Мексиканец

От автора.

Истинная дружба и настоящая любовь чувства одинаково трудные. Иногда даже неразличимые.

Надо ли различать — автор не знает.

* * *

— Глянь, мантрипома какая, — сказал Дюк, и вытянул ноги под новенькой партой. Дал удивлению простор — на сто восемьдесят своего не дошедшего до предела роста.

Школьная мебель рванулась вперед от толчка, оставляя на новом, в коричнево-желтую шашку, линолеуме первые полосы. Локоть сорвался с опоры, и телефон, недавно подаренный матерью к началу учебного года, выпал из рук — Лап чертыхнулся. Сложился и цапнул потерю на самом излете, кувыркнув пару раз.

— Хватит рушить тут все, — он вернулся на место, крутя аппарат, — чуть агрегат мне не грохнул.

Черный кирпич телефона катал по экрану большие шары, те рассыпались обо что-то невидимое — на все это можно смотреть бесконечно, теряя минуты. Этого Лап не любил, обнаружив другое, поинтереснее — дверь в их одиннадцатый (жёлтую, словно курильщика клык) победил неожиданный кариес: свежую краску испортил непривычный для всех силуэт.

Человек был новым. Он стоял, прижимая к себе ветхозаветный портфель, озираясь в поисках свободного места.

Выглядел силуэт филигранно, иначе не скажешь.

Из косого, дубовой коры пиджака (с квадратными, ёлки, карманами!) свежей бумагой торчал воротник белоснежной рубашки. Сверху как будто логично росла голова: волосы, смоляной одуванчик, напоминали парик.

Оранжерея безумного гота на этом не вяла — тупые ботинки пришельца распускались цветами — шнурками, на толстых носах мерцал гуталин, не иначе. Брюки парню были явно коротковаты и свисали плакучими ивами.

Дополнялся винтаж, как уже говорилось, портфелем с застежкой, отвисшим до полу на кожаной трубочке— ручке. За такую цеплялись, наверное, в шестидесятые физики-лирики -ядерщики, или какие-нибудь бюрократы советской эпохи.

Вид у новичка был заранее затравленный.

Класс, девятнадцать расслабленных организмов, воззрился туда же, куда и Лап. В пахнущем краской воздухе назревало приветствие.

— Наука умеет много гитик**, — резюмировал Дюк. Так он всегда говорил, когда удивлялся. — Просто красавец.

Лап всмотрелся. За спиной новичка запорхали силуэты многочисленных родственников с большими глазами, характерными лицами и в немодной одежде; нотные станы прочертили на крышке рояля короткий этюд бритвой 'Спутник', круглый стол потерял очертания под излишком посуды. Запахло лекарствами.

Лап поморщился.

— Скорее, генетик, — привычно поправил, и убрал телефон. Довольный мобильник отправился греться бедром, хозяин его близоруко прищурился и предположил:

— Это, наверное, еврей.

Друг согласно кивнул и вопросительно посмотрел на товарища. Тот вздохнул:

— Да. Труба ему тут.

Дюк подумал, взялся за парту, и с грохотом двинул обратно. Из расстегнутого рюкзака зеленел переплет толстой книги. 'Что бы такое, — он стремительно соображал, — чтобы не очень...'

И сказал, пресекая нарастающий шёпот своих одноклассников:

— Откуда ты к нам, Мексиканец?

Класс взорвался. Веселились вовсю, предвкушая потеху — прозвища Дюком давались навечные, и прилипали, как правило, намертво.

— Нормально, — тихо одобрил Лап,— классика, блин.

Он знал, что товарищ читает сейчас Джека Лондона. Мексиканец вполне подойдёт.

Но, разумеется, были досадные мелочи..

— Да какой он тебе мексиканец, — сквозь шум проорал Саня Рэпмен, — мексиканцы-то желтые, а этот бледный... Не, не катит, Дюк! Он же жид, е-мое...

Парень у двери качнулся.

— Обоссым — будет желтый, — отрезал крестный отец, — он Мексиканец. А если короче, то — Мекс.

Всё это время новенький стоял напряженно, он даже присел в ожидании, как отловленный кот. Снаружи его раздирали недобро стаккато-глаза, в уши бились сошедшие с ритма литавры, визжала какая-то скрипка... диссонанс, какофония, как пережить её...

Мексиканец поджался, пережидая оркестр, понимая — уйти невозможно, возврата не будет. Спина повлажнела, от слез, вероятно, так тоже бывает.

Адский оркестр понемногу примолк, становясь равнодушным к концерту. Он быстро забыл про немого солиста; нелюбопытный, лишь изредка взвизгивал где-то в углу, возвращаясь в свои берега.

Нерешительно помаячив с минуту, Мексиканец повернулся туда, откуда его окрестили. Размороженный взгляд зафиксировал: пацаны на "камчатке" продолжали за ним наблюдать — пристально, но почти без издевки. Сидели они на трех сдвинутых стульях, расслабленно и привалясь — как хмельные геологи у лесного костра.

В слегка ироничных усмешках парней не хватало больших папирос, а для фона — таёжного смолистого дыма.

Наверное, это были басы, спокойные волны которых его подхватили. Ровный фон, неподвластный ошибкам. Валторны, быть может? Их мало в оркестрах.

' Да',— сказал он себе, но его вдруг позвали.

— Слышишь, мальчик, — пропело девичье и бархатное,— иди-ка сюда, садись.

Сочного вида брюнетка из среднего ряда вальяжно пришлепнула стул. Мекс, не сгибая коленей, пошёл.

— За что,— шепотом сказал он себе, — как они смеют...

Брюнетка смешливо сощурилась, окинула домашнего мальчика опытным взглядом.

— Придурок, — сказала она. — Дюк тебя спас. Теперь тебя не задразнят. Ты — Мексиканец.

На этом пока завершилось. Мексиканец застыл рядом с девушкой, еле-еле пристроив чудной саквояж, и временно замер.

А брюнетка мгновенно забыла о нём, обессиленно плюхнувшись грудью на жесткую парту. Снова сделалось скучно и грустно, внутренний жар её требовал выхода и приключений. Вместо этого приходилось ходить в эту школу, плющить задницей стул, а отныне еще и делить суверенную площадь с существом непонятного рода. Она бы не дернулась даже, если бы не Дюк. Сам Дюк.

Как можно изящнее Сергеева подперла щеку рукой, и слегка пригорюнилась.

Дюк, конечно, и был той причиной, по которой Сергеева осталась в давно надоевшей школе после девятого класса.

* * *

Тогда было лето, влажное марево и отсутствие любых удовольствий. Развлекала лишь мысль о комедии, в которой Сергеева будет участвовать: забирая свои документы из школы, она обнаружит, что в классе её обожали до скрежета, ученицей она была редкостной, и вообще жалко вот так расставаться. Ей ясно представилась красноватая мордочка классной руководительницы по прозвищу Турандот, ну и славная добрая ряшка директора Николаича, который непременно полезет потискаться. Этот цирк, да на полном безрыбье, слегка веселил.

Сергеева четко гвоздила нагретый асфальт высоченными "шпильками", проходя вдоль сплошного забора с красными буквами 'Автосервис'. Со скуки она почитала с него разнообразные свежие новости, убедившись, что Михеева из десятого 'А' все же сука, а 'Nirvana' зе бест. Дорога до школы вдоль сервиса считалась короткой, и , кроме того, Сергеевой всегда интересно мечталось на этом пути: за забором таились машины, опасно присевшие перед прыжком. Мускулистые звери мерцали глазищами через щель профлиста в ожидании таких же блестящих владельцев — автосервис обслуживал 'мерседесы'.

Сергеева шла и мечтала хоть о каком-то из них.

— Зеркал сейчас нет,— раздался знакомый голос, — вы можете сделать заказ. Процедура стандартная, вы ведь у нас не впервые.

Сергеева сунулась в щель — двое беседовали около алого, редкого колера, зверя .

— Редкий оттенок,— продолжал паренек, — можем сейчас поставить временное, чтобы гайцы не цеплялись. Придет заказ — поменяем.

Хозяйка машины была, вероятно, из обоймы особых патронов, это было понятно. Объяснялась она следующим образом:

— Я что, блин, на фирменном сервисе или где? — завизжала она. — Какое другое? Ты чего меня паришь? Начальство зови.

Солнце мешало Сергеевой, но как-то она поняла, что пацан озорно усмехнулся из-под бейсболки.

— А нет никого, — сказал он, — и зеркала не появятся. Можете подождать пару часиков, будет начальство. Только напрасно, — и он вежливо стал отступать, будто бы потеряв интерес.

— Ты! — заорала клиентка, — хамло малолетнее! Зови мне кого-нибудь сюда! Быстро!

— Всенепременнейше, — вежливо выстрелил парень, сделал паузу и быстро спросил:

— Можно вопрос?

Клиентка встряхнула набитой прической и зарылась в большой ридикюль.

— Мне интересно, — спросил узнанный Дюк, — если бы вы с утра, ну, случайно... положили бы в сумочку помаду не того цвета...

Клиентка слегка приоткрыла свой рот.

— Вы бы вовсе не красились, или бы красились той, что есть?

Сергеева чуть не присвистнула за желтым забором. А клиентка оторопело сказала:

— Кто? Я?

— Ну да, — Дюк доброжелательно ждал, спрятав руки в карманы. Простой такой автослесарь пятнадцати лет.

— Я бы... ну той, что сейчас... А что? — она уязвленно скривилась.

Захлопнула сумку и ехидно, как известная сука Михеева из десятого 'А', переспросила:

— Тебе-то что?

А Дюк улыбался.

Соображала фемина не быстро, но все-таки верно.

— Лет тебе сколько, — проговорила она изменившимся голосом.

— Зачем Вам, — простецки спросил её парень, — на работу не жалуются.

Они помолчали.

— Уговорил, — сказала она, наконец, — но цвет все равно подберите, темный хоть, что ли. Что,— потрогала она губы,— совсем не идет?

— Да вообще-то нормально, — сообщил примирительно Дюк и вытащил книжечку с логотипом, — вот, направление. Зайдете в салон и налево к менеджеру. Завтра в шестнадцать заберете машину.

Клиентка взяла листок. Постояла и выдала:

— Как развлекаешься в выходные?

Сергеева даже присела, подвернув каблуки. 'Вот же корова старая! Ну ни фига себе Дюк даёт!'

— Мне пятнадцать, — он рассмеялся. — Это ответ.

Тетка совсем не обиделась. Тронула его за козырек бейсболки. Дюк слегка выставил руки, рефлекторно себя защищая.

— Далеко пойдешь, — сказала она, — давай, подрастай.

И они разошлись.

А Сергеева жадно смотрела вослед уходящему однокласснику, так быстро подросшему за одно междушкольное лето, и подумала сразу же, что за документами она не пойдёт. 'Потом заберу',— решила она.

Но так и не собралась. Вместо этого она вот уже второй год изводилась первой школьной любовью.

Мужчин Сергеева обожала. Первого она приняла где-то в тринадцать — в дворовой компании ее познакомили сразу со всем, что так было ей необходимо. Морщась от коньяка с иностранным названием 'Московский', отчего-то она понимала, что сегодня — случится. Вопрос, с кем же все-таки из этих троих, совершенно не мучил. Парни были знакомые, сильно постарше, свободная 'хата' — была.

Они бы и не тронули её, малолетку, да только Сергеева, прикинувшись пьяной, решила домой не идти, и её приютили до скорейшего выздоровления.

А дальше все было просто. Прекрасно, хоть и на несвежем белье, и больно, хоть и недолго — одновременно.

Репутация ее вовсе не волновала, а романтика всегда наводила тоску. Ей сразу понравилось: наглое, твердое меж её ног, жесткие руки, и — вот неожиданность — настоящее удовольствие! Она родилась с этим, видимо, и поделать ничего тут нельзя, да и надо ли было? Желание Сергеевой было направлено искренне, сразу на всех, в любопытстве ей не было равных, и поначалу давала она беспорядочно — всем.

Она так устроена, думалось ей иногда, этого определённо хотелось, и становилось свободно, по-взрослому радостно от члена в себе.

Но вскоре она определилась с пристрастиями, и научилась отказывать всякой шпане — толку с них ноль, рассудила Сергеева, и перестала давать без разбора. Иногда, в период затишья и месячных, она предавалась мечтаниям — вот бы купить такие трусы со встроенным хуем. Их можно носить постоянно, на физику если прийти, например...

Во все сексуальное варево, в разрыхлённую почву, Сергеева кинула мысли о Дюке. И, как это частенько бывает с такими девчонками, при всей своей бойкости до сих пор не осмелилась донести до предмета любви никакого намека на чувства.

Ну не могла.

Одно дело любить раздвигать, а другое — уметь флиртовать с не очень-то глупым парнишкой. Кто-нибудь, не влюбленный до такой отупляющей функции мозга кручины, придумал бы что-нибудь женское, но оружием Сергеевой была душная томность, телесный контакт и прямые намёки, и все это плохо работало. Кроме того, у неё в голове водрузилось проклятие — шикарная тетка на алом, без левого зеркала, 'Мерсе'.

Наверное, все это как-то решилось со временем, но была и другая проблема: перед Сергеевой, равно как и перед остальными другими, высилась гладкая толща базальта. Стенка из лучшего Дюкова друга — Лапина.

Этот был странным всегда, так считалось. Высокомерным каким-то, слегка инородным. Вообще-то в классе его уважали и даже побаивались, никто, правда, не знал — почему. Он не слишком вязался с обычной толпой, его толстым и прочным мостом с одноклассниками был единственно Дюк. Тот всегда находился рядом — очень давно и естественно, к явному удовольствию Лапина. Лапин этот не лез в разговоры, в тусовки, но всегда ощущалось : он держит все то, что касается Дюка, под тихим контролем. Не прорваться.

И это была проблема.

* * *

Устроив на парте тяжелую взрослую грудь, Сергеева исподтишка наблюдала за новеньким, замершим в ожидании не виданных раньше проблем.

— Спас? — спросил он с придыханием. — Как спас? Он же...унизил!

Горло его шевельнулось, и он ненароком добавил:

— А я Боря.

Сергеева, презиравшая всякий наив , все же решила, что ржать будет немного жестоко.

— Алёна, — сказала она назидательно. — Видишь ли, Боря...зря ты в нашу школу пришел. Жестко у нас тут.

Боря явно не догонял.

— А что со школой не так? — попытался несчастный. — Я в обычных никогда не учился. Эта первая... нормальная.

-Нормальная, ага, — ухмыльнулась Сергеева, — в нашей школе кто только не учится. Сброд со всего района. Драки у нас постоянно, учти. А есть вообще кадры — молятся посреди урока. Интернационал. А ты, кстати, как к арабам относишься?

Боря молчал, прибитый подробностями. Видимо, ему оказалось достаточно. Но он спросил:

— А у вас класс...как? Тоже между собой?

Сергеева откусила невесть откуда взявшийся заусенец.

— Не, наш нормальный. Дюк все держит.

— Дюк?

— Тот, который тебя окрестил, — Боря стал раздражать. — Звонок будет сегодня?

Мексиканец почувствовал это, но рискнул уточнить:

— А рядом с ним... кто?

Ну конечно.

— Лапин. Они с детства друзья.

Она тяжко вздохнула, и потянулась, оглядев декольте. Скучно все это.

* * *

Восемьсот шестнадцатая школа считалась заведением с экологическим уклоном. То есть такой, куда славный Гринпис мог закладывать лишние деньги и воспитывать собственных скаутов — но Гринпис почему-то такого не сделал, и школа была специальной только в официальной бумажке, успешно всплывавшей при надобности хитрецу Николаичу, отставному майору и умному, кажется, человеку.

Свою редкую мудрость он частенько вбивал в чисто выбритый череп чудака участкового, не прерывая процесс воспитания сего индивида в рамках необходимой методики.

Крайне важной в предложенных директору обстоятельствах.