают в одну сторону.
Теперь Остров. Вот здесь уже ничего смешного. Капиталисты решили поставить опыт на людях. Вырезать мозги — что в США считается чем-то вроде удаления зуба. А этот их "профессор" Дэвидсон додумался к этому добавить еще электрошок, химию, гипноз. Чтобы получить в итоге мечту любых господ — безропотных рабов и нерассуждающих солдат. Мечта любого дурака, который хочет управлять людьми, не понимая людей. Люди из двадцать первого века были в этом вопросе удивительно единодушны — задача не решаемая. Можно сломать человека, уничтожить память, волю, интеллект, сделать инвалида. Но оставить прежние способности и заменить убеждения — нет! Даже технологиями, что будут через полвека. То есть, американцы гоняются за призраком. Что очень хорошо — для человечества. Но очень плохо — для тех, кого ему уже дали в руки.
Сколько у них времени — день, три, неделя? Профессор может решить приберечь главного пациента напоследок. А может уже завтра положит на стол.
Сталин этого не любил больше всего. Срок неизвестен — значит, считать надо по самому плохому варианту.
Он перевернул фотографию Фиделя лицом вниз. Вытаскивать — или переключаться? Запасной вариант есть — Гевара, пока еще не Че. Подготовлен намного лучше. И если Фидель — политик, оратор, Вождь за которым идут — то Гевара умеет воевать. Учился этому у лучших в мире, наших учителей — мастеров и регулярной, и партизанской войны. Знает, что такое дисциплина. Знает, что такое план. Если ему сказали ждать двадцать шестого — он будет ждать. Не купит яхту первого числа и не отправится через море потому, что "революция ждать не может".
И казалось бы, проще — оставить Кастро, и дать команду Геваре. Монкада. Сантьяго. Дальше — по обстановке?
Нет. Не проще! Куба — не Аргентина. Гевара может быть героем. Может быть лучшим командиром. Может быть человеком, которого будут любить солдаты. Но он — чужой. Там он стал своим на Кубе — поднявшись в тени Фиделя. Здесь же — он рискует повторить то, что с ним там случилось в Боливии. Когда за успешным поначалу "полевым командиром" — не пошел народ.
А Кастро — кубинец. Адвокат. Сын своей земли. Связан с местными людьми, семьями, студентами, политиками. За ним уже есть имя — Монкада была поражением, но имя дала. Он умеет говорить так, чтобы его слушали не только коммунисты — это особенно важно. Коммунистов на Кубе недостаточно. Нам нужны крестьяне, студенты, городская мелкая буржуазия, националисты — те, кто ненавидят Батисту, но от слова "Маркс" начинают чесаться. Кастро может собрать их вместе. А Гевара — нет. Он объяснит им, почему они исторически обречены — честно, подробно, и совершенно не вовремя. Будь это у нашей границы, мы могли бы ему помочь. Как сейчас в Уйгурии — кто недоволен, кто не с нами, то "седло, верблюд, Пакистан"! Но от Кубы мы далеко, а США близко.
Значит — будем вытаскивать! Ну а Че, это запасной вариант. На случай, если не успеем, или не получится.
Сразу стало легче. Когда выбор сделан, остаются задачи. А задачи решать он умел. Сеть есть. Люди есть. Церковь есть. Флот есть. Спецназ есть. Остров есть. Надо только понять — можно ли туда добраться вовремя. И уйти так, чтобы американцы потом ещё долго спорили, кто именно к ним приходил.
Сталин протянул руку к телефону. Сначала Лазарев и Смоленцев. Эти двое скажут главное — можно или нельзя. А если можно — насколько быстро.
Он снял трубку.
— Соедините с адмиралом Лазаревым.
Пауза.
— Срочно.
Теперь раздражения уже не было. Только работа.
Лазарев вошёл первым. Через несколько минут появился Смоленцев. Оба сразу поняли: вызвали не для очередного уточнения по "Ящерице".
— Садитесь, товарищи.
Сталин несколько секунд молчал, перелистывая бумаги.
— Есть изменения по Кубе. Кастро решил, что наш Генеральный штаб, разведка, флот и все прочие организации ему мешают делать революцию. И еще первого июля он самовольно вышел из Майами на купленной яхте.
Лазарев нахмурился.
— На той самой? Которую признали непригодной?
— Именно.
Смоленцев тихо выдохнул.
— И где он сейчас?
Сталин посмотрел на него.
— Вот это и есть неприятная часть.
Он подвинул к ним лист.
— Американская Береговая охрана остановила яхту. Обнаружила вооружённую группу. Передала кубинским властям. И кубинская политическая полиция отделила двадцать четыре человека. Среди которых — оба брата Кастро.
— Остальные? — спросил Смоленцев.
— В обычных тюрьмах.
— А эти двадцать четыре?
— Исчезли.
Лазарев чуть подался вперёд.
— В смысле — неизвестно куда вывезены?
— Теперь уже известно.
Сталин достал из папки новый лист.
— На небольшом острове у кубинского побережья находится частное учреждение. Формально — медицинская и благотворительная община. Реально там проводят опыты на людях. Пытаются сделать из человека послушное животное.
В кабинете стало совсем тихо. Сталин продолжил:
— Операции на мозге. Электричество. Препараты. Гипноз. Всё вместе. По замыслу авторов — убрать агрессивность, убеждения, волю, оставить способность выполнять простые приказы и работать.
Лазарев медленно произнёс:
— Американцы?
— Частные американские деньги. Формально государство ни при чём.
— Формально, — повторил Лазарев.
— Именно.
Сталин перевернул ещё один лист.
— Товарищи с "Воронежа" утверждают, что задача в таком виде не решается даже средствами их времени. Можно разрушить человека. Можно сделать инвалидом. Можно убить. Но получить полноценного умного раба по заказу нельзя.
Смоленцев сказал:
— Тем, кого режут, от этого не легче.
— Вот именно.
Сталин посмотрел на него внимательнее.
— По нашим данным, Кастро и его люди находятся там.
Пауза.
— И мы не знаем, когда врач решит начать.
Лазарев спросил:
— Откуда сведения?
Сталин посмотрел на него спокойно.
— Оттуда, откуда надо.
Лазарев кивнул. Больше не спрашивал. Сталин продолжил:
— На Кубе есть сеть.
Теперь уже оба слушали особенно внимательно.
— Она готовилась давно. Есть люди. Есть местные возможности. Есть церковные каналы.
Смоленцев чуть удивился:
— Церковные?
— Есть.
— Понял.
И тоже не спросил больше ничего. Сталин откинулся в кресле.
— Теперь к делу.
Он повернулся к Лазареву.
— Товарищ адмирал. Я не спрашиваю сейчас, каким кораблем, каким маршрутом и сколько суток. Это потом будут считать штабы. Я хочу знать — может ли Военно-Морской Флот скрытно доставить к этому острову боевую группу, а после операции столь же скрытно её эвакуировать?
Лазарев молчал несколько секунд. Сталин добавил:
— Причём желательно так, чтобы американцы вообще не поняли, что здесь был советский след.
Лазарев чуть подался вперёд.
— Если позволите, товарищ Сталин. Саму задачу можно решать по-разному.
— Говорите.
— У нас есть опыт доставки групп надводными судами под нейтральным флагом. Мадрас — последний пример. Обычный грузовой пароход, обычные документы, смешанная команда, заход в порт. Группа выходит скрытно уже с борта. Если всё подготовлено правильно, способ вполне рабочий.
Сталин кивнул.
— Но здесь он вам не нравится.
— Не нравится.
— Почему?
— Во-первых, время. Судну от наших ближайших возможностей до Карибского моря идти слишком долго. Атомная лодка будет там значительно раньше.
— Дальше.
— Во-вторых, нейтральный флаг в данном случае почти ничего не гарантирует.
Сталин прищурился.
— Американцы?
— Именно. Если выяснится, что с острова исчез Кастро, да ещё вместе с людьми и документами, Береговая охрана, флот и разведка начнут проверять всё, что окажется поблизости. Особенно суда, чей маршрут хотя бы приблизительно совпадает по времени.
— Даже иностранные?
— Попытаются. Где-то попросят разрешения государства флага. Где-то надавят. Где-то найдут формальный предлог. Если речь идёт об американской частной организации и исчезнувшем американском профессоре, Вашингтон в стороне не останется.
Сталин медленно провёл пальцем по краю листа.
— А если судно советское?
Лазарев едва заметно качнул головой.
— Ещё хуже. Тогда сам факт появления советского судна возле нужного района станет следом. Даже если на нём ничего не найдут.
Смоленцев, до этого молчавший, усмехнулся:
— И американцы потом десять лет будут доказывать, что Кастро увезли именно на нём.
— Именно, — сказал Лазарев. — Нам не нужен корабль, который можно сфотографировать, записать его радиопереговоры, маршрут, время прохода. Особенно если через сутки после этого с острова исчезнут заключённые.
Сталин посмотрел на него.
— Значит?
— Значит, надводный вариант я бы исключил.
— Совсем?
— Как основной — да. Резервные схемы можно иметь любые. Но доставлять группу к острову и забирать её должна подводная лодка.
— Дизельная?
Теперь Лазарев ответил почти сразу:
— Лучше атомная.
Сталин чуть приподнял бровь.
— Объясните.
— Скорость перехода. Независимость от погоды. Возможность долго идти под водой. И главное — после выхода из Средиземного моря ей вообще не требуется показываться там, где её могут связать с операцией.
— А если американцы начнут искать?
— Тогда надводное судно они могут остановить, запросить документы, сопровождать, фотографировать. Подводную лодку сначала надо найти.
Сталин некоторое время смотрел на карту.
— И найдут?
— Могут.
Лазарев сделал короткую паузу.
— Но пока у них это получается не всегда.
Сталин взглянул уже внимательнее.
— Вы там ходили?
— Да. А-9 была в тех водах в прошлом году. А-6 недавно вернулась оттуда же. Обе лодки выполнили поставленные учебно-боевые задачи. При этом, согласно докладам командиров, они не были обнаружены — ни американцами, ни кем-то еще.
Сталин постучал пальцем по карте.
— То есть сам район вам известен?
— В общих чертах — да.
— А сам остров?
— Для этого нужны точные данные. Расстояние от берега? Глубины? Подходы?
Сталин подвинул ему ещё один лист.
— Предварительные данные здесь. Точные получите, если задача будет поставлена.
Лазарев быстро просмотрел страницу. Потом ещё раз, медленнее.
— Товарищ Сталин, если вопрос именно "возможно или невозможно"...
— Именно.
Лазарев положил бумагу обратно.
— Возможно.
Сталин не изменился в лице.
— Доставка группы?
— Возможно.
— Эвакуация?
— Тоже.
— Незаметно?
Лазарев задумался уже дольше.
— Гарантировать незаметность на войне нельзя. Но если лодка подходит по состоянию, группа компактная, действия заранее подготовлены, а на поверхности никто не допустит ошибки — шансы хорошие.
Смоленцев спросил:
— Насколько близко лодке придётся подходить?
Лазарев повернулся к нему.
— Это уже зависит от береговой обстановки, глубин и способа высадки. Совсем под причал её никто вести не будет. Дальше — лодки, подводные аппараты, то, что выберет штаб после разведки.
Сталин сказал:
— Но сам корабль никто видеть не должен.
— Это и есть главное преимущество атомной лодки.
— А после операции?
— Уходит под водой. Если всё сделано чисто, американцы получат остров, людей на берегу, исчезнувших заключённых и множество вопросов. Но не корабль, на который можно показать пальцем.
Сталин посмотрел на Смоленцева.
— Хорошо. С морем ясно. Теперь вопрос к вам. Можно ли саму операцию провести быстро и так, чтобы группа исчезла раньше, чем там поймут, что произошло? Я не спрашиваю, сколько человек вы возьмёте, где высадитесь и кто пойдёт первым.
— Понял.
— Есть остров. Охрана. Заключённые. Врачи. Связь. Возможно, патрульное судно. Нам нужно прийти быстро, освободить нужных людей и исчезнуть раньше, чем противник поймёт, что происходит.
Сталин сделал паузу.
— Такое вообще реально?
Смоленцев не ответил сразу. Он взял схему острова. Посмотрел. Перевернул. Ещё раз посмотрел.
— Охрана какая?
— Предварительно около пятидесяти вооружённых.
— Военные?
— Нет. Частная охрана и кубинцы.
— Подготовка?
— Неизвестна. Скорее охраняют заключённых, чем ждут нападения извне.
Смоленцев кивнул.
— Это важно.
— Патруль?
— Есть сторожевик. Старый.
— Связь?
— Радиостанция.
— Гарнизон постоянно весь на месте?
— Не знаем.
Смоленцев положил схему.
— Тогда принципиально — да.
Сталин посмотрел прямо на него.
— Объясните.
— Это не крепость, товарищ Сталин.
— Но пятьдесят вооружённых человек.
— Пятьдесят охранников, которые привыкли смотреть внутрь.
Смоленцев постучал пальцем по схеме.
— Они ждут, что отсюда попытается бежать заключённый. Что кто-нибудь полезет через забор. Что начнётся драка в бараке. Они не живут в ожидании того, что ночью к ним придёт подготовленная боевая группа с моря.
Лазарев посмотрел на него. Смоленцев продолжил:
— Самое трудное будет не войти.
— А что?
— Уйти до того, как поднимется шум на всю округу. И уйти не пустыми.
— Сколько времени понадобится?
Смоленцев покачал головой.
— Сейчас не скажу.
Сталин усмехнулся.
— И правильно.
— Нужно знать планировку, количество постов, где заключённые, где связь, сколько людей постоянно ночует на объекте, кто где находится. Тогда можно считать.
— Но сама задача не фантастика?
— Нет.
— Даже если нельзя оставить явный советский след?
Смоленцев задумался.
— Если люди будут знать заранее, что это условие важнее красивой победы — можно.
— Что значит?
— Не задерживаться. Не искать приключений. Не превращать освобождение в бой за остров.
Он посмотрел на Сталина.
— Пришли. Забрали кого надо. Ушли.
— А если охрана сопротивляется?
Смоленцев пожал плечами.
— Тогда сопротивление надо пресечь.
— Без лишнего шума?
— По возможности.
— А если возможность кончится?
— Тогда уже будет другая задача.
Лазарев тихо усмехнулся. Сталин тоже едва заметно улыбнулся.
— Хорошо.
Потом снова стал серьёзен.
— То есть оба считаете: операция в принципе возможна.
— Да, товарищ Сталин, — сказал Лазарев.
— Возможна, — подтвердил Смоленцев.
Сталин положил ладонь на папку.
— Без гарантий?
Лазарев ответил первым:
— Во флоте гарантий на море не дают.
Смоленцев добавил:
— И в нашей работе тоже.
— Но нереального здесь нет?
— Нет.
Сталин медленно кивнул. Вот это ему и было нужно. Не план. Не красивые схемы. Не проценты успеха, высосанные из пальца. Просто ответ: можно — или нельзя.
Можно. Он нажал кнопку на столе.
— Тогда будем считать.
Дверь открылась.
— Вызвать главнокомандующего Военно-Морским Флотом.
Секретарь исчез. Сталин посмотрел на обоих.
— С этого момента готовится отдельная операция. Формально — мероприятие в рамках "Ящерицы".
Лазарев кивнул. Смоленцев тоже.
— Товарищ Лазарев. Получите данные по району и состоянию сил, которые можно использовать.
— Есть.
— В первую очередь выяснить готовность лодок, уже знающих эти воды.
— Понял.
— Товарищ Смоленцев. Подберите готовую группу. Не людей по одному.
— Именно группу?
— Именно.
— Есть несколько вариантов.
— Выберите тех, кто умеет работать вместе.
— Понял.
Сталин закрыл папку.
— Подробный план мне принесёте после того, как штабы всё посчитают.
Он посмотрел на фотографию Фиделя.
— А пока исходите из худшего.
— Какого срока? — спросил Лазарев.
— Никакого.
Пауза.
— Считайте, что врач может решить оперировать завтра.
Смоленцев поднялся первым. Лазарев следом. У двери Сталин остановил их:
— И ещё.
Они обернулись.
— Кастро сам виноват, что туда попал.
Никто не ответил.
— Но вытаскивать его всё равно будем.
Сталин взял трубку.
— Потому что запасной вариант у нас есть.
Пауза.
— А подходящий Фидель Кастро — один.
Москва. Главный штаб ВМФ. Та же ночь.
До Главного штаба Лазарев ехал молча. Машина шла почти по пустой Москве. Адъютант рядом тоже молчал — знал, когда лучше не задавать вопросов.
Лазарев смотрел в тёмное окно. Вот тебе и "Ящерица". Ещё вчера всё было понятно. Карибский район изучен. Маршруты проверены. Кубинские воды посмотрели. А-9 прошла там в прошлом году. А-6 — совсем недавно. Обе вернулись незамеченными. Флот свою часть подготовил. Оставалось дождаться июля, вывести нужные силы по уже утверждённому графику и сделать то, что от флота требовалось.
А теперь Кастро сидит на каком-то острове, где американский доктор собирается резать ему мозг.
Лазарев поморщился. В его прежней жизни Фидель Кастро пережил Эйзенхауэра, Кеннеди, Хрущёва, Брежнева, Рейгана, Советский Союз и почти дожил до девяноста. Здесь мог закончиться в тридцать с небольшим на операционном столе какого-то сумасшедшего профессора. И всё потому, что не захотел подождать три недели.
Машина остановилась. Лазарев вышел. Через пять минут дежурный по Главному штабу уже стоял перед ним.
— Товарищ адмирал!
— Оперативного дежурного ко мне. И материалы по "Ящерице".
— Есть.
Лазарев сделал несколько шагов, потом остановился.
— Нет. Сначала скажите: где сейчас А-6?
Офицер замешкался буквально на секунду.
— Уточню немедленно.
— Не "уточню". Мне нужно знать сейчас.
— Есть.
Через несколько минут на стол легла свежая диспозиция. Лазарев пробежал глазами строчки. Специя. База в Народной Италии — которую мы используем, вместе с их флотом.
— А-6 в Специи, товарищ адмирал. После карибского похода. Плановые работы, пополнение запасов, отдых экипажа.
— В море выходила после возвращения?
— Нет.
— Реактор?
— По последней сводке — исправен.
— Главные механизмы?
— Замечаний, ограничивающих ход, нет.
— Аккумуляторные группы?
Офицер моргнул — вопрос для атомной лодки был не главным, но понял: Лазарев сейчас проверяет всё подряд.
— Штатно.
— Гидравлика? Электрика? Гидроакустика?
— По последнему докладу — без серьёзных замечаний.
Лазарев поднял глаза.
— Мне не нужен последний доклад. Мне нужно состояние лодки сейчас.
— Понял.
— Связь со Специей.
— Есть.
— И Фисановича мне.
Офицер уже повернулся к двери.
— Стойте.
Он обернулся.
— Никому пока не говорить, зачем.
— Разумеется.
— Даже предположений не строить.
— Есть.
Через несколько минут аппарат дальней связи ожил. Сначала Рим. Потом военный канал. Потом Специя. Лазарев ждал, стоя у карты Средиземного моря. Наконец дежурный протянул трубку.
— Специя на связи. Командир А-6.
Лазарев взял трубку.
— Фисанович? (прим. авт. — в нашей истории Фисанович, один из лучших подводников СФ, погиб в 1944, на лодке В-1. В альт-истории в это время война уже закончилась — и он живой и служит.).
Голос ответил почти сразу:
— Слушаю, товарищ адмирал.
— Израиль Ильич, здравствуйте.
Короткая пауза.
— Здравия желаю.
Фисанович прекрасно понимал: если заместитель министра — или в нынешней структуре фактически один из руководителей флота — звонит ему среди ночи лично, значит, речь не о поздравлении с удачным походом.
Лазарев не стал тянуть.
— Как лодка?
На том конце провода тоже последовала пауза.
— В каком смысле?
— В самом прямом. Если завтра получите приказ выйти в дальний поход — выйдете?
Фисанович уже говорил иначе. Без удивления. По-служебному.
— Выйдем.
— Не спешите.
— Не спешу.
— Мне не нужен ответ командира, который не любит признавать неисправности. Мне нужен настоящий ответ.
Фисанович хмыкнул.
— Тогда настоящий: выйдем.
— Реактор?
— Норма.
— Первый контур?
— Норма.
— Турбины?
— После похода проверены. Есть мелочи, но ход не ограничивают.
— Электрика?
— Без замечаний, которые потребовали бы задержать выход.
— Гидроакустика?
— Исправна.
— Навигация?
— Исправна.
— Регенерация?
— В норме.
— Запасы?
— Сейчас пополняются. До полного — сутки, если прижать снабженцев.
— Торпеды?
Пауза.
— Полный штат можно получить быстро.
— Я не спрашивал, можно ли получить. Сколько сейчас?
Фисанович назвал цифру. Лазарев запомнил.
— Экипаж?
Теперь Фисанович ответил не сразу.
— Устал.
Вот это Лазареву понравилось больше предыдущих ответов.
— Насколько?
— Карибский поход был длинный. Людей только отпустили отоспаться. Часть сейчас на берегу.
— Собрать сможете?
— За несколько часов.
— А выйти?
— Если прикажут — выйдем.
— Я опять спрашиваю не это. Если выйдете завтра, экипаж будет способен работать нормально?
Фисанович помолчал.
— Да.
— Без геройства?
— Без геройства. Дайте людям сегодня ночь поспать — завтра будут нормальными.
Лазарев кивнул, хотя Фисанович этого не видел.
— Теперь другое. Карибы.
— Слушаю.
— Последний поход. Вы были обнаружены?
— Нет.
— Уверены?
— Насколько вообще можно быть уверенным в таком деле.
— Американская противолодочная авиация?
— Видели.
— Эсминцы?
— Видели.
— Гидроакустические контакты?
— Были.
— По вам работали?
— Нет.
— То есть классифицировать не смогли?
— Или вообще не поняли, что слышат.
Лазарев усмехнулся.
— Кубинцев видели?
— Конечно.
— А они вас?
— Если видели, очень хорошо скрывают.
— Подходы к островам, мелководью, течения?
— Смотря куда именно.
— Пока никуда именно.
— Тогда отвечаю: район знаю лучше, чем до похода.
Лазарев посмотрел на карту.
— Израиль Ильич.
— Да.
— Представьте, что понадобится снова идти через Атлантику. Очень быстро.
На том конце провода стало тихо.
— Понял.
— Ничего вы пока не поняли.
— Это тоже понял.
Лазарев усмехнулся. Фисанович остался тем же.
— Также, понадобится принять на борт дополнительную группу.
— Сколько?
— Пока неизвестно.
— Военные?
— Допустим.
— Со снаряжением?
— Допустим.
— Надолго?
— Возможно.
Фисанович вздохнул.
— Тогда мне нужны цифры.
— Получите.
— И желательно заранее.
— Вот это уже роскошь.
— После "Сомали" я понял, что роскошь иногда полезна.
Лазарев улыбнулся.
— "Сомали" вспомнили?
— А как забыть? Приказали охранять итальянский пароход, и если неизвестная лодка сунется к нему — топить без предупреждения. После чего выяснилось, что неизвестные лодки, к счастью, тоже жить хотят.
— Тогда всё прошло тихо.
— Поэтому о нём и приятно вспоминать.
— Сейчас тоже желательно тихо.
Фисанович замолчал.
— Насколько тихо?
— Настолько, чтобы никто потом не смог доказать, что вас вообще видел.
— Понятно.
Вот теперь Лазарев поверил: понял.
— Пока никаких приготовлений, которые можно заметить со стороны.
— Принял.
— Обычные работы продолжать.
— Есть.
— Людей собрать под обычным предлогом. Отпуска далеко не давать.
— Есть.
— Запасы довести до нормы.
— Это и так делаем.
— Проверить всё ещё раз. Не по журналам.
— Понял.
— Особенно то, что обычно ломается в самый неподходящий момент.
— Тогда придётся проверить всю лодку.
— Вот и проверьте.
Фисанович рассмеялся.
— Есть.
Лазарев немного помолчал.
— И ещё, Израиль Ильич.
— Слушаю.
— Если найдёте неисправность, которая делает дальний выход сомнительным, доложите сразу.
— Конечно.
— Не "починим по дороге".
— Товарищ адмирал...
— Я вас знаю.
— Тогда знаете, что если скажу "лодка готова", она готова.
— Вот этого и хочу.
Лазарев положил перед собой карандаш.
— Через три часа мне нужен предварительный доклад по фактической готовности. Реактор, механизмы, электрооборудование, гидроакустика, навигация, жизнеобеспечение, запасы и состояние экипажа.
— Три часа?
— Много?
— Достаточно.
— Хорошо.
Фисанович вдруг спросил:
— Товарищ адмирал.
— Да?
— Это снова Карибы?
Лазарев посмотрел на карту Кубы, лежавшую рядом.
— Почему решили?
— Вы никогда не спрашиваете меня среди ночи о том, насколько хорошо я помню карибские течения, если собираетесь послать в Баренцево море.
Лазарев усмехнулся.
— Логично.
— Значит?
— Пока готовьте лодку.
— Понял.
— И ещё раз: никаких разговоров.
— Товарищ адмирал, после двенадцати лет подводной войны мне это объяснять не надо.
— Вот и хорошо.
Связь оборвалась. Лазарев ещё некоторое время держал трубку в руке.
— Поднимите мне все материалы последнего похода А-6.
— Есть.
— Не итоговый отчёт. Всё.
Оперативный дежурный замер.
— Всё?
— Маршрутные карты. Вахтенные журналы. Гидроакустические записи. Замеченные корабли и самолёты. Необъяснённые контакты. Всё, что командир счёл настолько неинтересным, что в итоговый отчёт оно не попало.
— Есть.
— И А-9 за прошлый год тоже.
— Есть.
Лазарев подошёл к большой карте Атлантики. А-6 была в Специи. Это уже хорошо. Не Североморск или Владивосток — а Средиземное море. Выход в Атлантику знаком. Командир знаком. Экипаж Карибы видел.
Но этого мало. Очень мало. Теперь надо было знать главное. Не "способна ли лодка выйти вообще" — а способна ли выйти сейчас, пройти океан, сделать то, чего от неё потребуют, и вернуться так, чтобы никто не понял, где она была.
Лазарев посмотрел на часы. Три часа. После этого станет ясно, есть ли у него лодка. Если есть — дальше начнёт работать штаб. Если нет... Он посмотрел на список остальных атомоходов. Значит, найдут другую.
Сталин спросил не — можете ли вы попробовать? А — может ли флот обеспечить?
Лазарев уже ответил — может! Теперь оставалось сделать так, чтобы ответ оказался правдой.
Москва. Главный штаб ВМФ. Это же ночь.
Смоленцев вернулся в свой кабинет почти одновременно с Лазаревым. Только адмирал пошёл в оперативную часть Главного штаба. Смоленцев — этажом ниже.
Управление специального назначения Главного штаба Военно-Морского Флота.
Для постороннего — ещё одно управление среди десятков. Для посвящённых — четыре бригады морского спецназа — по одной на каждый из флотов. Имеющие даже собственные прозвища: СФ — "песцы", КБФ — "ладожские нерпы", ЧФ — "бойцовые коты", ТОФ — "бобры иркутские".
И люди, о существовании которых в мирное время лучше было вообще не вспоминать. Разве что лет через тридцать, Бушков (если он и в этом времени выберет труд писателя) напишет роман "Пиранья на Карибах".
Генерал-майор морской пехоты Юрий Смоленцев снял фуражку, бросил её на край стола и нажал кнопку внутренней связи.
— Дежурного ко мне.
Через минуту вошёл майор.
— Товарищ генерал!
— Поднять готовность четырёх бригад.
Майор на мгновение замер.
— Всех?
— Не тревогу объявлять. Состояние.
— Понял.
— Где сейчас разведывательные роты. Какие группы находятся вне баз. Какие только вернулись с заданий. Какие проходят подготовку. Кто в отпусках. Кто способен выдвинуться немедленно.
— Есть.
— И командиров бригад мне на закрытую связь.
Майор уже повернулся.
— Стой. По одному. Начнём с Черноморского.
— Есть.
Когда дверь закрылась, Смоленцев развернул карту. Небольшой остров вблизи Кубы. На бумаге всё выглядело просто — берег, несколько зданий, причал. Отмечены радиостанция, медблок, казармы охраны. Оставалось сомнение в достоверности сведений — если на месте окажется что-то не так. И на бумаге не было темноты. Не было человека, который случайно вышел покурить. Не было двери, которая должна открываться наружу, а открывается внутрь. Не было собак — "автономных сигнально-боевых модулей системы гав-гав" — которые могут причинить больше вреда, чем самая навороченная охранная электроника. Не было испуганного заключённого, который начинает кричать именно тогда, когда все должны молчать. И главное — не было времени.
Сталин спросил: возможно или невозможно?
Смоленцев ответил: возможно.
Теперь предстояло сделать так, чтобы слово не оказалось самоуверенностью.
Сколько? Не много. Для большой группы нужен транспорт, место, снабжение. Большая группа шумит. Большая группа начинает сама себе мешать.
Но и слишком мало нельзя. Поскольку нужно одновременно держать несколько задач. Освободить людей. Не дать охране поднять тревогу. Обеспечить выход. Найти нужных заключённых. Разобраться, кого вообще можно сразу увозить. И всё это — быстро.
Смоленцев написал на листе — готовая группа. И подчеркнул дважды. Не собирать лучших по одному — как это делают молодые штабисты. Лучшего стрелка отсюда, лучшего подрывника оттуда, лучшего радиста из третьей части. И получают двадцать замечательных специалистов, которые впервые увидели друг друга вчера.
Нет, бывает и такое. Как когда мы фюрера ловили — сводным отрядом из "песцов", партизан-подрывников, и гарибальдийцев. Но во-первых, у нас не было тогда готовой подходящей команды, а во-вторых, было несколько суток интенсивных тренировок на боевое слаживание. А сейчас у нас времени нет. Зато уже достаточно спецов с самыми разными умениями и опытом. И сейчас нужна именно сработанная команда — люди, которые знают, кто как дышит. Кто первым полезет туда, куда не надо. Кто понимает жест командира без слов. Кто уже ходил вместе.
Телефон зазвонил.
— Черноморский флот на связи.
— Давайте.
Несколько щелчков. Шум. Потом знакомый голос:
— "Акула" слушает.
Смоленцев невольно улыбнулся.
— Здравствуй, Акула.
Пауза.
— Юра?
— По службе, товарищ полковник.
— Тогда здравия желаю, товарищ генерал.
Полковник Алексей Сергеевич Чернов. Позывной "Акула". Один из тех людей, с которыми Смоленцев прошёл слишком много, чтобы вспоминать по порядку. Год сорок второй, Ленинградский фронт — "пираньи" самого первого набора. Потом Днепр, Висла, Лазурный Берег. Тогда они были совсем другими — молодыми, злыми. И уверенными, что если дожили до следующего утра — значит, день удался.
Теперь Чернов командовал всей Черноморской бригадой морского спецназа.
— Алексей, где у тебя сейчас самая готовая группа?
Тон на другом конце мгновенно изменился.
— Для чего?
— Пока без "для чего".
— Тогда разведрота.
— Вся?
— Нет. Есть одна группа, которая только вернулась с морской подготовки. Люди вместе третий год.
— Командир?
Чернов назвал фамилию. Смоленцев записал.
— Боевой опыт?
— Есть.
— Морской?
— Сам спрашиваешь?
— Спрашиваю.
— Есть.
— Работа с подлодкой?
— Есть.
Смоленцев снова поставил отметку.
— Сколько времени нужно, чтобы они собрались?
— Они и так на базе.
— Полностью?
— Почти.
— "Почти" не существует.
— Двое в Севастополе. Вернут за час.
— Хорошо.
— Куда?
— Пока никуда.
Чернов помолчал.
— Значит, куда-то далеко.
— Почему?
— Потому что если бы рядом, ты бы не спрашивал, как быстро собрать.
Смоленцев усмехнулся. Старый волк.
— Допустим, потребуется отправить группу самолётом. За пределы Союза.
— С оружием?
— Снаряжение дадут по задаче.
— Тогда проще.
— Насколько быстро?
Чернов подумал.
— Если самолёт будет ждать — утром могут быть в воздухе.
— Утром поздно.
— Тогда через несколько часов.
— Вот это уже ответ.
— Юра.
— Что?
— У тебя голос как в сорок третьем.
Смоленцев замолчал.
— Это плохо?
— Нет. Просто значит, что ты уже знаешь, куда нас опять понесло.
— Пока не вас.
— А кого?
— Я выбираю.
Чернов хмыкнул.
— Тогда зачем звонишь мне первому?
Смоленцев посмотрел на список четырёх бригад.
— Потому что вы ближе всего к нужному аэродрому.
— Врёшь.
— Немного.
— Вот теперь узнаю.
Несколько секунд оба молчали. Потом Смоленцев сказал:
— Алексей, мне нужна не бригада.
— Понял.
— И не рота.
— Понял.
— Группа, которая может работать автономно. Море. Ночь. Чужая территория. Задача короткая.
— Забрать кого-то?
Смоленцев нахмурился.
— С чего решил?
— Если бы надо было что-то уничтожить, ты бы сказал иначе.
Пауза.
— Возможно.
— Живыми?
— Обязательно.
Теперь Чернов не шутил.
— Тогда я знаю, кого дать.
— Я тоже хочу сначала посмотреть.
— Посмотри.
— Медик в группе есть?
— Санинструктор.
— Хороший?
— После Норвегии вытянул двоих, которых уже списали.
— Это не то.
— А что тебе нужно?
Смоленцев посмотрел на папку. Лоботомия. Препараты. Электрошок. Заключённые могут быть в любом состоянии.
— Нужен человек, который поймёт, кого можно везти сразу, а кого нельзя тащить как мешок.
— Тогда врач. В штате группы его нет. Придётся придать.
— Будем решать.
Смоленцев сделал ещё одну запись. Вот первая проблема. Не стрелки. Не оружие. Врач. Не хирург для боя. А спец, способный быстро оценить состояние освобождённых. И желательно тот, кто умеет работать в тесноте, на корабле, без нормальной палаты. На флоте такие врачи были — как тот, который на А-7 в походе у матроса аппендицит вырезал. Главное — не превращать группу в санитарный поезд.
— Алексей. Если понадобится выделить не одну, а несколько малых групп из одного подразделения, не ломая слаженность?
— Можно. Но лучше взять одну целиком.
— Согласен.
— Иначе сам знаешь.
— Знаю.
Чернов помолчал.
— Специя?
— Что?
— Ты спросил про самолёт за границу. Из наших точек Средиземноморья ближе всего к серьёзной морской работе — Специя.
Смоленцев невольно улыбнулся.
— Слишком умный.
— Ты меня таким сделал.
— Не льсти себе.
— Так Специя?
— Считай, что не слышал.
— Уже забыл.
— Вот и хорошо.
Он отключился. Смоленцев снова посмотрел на лист. Черноморцы — первый вариант. Вообще-то выбор был уже почти очевиден.
Тихоокеанский флот можно было отбрасывать сразу. Не потому, что "бобры иркутские" хуже. Наоборот — по некоторым видам работы они были едва ли не сильнейшими из всех четырёх бригад. Да и обмен людьми между флотами давно стал обычным делом: северяне ездили учиться к тихоокеанцам, черноморцы — к балтийцам, инструкторов гоняли через весь Союз.
Но сейчас Дальний Восток был забит работой. Вьетнам. Китайское побережье, где после последних событий спокойствием и не пахло. Индонезия. Малайя. Ещё несколько дел, о которых в обычной переписке предпочитали вообще не упоминать. Выдёргивать оттуда готовую группу, потом тащить её через весь Союз в Средиземное море — бессмысленно. Пока доберутся до Специи, кубинцев могут уже начать резать.
Смоленцев поставил возле ТОФ короткую черту.
Далее, важным было второе обстоятельство. Язык. На бумаге это выглядело мелочью. На деле — нет. Группа должна была войти на объект, разобраться, где заключённые, отличить нужных людей от персонала, поговорить с освобождёнными, понять, что говорят местные, при необходимости допросить кого-то на месте, связаться с агентурой. Одного переводчика недостаточно — случись с ним что-нибудь, и вся группа становится глухонемой. Значит, испанский должны знать хотя бы несколько человек. И не "читаю со словарём" — а понимать быструю речь, разбирать команды, крики, местный говор.
И вот здесь география флотов начинала работать почти так же жёстко, как расстояние. У "песцов" Северного флота языковая подготовка строилась вокруг совсем другого мира. Английский — обязательный. Еще могли быть — норвежский, немецкий, датский. Испанец тоже мог найтись — страна большая, люди разные, — но искать его пришлось бы специально.
А Смоленцеву нужен был не один испанец. И не пять случайно собранных людей с разных рот — а готовая группа.
Балтика выглядела лучше. У "ладожских нерп" испанский тоже встречался — через людей, работавших по Южной Европе, через старые испанские связи, через командировки. Но именно встречался — профильными оставались немецкий, английский, скандинавские языки, польский. Можно было собрать несколько человек. Но тогда снова возникал тот же вопрос — они умеют вместе воевать?
Смоленцев ненавидел подобные сборные команды. На учениях это красиво называлось "группа специалистов". В настоящем деле очень быстро выяснялось, что каждый специалист привык работать со своими людьми, своими жестами, своими паузами, своей манерой понимать приказ ещё до того, как командир закончил фразу. А здесь времени на притирку не будет.
Он перевёл взгляд на Черноморский флот. Здесь всё складывалось. Средиземноморье было их естественным направлением. И языки — итальянский, французский, испанский. Не каждый боец владел всеми тремя. Но в каждой подготовленной группе всегда были люди, знавшие хотя бы один из романских языков сверх обязательного английского. А значит, подобрать группу, где командир говорит по-испански, заместитель говорит по-испански, и ещё двое-трое способны нормально объясняться, можно было без разрушения уже сложенного подразделения. Не собрать лучших людей — а выбрать лучших из тех, кто уже привык работать вместе.
Смоленцев поднял трубку.
— Дайте Черноморский флот.
Потом подумал и добавил:
— И Балтийский. Северный тоже.
Проверить всё равно следовало. Не по прошлогодней инспекции. Не по красивым цифрам боевой подготовки. Сегодня. Кто сейчас здоров. Кто не в отпуске. Кто не разбросан по курсам. Какая группа полностью в сборе. Когда последний раз работали с подводной лодки. Кто знает испанский. Кто итальянский. Кто способен вести разговор без переводчика. И только потом — фамилии.
Через два часа на столе лежали три карточки.
Северяне были великолепны. Слаженная группа, свежая морская подготовка, сильный командир. Но испанский — один человек уверенно, второй на уровне, который сам командир охарактеризовал словами: "Если собеседник будет говорить разборчиво, медленно и не ругаться". Мало!
Балтийцы выглядели интереснее. Два человека с хорошим испанским, один с приличным французским. Но именно нужная группа была сейчас неполной: двое на курсах, один после травмы. Можно заменить. Можно собрать. Но нет — не для этого дела.
Черноморцы. Он прочитал карточку ещё раз. Группа в полном составе. Последняя отработка высадки с подводной лодки — совсем недавно. Командир и заместитель знают испанский. Ещё трое способны говорить и понимать без переводчика. Итальянский — у половины группы. Французский — у двоих. Морская подготовка свежая. Люди вместе не первый год. И главное — Севастополь. До Специи их можно перебросить быстро.
Смоленцев отложил остальные карточки. Черноморцы — теперь уже без оговорок. Не потому, что Чернов старый товарищ. Смоленцев специально заставил себя проверить это дважды. Если бы лучше подходили северяне — полетели бы северяне. Если балтийцы — балтийцы. Но задача сама выбрала Черноморский флот.
Теперь транспорт. Он вызвал офицера оперативного отдела.
— Черноморцев надо перебросить из Бельбека в Специю. Быстро. Люди и имущество.
— Сколько?
— Одна группа. Не бригада. Но считать с запасом — снаряжение, оружие, врач, всё, что потребуется для автономной работы.
Офицер кивнул.
— Ил-14 можем дать почти сразу.
Смоленцев посмотрел на него.
— А что-то побыстрее? Не почту везем. Группа должна быть в Специи — уже позавчера!
Тот понял.
— Тогда Ан-8.
— Сколько до Италии?
Офицер начал считать в уме — подготовка машины, маршрут, посадки, согласование пролёта. Смоленцев покачал головой.
— Медленно.
— Товарищ генерал, быстрее из штатных транспортников...
— Я сказал — из штатных?
Офицер замолчал. Смоленцев откинулся на спинку кресла.
— В пятьдесят третьем, во время ливийской истории, чем людей в Средиземноморье перебрасывали?
Теперь тот понял окончательно.
— Ту-104.
— Вот.
— Но они не ВВС флота. И даже не ВТА. Курьерские машины особого назначения. Их без Главного штаба...
— Я знаю.
Офицер осторожно уточнил:
— Вам один?
Смоленцев прикинул.
Тогда, в пятьдесят третьем, для большой сводной группы понадобилось три машины. Пятьдесят семь человек, три взвода, еще взвод обеспечения, и гора имущества — всё летело сразу, потому что операция могла потребовать почти чего угодно. Здесь задача другая, группа меньше, тяжёлой техники нет. До Специи надо доставить людей, личное вооружение, водолазное имущество, средства связи, медицинский комплект и то немногое специальное снаряжение, которое нельзя получить на месте.
— Одного хватит.
Офицер помедлил.
— Если дадут.
Смоленцев усмехнулся.
— Дадут.
— Особое требование?
— Именно.
Военные Ту-104 пока были редкостью. В гражданской авиации их ещё почти не видели. Машина выросла из Ту-16 и сохраняла родство с бомбардировщиком куда сильнее, чем будущий пассажирский лайнер: минимум комфорта, жёсткие скамьи вдоль бортов, грузовой отсек, широкая дверь, рассчитанная не на чемоданы туристов. Зато летала очень быстро. Ан-8 был хорошей рабочей лошадью. Но сейчас Смоленцеву нужен был курьерский галоп через половину Европы.
— Какая машина ближе всего?
— Надо запросить.
— Запрашивайте.
— Через ВВС флота?
— Сначала через них. Если начнут считать часы согласований — сразу Главный штаб.
Офицер записал.
— Формулировка основания?
Смоленцев посмотрел на него.
— "Особая задача Главного штаба ВМФ. Высший приоритет".
— Этого хватит?
— Если не хватит, добавите фамилию Лазарева.
Офицер усмехнулся.
— Тогда хватит.
— И никаких объяснений, куда и зачем. Экипажу знать только маршрут: Бельбек — Специя.
— Через Балканы?
— Маршрут пусть авиация считает. Мне важно одно: чтобы люди оказались в Италии как можно раньше.
Офицер перелистнул блокнот.
— Если Ту-104 окажется не в Крыму, его ещё надо подать в Бельбек.
— Вот это и выясните первым.
— А если ближайший будет далеко?
— Тогда смотрите Ан-8 как резерв.
— Ил-14?
— Только если всё остальное рухнет.
Офицер поднялся.
— Понял.
У двери Смоленцев его остановил:
— И ещё. Не забивайте самолёт людьми по таблице грузоподъёмности. Мне нужна группа после перелёта пригодная к работе, а не сорок человек, которые шесть часов сидели друг у друга на головах.
— Сделаем.
— И имущество так уложите, чтобы в Специи не разгружали полсамолёта ради одной коробки.
— Есть.
Когда дверь закрылась, Смоленцев посмотрел на часы. В пятьдесят третьем они уже однажды гоняли морской спецназ через Средиземноморье именно так — быстро, почти без сна, зато раньше, чем противник успевал понять, что происходит. Тогда три военных Ту-104 перебросили пятьдесят семь человек и всё необходимое для операции.
Теперь людей было гораздо меньше. Но задача требовала ещё большей скорости. Смоленцев снова поднял трубку.
— Соедините с Главным штабом.
Пауза.
— По Ту-104. Да, особое требование.
Специя — прибытие группы до готовности А-6 к выходу. Именно так. Не лодка ждёт спецназ. И не спецназ сидит неделю у итальянцев. Они должны сойтись почти одновременно. Меньше людей знает. Меньше разговоров. Меньше следов.
Смоленцев посмотрел на часы. Сталин хотел принципиальный ответ. Он уже дал. Теперь можно было дать второй — кого послать.
Он снова набрал Чернова.
— Акула.
— Слушаю.
— Подними ту группу.
— Уже поднял.
Смоленцев замолчал.
— Я тебе не приказывал.
— Ты позвонил ночью и спросил, сколько времени нужно. Я решил не терять время.
— Самодеятельность.
— Накажешь после.
Смоленцев усмехнулся.
— Людям что сказал?
— Проверка готовности.
— Хорошо.
— Сам лечу с ними?
Вот теперь Смоленцев нахмурился.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты командир бригады.
— И что?
— А то. У тебя несколько сотен человек и весь Черноморский флот на шее.
— Ты в сорок втором тоже был не рядовой.
— В сорок втором мне было двадцать с небольшим.
— А сейчас?
— А сейчас я генерал-майор и сижу в Москве.
— Вот именно. Плохо устроились.
Смоленцев рассмеялся.
— Нет, Алексей. Пойдёт командир группы.
— Я его подготовлю.
— Подготовишь — громкое слово. Он ещё не знает задачи.
— Когда узнает?
— В Специи.
— Даже я?
Смоленцев помолчал.
— Тебе скажу больше, чем ему сейчас. Но не по телефону.
— Понял.
— И ещё. Подбери врача.
— Из бригады?
— Лучше флотского. Молодого не надо. Нужен человек, который видел тяжёлые состояния и не теряется.
— Найду.
— И пусть умеет молчать.
— Таких у нас больше, чем хороших хирургов.
— Прекрасно.
Он уже собирался положить трубку, когда Чернов сказал:
— Юра.
— Да?
— Кто-то из наших попал?
Смоленцев посмотрел на закрытую папку.
— Нет.
— Тогда почему такая спешка?
— Потому что если не успеем, будет хуже, чем если бы попал наш.
На том конце воцарилась тишина.
— Понял.
— Вот теперь действительно понял.
Смоленцев положил трубку. Перед ним лежал черновой расчёт. Группа. Врач. Минимум дополнительного имущества. Самолёт. Специя. Дальше — А-6. И никаких попыток сейчас рисовать стрелочки по карте Острова. Для этого сначала нужны сведения. Планировка. Режим охраны. Количество людей. Местонахождение заключённых. Подходы. Время.
Сталин правильно сделал, что не потребовал сегодня готового плана. Сегодня такого плана не существовало. Но существовали люди, способные его выполнить, когда он появится.
Смоленцев позвонил в оперативное управление Главного штаба.
— Генерал-майор Смоленцев.
— Слушаем.
— Предварительно. Для особого мероприятия предлагаю использовать группу Черноморской бригады специального назначения.
— Численность?
Смоленцев посмотрел на лист.
— Точную дам после задачи.
— Ориентировочно?
Он назвал порядок — достаточно компактный, чтобы поместиться на лодке и работать как одна группа.
— Дополнительно военно-морской врач.
— Вооружение?
— Штатное для группы. Специальное имущество после получения разведданных.
— Переброска?
— Воздушная. Севастополь — Специя.
— Срок?
Смоленцев посмотрел на часы.
— При высшем приоритете — меньше суток. На Ту-104.
— Принято.
— И подчеркните: не формировать сводный отряд.
— Почему?
— Потому что мне нужны не лучшие люди флота.
Пауза.
— Мне нужна лучшая команда.
Он положил трубку. Теперь оставалось ждать разведданных. И ответа Лазарева — есть ли у нас подлодка.
Если лодка готова — люди будут готовы тоже.
Севастополь. Штаб Черноморского флота. Ночь.
Полковник Алексей Сергеевич Чернов пришёл в штаб через сорок минут после первого звонка Смоленцева. Уже в полевой форме — что отметил дежурный капитан-лейтенант, но ничего не сказал. Если командир бригады специального назначения является ночью в штаб не в повседневной форме, а готовым хоть сейчас ехать на аэродром, значит, любопытство лучше оставить дома.
У закрытого узла связи Чернова уже ждал офицер особого отдела.
— Товарищ полковник.
— Что у вас?
— Москва запросила подтверждение вашего прибытия. Передача материалов — только после установления связи с генерал-майором Смоленцевым.
Чернов посмотрел на закрытую дверь аппаратной.
— Уже что-нибудь приняли?
— Только служебное извещение. Основной пакет ещё на линии не передавали.
Это было понятно. Особые документы не должны были лежать ночью на столе штаба в ожидании адресата. Сначала адресат. Потом связь. Потом материал.
— Смоленцев на связи?
— Сейчас соединяют через Главный штаб.
В кабинете без окон, на столе стояли два телефона: обычный флотский и аппарат закрытой связи. На стене — часы. Больше ничего.
Чернов сел. Через несколько минут коротко щёлкнул аппарат. Офицер связи снял трубку, выслушал, назвал номер узла и передал её Чернову.
— Акула слушает.
Голос Смоленцева был чуть глухим, но узнаваемым сразу.
— Лёша?
Одного слова хватало лучше любых условных фраз.
— Я.
— Один?
Чернов посмотрел на офицера особого отдела. Тот уже выходил и закрыл за собой тяжёлую дверь.
— Теперь один.
— Хорошо. Задача особой важности. Сейчас тебе передадут материалы. Сначала просмотришь их при мне. Ничего из помещения до особого распоряжения не выносить.
— Понял.
— Текст пойдёт по закрытому буквопечатающему каналу. Графика отдельно. Карты, схема объекта, фотографии и несколько документов. Всё примет спецсвязь непосредственно здесь.
Чернов нахмурился.
— Много?
— Немного. Только то, без чего тебе нельзя принимать решения.
— Значит, срочно.
— Очень.
Смоленцев помолчал.
— И сразу предупреждаю: это не учебная тревога и не очередная средиземноморская работа.
Чернов усмехнулся.
— После твоего ночного звонка я это уже понял.
В соседней комнате заработала аппаратура. Сначала негромко застучал буквопечатающий аппарат. Через несколько минут офицер спецсвязи принёс первые листы. По одному комплекту, пересчитанному, пронумерованному, с отметкой времени получения. Чернов расписался.
Первый лист содержал совсем немного. Особая задача Главного штаба ВМФ. Ниже — перечень лиц.
Он прочитал первую фамилию.
Кастро Рус, Фидель.
Вторую.
Кастро Рус, Рауль.
— Куба?
— Читай дальше, — сказал Смоленцев.
Пошёл следующий лист. Двадцать четыре человека. Предположительно находятся на закрытом островном объекте. Частная организация. Вооружённая охрана. Медицинский персонал. Особый режим содержания.
— Что значит "медицинский"?
— Дойдёшь.
— Юра...
— Дойдёшь, Лёша.
Из аппаратной принесли графику. С фототелеграфа один за другим выходили ещё влажные листы: очертания острова, береговая линия, пристань, бывший авиационный ангар, несколько зданий, ограждение. Качество было не картографическое издательство, но для работы хватало.
Следом пришли фотографии. Фидель. Рауль. Ещё несколько лиц. На обороте каждого уже здесь, в узле, ставили номер согласно переданному списку. Чернов разложил всё на столе.
— Откуда это?
— Не твой вопрос.
— Значит, сеть есть.
Смоленцев после короткой паузы ответил:
— Есть.
Чернов понял, что больше спрашивать об источнике пока не следует. Он взял следующую фотографию. Пожилой человек в священническом облачении.
— Этот?
— Франсиско. Не основная цель. Но если будет на объекте — взять под защиту. Возможный свидетель.
Следующая фотография. Мужчина в очках, профессорского вида. Под ней имя: Чарльз Дэвидсон.
— А этот?
Голос Смоленцева изменился.
— Этого не выпускать.
Чернов задержал взгляд на фотографии.
— В смысле?
— Если найдёте живым — задержать. Не дать заключённым до него добраться. Он нужен живым.
— Главный?
— После двадцати четырёх — самый важный человек на острове.
Чернов снова посмотрел на первые фотографии.
— Что он с ними делает?
На том конце несколько секунд молчали. Потом Смоленцев сказал:
— Вот теперь переворачивай следующий лист.
Чернов перевернул. Прочитал первые строки. Лоботомия. Электрошок. Препараты. Гипноз. Попытки изменения личности.
Он дочитал абзац до конца. Несколько секунд в кабинете было слышно только слабое шипение линии.
— Это точно?
— Достаточно точно, чтобы Верховный приказал вытаскивать людей немедленно.
Чернов ещё раз посмотрел на фотографию Кастро.
— Уже начали?
— Не знаем.
— Если начали?
— Забираешь в любом состоянии, если жив.
— Понятно.
— С тобой пойдёт врач.
— Кто?
— Артамонов.
Чернов сразу узнал фамилию.
— Лев Сергеевич?
— Он.
— Тогда нормально.
Смоленцев продолжил:
— Теперь главное. Времени мало. Утром тебя с группой перебрасывают в Специю.
Чернов поднял голову.
— Чем?
— Выбиваем Ту-104.
Он присвистнул.
— Значит, действительно торопимся.
— Поэтому я и не стал ждать самолёта с бумагами. Пока курьер долетел бы до тебя, ты сам уже должен быть над Балканами.
Чернов снова посмотрел на разложенные листы.
— Это весь комплект?
— Нет. Сейчас придёт ещё одна схема и данные по охране. Остальное получишь уже в Специи или на лодке, по мере уточнения.
— Лодка какая?
— Пока тебе этого знать не требуется.
Чернов усмехнулся.
— Значит, атомная.
На другом конце Смоленцев тоже, кажется, улыбнулся.
— Иногда ты слишком давно меня знаешь.
— С сорок второго.
— Вот именно.
Из аппаратной постучали в дверь. Чернов разрешил войти. Офицер спецсвязи принёс последний лист. Крупная схема острова. Причал. Катер. Радиостанция. Охрана. Предполагаемое размещение заключённых.
Чернов положил её поверх остальных. Теперь перед ним была уже не история — а боевая задача.
Он сказал в трубку:
— Давай сначала.
— Что именно?
— Всё. С момента, когда наша группа окажется в Специи.
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
