Римская принцесса

Май 27 года

Мой отец — Германик, племянник императора Тиберия и основатель Абитарвии, где я появилась на свет 16 сентября 16 года, был великим человеком. Он был очень любим римским народом и как человек, и как полководец и герой. Моя мать — Випсания Агриппина, рождённая в Афинах дочь Марка Випсания Агриппы и Юлии, дочери Октавиана Августа; в жилах моей матери, как многим известно, течёт кровь императоров и одновременно плебеев. Её выдали замуж за моего отца без её согласия, но со временем она смогла полюбить его. И, видимо, настолько, что даже последовала за ним на берега Рейна, куда его отослал император, хотя римские женщины должны ожидать мужчин дома.

В мае 17 года отец отпраздновал триумф по случаю его победы над херусками. Я толком ничего не помнила с того самого дня, ведь я была ещё совсем ребёнком (мне тогда не было и года), но мама рассказывала, что я ехала в колеснице вместе с братьями Нероном, Друзом, Гаем и сестрой Юлией Агриппиной. Она также говорила, что подобного триумфа Рим не видел ещё после триумфа Октавиана Августа. Правда, Нерон остался в Риме, когда родители вместе со мной, Друзом, Гаем и Агриппиной отправились на восток, где родилась Юлия Ливилла.

Тогда мы были семьёй. Одной единой счастливой семьёй.

Но 19 год всё изменил...

Мне было три года, когда мама узнала о том, что отец неожиданно для всех нас умер в Антиохии. Поговаривали, что лихорадка унесла. Но мама почему-то была уверена в том, что отца убили. Убили умышленно...

После этого известия мама забрала меня, Друза, Гая, Агриппину и годовалую Юлию в Рим, где с тех самых пор мы и жили, но уже без отца.

Среди народа и сенаторов мама пользовалась большим уважением, поскольку ещё была жива память о подвигах отца. Но я понимала, что всё уже не будет как раньше.

Мы — Гай, Агриппина, я и Юлия — воспитывались под надзором императора. Надзор с его стороны был строгим, поскольку мама не скрывала своего отношения к императору, который, как она считала, а затем уже и мой брат Гай стал считать, виновен в смерти моего отца. И, действительно, Тиберию с самого начала не нравилось то, что отца любили и уважали. А отца уважали за смелость, честность, благородство — за все те качества, которые были присущи добропорядочному человеку.

Тиберий настолько холодно относился к моей маме, что он даже запретил ей снова выйти замуж, тем самым лишив её возможности поставить нас, четверых малолетних детей, на ноги. Для семьи, оставшейся без кормильца, это очень тяжело.

По правде сказать, Рим мне и раньше казался холодным, чужим и неприветливым. Может быть, это из-за того, что сейчас правит Тиберий? Не знаю, так это или нет, но знаю одно: Тиберий знал о том, что даже после смерти отец весьма уважаем в народе, а, следовательно, была велика вероятность, что гнев императора может обрушиться на нашу семью в любой момент.

Мне и моим братьям и сёстрам приходилось жить в постоянном страхе. Любой прекрасный день в нашей жизни мог оказаться последним. Но мама была не из таких женщин, которых можно легко напугать. Своим отношением к императору она показывала, что не боится его. Мне бы её стойкость и храбрость.

Но, как бы то ни было, нам пока что ничего не угрожало. Но я понимала, что это лишь затишье. Мне не хотелось даже и думать о том, что с нами будет, если гнев императора падёт на нас.

Положение ухудшалось тем, что мои братья Друз и Нерон занимали высокие должности в Сенате. А это значит, что в нашей семье потихоньку намечался раскол, готовый вылиться в новую стадию: мои старшие братья теперь были не союзниками, как в давние времена, а врагами.

Можно с уверенностью сказать, что в нашей семье много что изменилось. И с каждым днём отношения становятся всё хуже и хуже.

В тот вечер я сидела за письменным столом, склонившись над восковой табличкой и увлечённо писала. Мама сказала мне, что, если я хочу увековечить в своей памяти события уходящего дня, то должна заносить это на табличку, чтобы в свободное время я могла перечитывать. Первый раз, когда я последовала совету мамы, был, когда мне исполнилось семь лет. С тех пор я завела для себя правило записывать всё, что происходило и происходит в жизни моей семьи.

Отложив в сторону стилус, я подпёрла кулаком щёку и взглянула в сторону окна. На улице было так тихо, что, казалось, спал весь город. И у нас все спали, кроме меня. Из семи домочадцев осталось лишь пятеро: Нерон и Друз давно обзавелись жёнами и теперь жили отдельно от нас. Это ещё больше говорило о том, что всё теперь не как раньше и как прежде уже никогда не будет.

Я была настолько погружена в свои мысли, что не услышала, как тихонько открылась дверь в мою опочивальню. А пробудилась я только тогда, когда надо мной раздался голос моей сестры Агриппины:

— Учёной решила стать?

Я от неожиданности резко повернула голову в её сторону да так, что чуть не смахнула со стола табличку. По правде сказать, Агриппина меня напугала. Я думала, что она спит, а, оказалось, ей тоже не спалось.

— Нет, — ответила я.

— Тогда почему ты сидишь за столом в то время, когда ты должна спать? — спросила сестра.

— Стараюсь увековечить всё, что с нами происходит, — сказала я.

— Зачем? — недоверчиво спросила Агриппина.

Такое чувство, как будто она меня в чём-то подозревала. Но я рассеяла её подозрения:

— Как зачем? Для потомков, конечно!

Агриппина скептически усмехнулась. Похоже, её не интересовало то, что люди могут оставить потомкам память о себе. Одни пишут поэмы, другие одерживают военные победы, как, например, отец. Помнится, я всегда просила маму рассказать мне о нём, ведь отца я почти не помнила. А, может быть, Агриппину это не заботило? Не знаю...

— А я поначалу подумала, что ты пишешь любовные послания, — наконец, сказала Агриппина, — хотела даже спросить, кому ты их пишешь.

— Агриппина, перестань! — поморщилась я, — тебе не следует так говорить.

Ну, правда, какая может быть любовь в мои неполные одиннадцать лет? В конце концов, любовь не самое главное в жизни девушки. О чём я заметила Агриппине. Агриппина в ответ сморщила носик и сказала:

— Просто ты ещё маленькая и ничего не понимаешь.

"Как будто ты уже большая", — хотела сказать я, но промолчала. Я старалась не сердить сестру, ведь в гневе она могла и ударить. Я обдумывала, как бы ответить Агриппине так, чтобы не рассердить её. Наконец, ответила:

— Да, ты права: я ещё маленькая. Тогда зачем ты мне об этом говоришь?

Агриппина тут же возвела глаза к потолку. Ясно, что она раздумывала над ответом. Привычка раздумывать над ответом сопровождала сестру с шести лет, поэтому не удивительно, что её часто ловили на вранье. Я выжидательно смотрела на сестру: Агриппина медлила с ответом. Наконец, сестра произнесла:

— Как твоя старшая сестра, я должна за тобой приглядывать и следить за тем, чтобы твоя репутация не пострадала. Нам ведь скоро замуж; а честь для девушки превыше всего.

И, поцеловав меня в щёку, она вышла из моей опочивальни.

"Это как сказать!" — мысленно усмехнулась я.

Дело в том, что Агриппина хотя и выглядит милой и целомудренной, однако её заигрывания с мальчишками её возраста, а порой даже и с взрослыми мужчинами заставляли меня настораживаться. Да и не только меня это настораживало, но и маму. А Гая и Юлию это порой и вовсе приводило в ужас.

И сестра ещё говорит мне о том, чтобы я берегла свою честь до замужества? По-моему, она надо мной смеётся и не больше.

Нет, я не уподоблюсь Агриппине. Никогда...

На другой день после завтрака мы вышли в сад, где проводили почти всё время. Мама возлежала на ложе, сделанном из орехового дерева. Солнце освещало её фигуру.

До сих пор не могу поверить в то, что время, казалось, над ней не властно: маме уже сорок один, а она всё такая же красивая. Хотя на её лице уже появились первые морщинки. Возможно, смерть отца восемь лет назад оставила на лице мамы такой отпечаток.

Гай играл в догонялки с Юлией, при чём водил брат. Юлия бегала так быстро, что Гай не мог её догнать. А мы с Агриппиной лежали на лужайке и наблюдали за их забавой. Я улыбалась, а Агриппина скривилась так, как будто она съела мёртвую мышь. А я знала, что сестра считает себя "взрослой для детских игр".

— Не догонишь! — дразнилась Юлия, — не поймаешь!

— Не уйдёшь! — смеялся брат.

Агриппина покачала головой, словно, хотела сказать: "Ведут себя как дети". А я вдруг фыркнула от еле сдерживаемого смеха. Сестра это услышала, повернулась ко мне и спросила:

— Что тебя рассмешило?

И я поделилась:

— Я просто вспомнила случай, когда однажды ты свалилась с лошади, помнишь?

— И по милости нашего любимого братца, — прошипела Агриппина, вдруг побагровев от злости.

— Ему ведь тогда девять лет было, — сказала я, — и он просто играл.

Видимо, услышав наш разговор, или же просто устав бегать за Юлией, Гай остановился, отдышался и сказал, натянув на лицо свою вечную ухмылку:

— И, поверь, Агриппина, видеть, как ты пыталась удержаться в седле и при этом визжала от страха, когда лошадь понеслась галопом, было очень смешно!

Агриппина резко приподнялась и грозно нахмурила брови. Гай рассмеялся, глядя на её насупленное лицо. И, видимо, его смех был настолько заразительным, что следом за ним рассмеялись я и упавшая на траву от долгой беготни Юлия.

— А кто из вас прекрасно держался в седле в шесть лет? — с упрёком заметила мама.

Мы с Гаем и Юлией перестали смеяться. Сейчас мама была явно на стороне Агриппины. Сестра перестала хмуриться и теперь с торжеством смотрела то на меня, то на Гая, то на Юлию.

Мы с Гаем обменялись многозначительными взглядами: Агриппина нас ненавидела. Не ясно, почему. Но я почему-то была уверена, что дело вовсе не в том, что Гай иногда ей пакостил. Скорее, дело было в другом.

Агриппину выводило из себя то, что в семье все считают меня красавицей, из-за чего многие юноши и мужчины внимание обращали на меня, а не на Агриппину, хотя она прилагала к этому всё своё очарование.

Гай был маминым любимцем после Нерона; она всегда ему доверяла, делилась с ним своими планами, зная, что он никогда и никому не расскажет даже под пытками. А, кроме того, брат даже советовался с мамой, как ему поступать в той или иной ситуации.

В этот момент послышались чьи-то шаги. Я поднялась на ноги и подошла к Гаю, который был чем-то взволнован в этот момент. Мы все замерли в ожидании, но это оказалась рабыня-германка. Мы облегчённо вздохнули, но спокойствие длилось недолго.

Рабыня подошла к маме, что-то ей шепнула и протянула ей восковую табличку. По взгляду мамы мы с Гаем поняли, что дело серьёзное. Мама присела на ложе, взяла из рук рабыни табличку, знаком велела ей удалиться и начать читать содержание таблички. Она долго пробегала по ней глазами и вновь и вновь перечитывала.

— Мама? — спросил Гай в нетерпении.

— Это от Нерона, — сказала мама, — он пишет нам из императорского дворца, говорит, что это серьёзное дело.

Мы с Гаем переглянулись: мы оба знали, что Нерон втайне от Тиберия поддерживал с мамой связь посредством писем. Но письма мама читала одна и чаще всего в своей опочивальне. Затем она бросала их в огонь, и таблички превращались лишь в жалкие кусочки воска. А теперь мама читала письмо при нас, чего раньше не было.

— И какие новости? — спросил Гай, когда мы с ним подошли к маме.

Мама долго и внимательно смотрела на нас и, видимо, посчитав, что мы уже взрослые, передала Гаю табличку. Брат взял табличку, а затем вытянул вперёд руку так, чтобы я тоже могла прочесть письмо.

Моя дорогая матушка!

Приветствую тебя и моих сестёр и брата. Прости, что не так часто писал тебе, поскольку разбирался с делами в Сенате. Ты как-то сказала мне, чтобы я писал тебе то, что мне удастся узнать всё, что касается императора Тиберия. Письмо написано ранним утром в спешке, и было отправлено с надёжным мне человеком, который должен был вручить письмо лично тебе, поскольку боялся, что оно может попасть не в те руки.

Я думаю, ты должна об этом узнать. У императора Тиберия, как тебе известно, разлад с матерью Ливией. Он постоянно подозревал её в том, что Ливия пытается укрепить власть в своих руках. Но теперь всё гораздо серьёзнее, чем мы с тобой думали.

Вчера вечером я слышал, как Тиберий ссорился с матерью и обвинял её в том, что она состоит с тобой в сговоре с целью свергнуть его и передать власть мне. Ливия стала отпираться и доказывать, что это не так. В конечном итоге, Тиберий поругался с матерью и сегодня же утром уехал в Кампанию, на Капри, а перед отъездом он поручил Сеяну править Римом в его отсутствие. И, если это так, то мы должны быть начеку, в противном же случае, нам конец.

С глубоким почтением и любовью,

твой сын Нерон Юлий Цезарь Германик.

Закончив читать, я краем глаза увидела, как Гай поднял потрясённый взгляд на маму и спросил:

— Так, значит, это правда?

— Боюсь, что да, — ответила мама, — теперь нам нужно быть более осторожными. Друзу доверять не стоит; он теперь пляшет под дудку этого шакала.

— А разве есть доказательства, что Друз объединился с Сеяном? — недоверчиво спросила Агриппина.

Этот вопрос вызвал у брата гнев. Он вручил мне табличку, подошёл к Агриппине, опустился перед ней на колени, схватил за плечи, встряхнул её и сказал:

— Как ты не понимаешь?! Нерона могли четвертовать, если бы его письмо попало не в те руки! А то, что Друз теперь в сговоре с Сеяном, говорит о том, что он пошёл против собственного брата! Пошёл против семьи! Тем самым Друз отрёкся от нас!

Агриппина притихла, а я же непонимающе смотрела на Гая и на неё. Я никогда не видела брата таким злым... Оно правильно: поступок Друза Гай расценил как предательство.

А такое в нашей семье никогда не прощается.

Лето 27 года

Вечером, в начале июня, у нас состоялось нечто вроде семейного совета, на котором не присутствовала Юлия. Так как ей было всего девять лет, то мама посчитала, что ребёнка пока ни к чему посвящать в планы взрослых, и посему Юлию отправили спать. А что касается Агриппины и меня, то в этом случае можно сказать, что мы были достаточно большими, чтобы осознавать серьёзность положения, в котором находилась наша семья.

Итак, нам стало ясно, что всё началось складываться явно не в нашу пользу. Императора сейчас нет, и власть постепенно начинает сосредотачиваться в руках Сеяна. После последнего письма, которое мама ещё утром растопила в огне, от Нерона вестей больше не приходило, и маму это весьма тревожило. Гай, как мог, успокаивал её и говорил, что раз вестей нет, значит, ничего важного пока не произошло.

— А если Нерона схватили? — волновалась мама.

— Если бы Нерона схватили, нам бы сразу дали знать, — уверенно произнёс брат.

— Интересно бы знать, как? — спросила Агриппина, сидя на полу, в то время как я помогала ей заплетать её чёрные как смоль волосы.

— Прислали бы гонца с письмом о том, что Нерона схватили, — ответила я за Гая, — а раз письма об аресте нет, значит, Нерон пока в безопасности.