Елена и прочие

  1.

  Доктор Елена Вэнс — хотя сама она предпочитала, чтобы её называли Нелли — следовала за пеканом уже почти час.

Зверёк был по-своему хорош, пусть и выглядел несколько взъерошенным. Длинное тело, тёмная шерсть, роскошный пушистый хвост — Пекан передвигался по пригородному лесу с той уверенностью, какая бывает лишь у тех, кто никогда не задаётся вопросом, на своём ли он месте. Нелли же, напротив, с трудом поспевала за ней.

Она присела за поваленным бревном, поправляя ремни своего полевого снаряжения. Пекан остановился у подножия клёна и принялась что-то вынюхивать в густом подлеске.

Нелли подняла бинокль. -Не возражаешь? — сердито спросил пекан.

Нелли опустила бинокль. — Нет?

  Пекан обернулся и одарил её таким свирепым взглядом, на какой способны, пожалуй, лишь лесные обитатели, питающие глубокую неприязнь к тому, что за ними наблюдают. — А я — возражаю, — заявил он.

Нелли задумалась. — Я исследователь. Я просто наблюдаю.

  — Ну что ж, а мне это, знаешь ли, совсем не нравится.

  — Очень жаль.

Пекан прижал уши.

  — Эй! Отстань от неё! Она просто делает свою работу!

  Голос раздался откуда-то сверху. Нелли подняла глаза и увидела дикобраза, сидевшего на крепкой ветке; его иглы торчали в разные стороны, напоминая пучок весьма агрессивно настроенных спиц для вязания.

Пекан закатил глаза. — О, прекрасно. Местный всезнайка.

  — Тебе что, веточек погрызть нету? — огрызнулся пекан, явно решив окончательно проявить свой скверный характер.

  — Нет.

  — Так иди и найди!

  Дикобраз посмотрел на него сверху вниз.

Наступила долгая пауза. — Ладно, — сказал он.

Нелли с лёгким любопытством наблюдала, как дикобраз начал спускаться с дерева. Спускался он не слишком быстро, но с такой мрачной решимостью, словно только что принял твердое решение и менять его вовсе не собирался.

Пекан тоже наблюдал за происходящим. — Это еще что значит?

  Дикобраз добрался до земли. — Это значит, — произнес он, выпятив грудь — насколько это вообще возможно для дикобраза, — что тебе, по-моему, не мешало бы научиться хорошим манерам.

Пекан фыркнул. — И кто же меня научит? Ты, что ли?

  — Именно так.

Нелли моргнула. — Постойте-ка! — начала она, но звери уже принялись кружить друг вокруг друга.

То, что последовало дальше, с любой научной точки зрения было поразительным образцом глупости, свойственной млекопитающим.

Пекан рванулся вперед. Дикобраз взмахнул передней лапой. Пекан отскочил, едва избежав порции игл в морду, и в ответ осыпал противника градом царапин. Дикобраз возмущенно фыркнул и бросился в атаку.

Они покатились по лесной подстилке, разбрасывая во все стороны веточки и сухие листья. — Хватит! — крикнула Нелли.

Звери не обратили на нее ни малейшего внимания.

Пекану удалось вскарабкаться на спину дикобраза, но тут же выяснилось, что это было серьезной тактической ошибкой. Дикобраз яростно тряхнулся, и пекан полетел прямиком в заросли папоротника. — Получай! — выкрикнул дикобраз. — Ах, значит, "получай"? — прорычал пекан, вскакивая на лапы.

Нелли вздохнула.

Ей и раньше попадались "сложные" подопечные. Однажды она три дня пыталась пометить енота, который наотрез отказывался сотрудничать, а в другой раз потратила целый день на бобра, решившего, что ее измерительные приборы — это угроза национальной безопасности.

Но это был совсем другой случай.

Она аккуратно убрала бинокль, нашла местечко поудобнее под деревом и села.

Вмешиваться не было никакого смысла. Животные явно были полны решимости уладить свои разногласия с помощью старинного, проверенного временем способа — кулачного боя.

Она достала из сумки блокнот и принялась записывать свои наблюдения.

"Субъект проявляет территориальное поведение. Демонстрирует явную неприязнь к присутствию человека. Социальные взаимодействия характеризуются..."

Громкий глухой удар прервал её.

"...агрессивными позами", — добавила она.

Драка продолжалась.

Нелли откинулась на ствол дерева и посмотрела вверх, сквозь кроны. Солнце, клонящееся к закату, пробивалось сквозь листву, оставляя золотистые пятна на лесной подстилке. Где-то вдалеке гудела газонокосилка. Лаяла собака. Обычная пригородная жизнь шла своим чередом — её обитатели, по-видимому, даже не подозревали, что всего в нескольких метрах от них разворачивается маленькая лесная война.

Она задумалась: сколько времени им понадобится, чтобы выдохнуться? И тут она вспомнила о Валадоне.

"Готова поспорить, Валадону не приходилось ломать голову над подобными вещами", — подумала она.

Конечно, сравнение было не совсем корректным. Валадон жил в другую эпоху, в иных обстоятельствах, и вряд ли ему доводилось тратить значительную часть своей карьеры на переговоры с раздражительными пеканами и воинственными дикобразами.

И всё же эта мысль показалась Нелли утешительной.

Из зарослей папоротника донёсся особенно пронзительный визг.

Она взглянула туда.

Пекан каким-то образом умудрился взять дикобраза в захват, хотя, судя по всему, обоим зверькам это было совсем не по душе. Дикобраз пытался укусить пекана за ухо, а тот издавал звуки, подозрительно напоминающие свист закипающего чайника. — Вы двое уже закончили? — спросила Нелли. — Нет! — хором ответили они.

Она кивнула и вернулась к своим записям.

Прошло несколько минут.

Наконец, драка прекратилась. Послышался шорох листвы, недовольное ворчание, а затем — звуки, с которыми два измождённых зверя выбирались из зарослей.

Первым появился дикобраз; к его иглам прилипло несколько листьев.

Следом вышел пекан — вид у него был куда менее довольный жизнью, чем прежде.

  — Ну что? — спросила Нелли.

Дикобраз принюхался. — Думаю, он кое-чему научился.

  — Ничему я не научился, — отозвался пекан.

  — Значит, все просто зря потратили время.

  — Только не я, — возразил дикобраз. — Мне стало гораздо лучше.

Нелли закрыла блокнот, поднялась и стряхнула грязь с брюк. — Отлично. А теперь, если не возражаете, я хотела бы вернуться к своей работе.

Пекан прищурился

— Ты всё ещё ходишь за мной?

  — Да.

  — После всего, что случилось?

  — Да.

Пекан некоторое время пристально смотрел на неё — по-видимому, подыскивая новое оскорбление. Не найдя ничего подходящего для такого случая, он развернулась и зашагал прочь, скрывшись среди деревьев.

Дикобраз проводил её взглядом. — Скатертью дорога.

Нелли подобрала своё снаряжение. — Спасибо за помощь.

Дикобраз довольно кивнул. — Обращайся. Кто-то же должен поддерживать здесь порядок.

Нелли окинула взглядом разбросанные листья, примятый папоротник — словом, весь беспорядок, оставшийся после недавней стычки. — Разумеется, — сказала она.

Она двинулась по следу пекана, углубляясь в лес.

Позади дикобраз начал карабкаться обратно на своё дерево.

Через мгновение он окликнул её сверху: — Эй, доктор Вэнс!

  Нелли остановилась и обернулась. — Зови меня Нелли.

  — Хорошо, Нелли! Завтра вернёшься?

  Она задумалась над вопросом. — Вероятно.

  — Отлично! Приведу с собой друзей!

  Нелли уставилась на него.

Затем, очень медленно, она отвернулась и пошла дальше.

Пожалуй, Валадону всё-таки не так повезло, как ей.

 

  2.

  У этого шквала не было имени, когда он впервые пронесся над серыми базальтовыми утесами северного побережья. Он был чистой скоростью — бесформенным, пронзительным порывом, рожденный зимними штормами и высотными воздушными потоками; он мчался над морем, не оставляя ни следа, ни веса, ни памяти о себе.

  Столетиями он существовал лишь как движение. Он познавал облик мира, сталкиваясь с ним: очерчивал острые холодные грани гранитных скал, подхватывал брызги с гребней волн, пригибал к земле жесткий тростник на солончаковых пустошах. У него не было глаз, но он чувствовал, как внизу пульсирует теплая, густая кровь живых существ. Он завидовал их тяжести. Завидовал тому, как они могут касаться земли, оставляя на ней свой след — словно шрам.

  Когда буря наконец разбилась о высокие прибрежные утесы, шквал обрел плоть. Движимый жаждой воплощения, он подхватил резкие нисходящие потоки воздуха и закрепил свои прозрачные, призрачные струи в плоти, костях и перьях.

  Он стал "ею" — т.е. гарпией.

  Это превращение было мучительным. Тяжесть крови навалилась, словно внезапный, едкий яд. Там, где казалось прежде был лишь легкий, податливый воздух, теперь появились мощные крылья с жесткими перьями стального цвета, тяжелые когти, с треском ударяющиеся о скалы, и глотка, способная разорвать тишину небес пронзительным, гортанным криком.

  Став гарпией, ветер превратился в саму бурю, обретшую голод. Она охотилась теперь в тех же воздушных потоках, на которых когда-то летала сама: пикировала к берегу, выхватывала рыбу из пены и сгоняла чаек и прочих морских с их гнезд. Она знала ярость ветра, но теперь эта ярость была прикована к сердцу, что неистово колотилось в грудной клетке. И все же, чем выше она поднималась, тем сильнее земля тянула ее обратно. Воздух больше не принимал ее как родную стихию — он сопротивлялся ее крыльям, цеплялся за перья, приковывая ее к тяжести скал внизу.

  Она проводила целые месяцы на высоких утесах, сидя там, где соленые брызги замерзали прямо на ее когтях. Но, вглядываясь в море, она чувствовала, как ее ярость постепенно угасает, сменяясь чем-то более тяжелым. Она наблюдала за обитателями побережья внизу: как они ступают прямо по узким козьим тропам, как разводят защищенные от ветра костры из выброшенного на берег дерева, как тянутся друг к другу, не желая причинить вред или убить.

  И Ветер внутри нее постепенно утих, тоскуя по иному присутствию.

  Однажды вечером, когда, отлив обнажил гладкий влажный сланец, она в последний раз сложила свои огромные крылья. Она сошла с самого высокого уступа, позволив острому морскому воздуху унести перья с ее плеч, а когти — с ее ног. Тяжелая, словно выкованная из железа плоть хищной птицы уступила место мягкой, теплой коже; свирепый желтый взгляд охотника сменился спокойными темными человеческими глазами.

  Она ступила на влажную сушу уже женщиной, облаченной в простую тунику, сплетенную из морской травы и сушеных водорослей, подпоясанную кожаным ремешком.

  Ее первый шаг по суше был медленным и неуверенным. Земля под босыми ступнями казалась твердой, холодной и непоколебимой — полная противоположность податливым воздушным потокам. Вокруг, подхваченные осенним ветром, падали листья — словно сброшенные перья.

  Она повернула лицо к холмам в глубине материка, чувствуя, как прибрежный ветер касается ее щеки. Он звал ее обратно вверх на почти забытом древнем языке, но она не поднялась ему навстречу. Сделав еще один шаг в траву, она ощутила, как земное притяжение прочно удерживает ее, — и пошла дальше.

 

  3.

  Елена Вэнс использовала передовые технологии, чтобы вести научное наблюдение за куницей где-то на тихоокеанском побережье, но та всё равно её обнаружила.

  — Иип! Аап! Ой, моя девичья скромность! — взвизгнула куница, а потом, узнав технику и её хозяйку, добавила: — А, это ты, Нелли. Ну, тогда ладно.

  — Пожалуйста, называй меня Еленой, — с досадой отозвалась Елена. — Я столько сил потратила, чтобы сюда добраться и достичь научной степени, знаешь ли! А что касается твоей скромности...

  — Ну и шуточки у тебя, — непринуждённо вставил пекан, тот самый, что (см. выше). — Верно ведь, приятель?

  — Не впутывай меня в это, — отрезал дикобраз, (тоже тот же самый), к которому тот обратился. — Не хочу иметь с этим ничего общего!

  Куница сердито уставилась на них, но пекана таким взглядом не испугаешь — он куда сильнее, — а дикобраз и вовсе слишком крупный, так что старания куницы пропали даром. — Нелли, — снова переключилась она на исследовательницу, — может, ты со своими штуковинами или чем там ещё найдёшь мне кавалера? А? Пожалуйста!

  — Попробую что-нибудь придумать, — мягко ответила Елена. Она опустилась прямо на лесную подстилку, и трое зверей устроились рядом. Эта странная компания — четверо совсем разных существ — устремила взгляды в небо. Сквозь просветы в кронах деревьев можно было разглядеть, как в воздушных потоках парят духи ветра, воздуха и погоды, а гарпии управляют грозовыми тучами.

  — Нелли, — тихо спросила куница. — Ты скучаешь по той жизни, наверху?

  — Нет, — Елена ответила, даже не задумываясь — она уже давно знала ответ. — Не скучаю. Мне здесь нравится, — тихо добавила она, откинувшись на покрытый мхом ствол упавшего дерева, ставшего опорой для новой поросли. Влажный холод лесной подстилки тихоокеанского леса проникал сквозь её холщовые брюки, даря ощущение устойчивости — такое, какого никогда не могло дать бесконечное, воющее синее пространство наверху.

  Куница — совершенно забыв о своём недавнем притворном возмущении, подобающем благовоспитанной барышне, — свернулась тугим золотисто-коричневым полумесяцем на сухих корнях прямо у колена Елены. В её тёмных глазах отражались тусклые зелёные сумерки, пробивающиеся сквозь полог древнего леса.

  — Ветер никогда не стоит на месте, — продолжала Елена, наблюдая, как высокое облако-наковальню подталкивает какой-то далёкий крылатый силуэт, парящий далеко над верхушками деревьев. — У ветра нет памяти. Там, наверху, можно столетиями мчаться над океанами, но стоит перестать двигаться — и ты исчезаешь. А здесь, внизу, всё пускает корни. Всё оставляет следы.

  — Я оставляю следы, — подал голос дикобраз, переваливаясь с боку на бок и подбираясь ближе, чтобы не наступить на какой-то мокрый куст. — Очень даже заметные. Глубоко в грязи. Легко выследить, если кому-то вообще есть до этого дело.

  — Никто не ищет твоих следов, колючий, — насмешливо бросил пекан, лениво вытянувшись на ветке кедра прямо над ними. Он размял широкие лапы, и его когти тихонько зацокали по коре. — Впрочем, если Нелли теперь у нас работает свахой, может, она подыщет тебе кого-нибудь, кто оценит шубу из иголок?

  — Я не просил себе пару, — пробормотал дикобраз, смущённо пряча нос себе под грудь. — Я просил оставить меня в покое.

  Куница издала долгий, театральный вздох, отчего на коре зашуршал лишайник: — Не обращай на них внимания, Нелли. Лучше сосредоточься на моём "профиле". Кандидат должен любить прыжки по верхушкам деревьев, дупла в старых дугласовых пихтах и долгие прогулки вдоль границ спорных территорий. И, главное, его не должны звать ГК-08 — этот грубиян совершенно не умеет себя вести и забирает себе все лучшие дупла, выдолбленные хохлатыми дятлами.

  Елена не удержалась и тихо рассмеялась, пододвигая к себе на колени портативный прибор для телеметрии. На экране тепловизора слабо светились четыре отчетливых тепловых пятна — обитатели дикого леса, к которым примкнула бывшая повелительница бурь, променявшая свои крылья на пару забрызганных грязью сапог.