Мексиканец

От автора.

Истинная дружба и настоящая любовь чувства одинаково трудные. Иногда даже неразличимые.

Надо ли различать — автор не знает.

* * *

— Глянь, мантрипома какая, — сказал Дюк, и вытянул ноги под новенькой партой. Дал удивлению простор — на сто восемьдесят своего не дошедшего до предела роста.

Школьная мебель рванулась вперед от толчка, оставляя на новом, в коричнево-желтую шашку, линолеуме первые полосы. Локоть сорвался с опоры, и телефон, недавно подаренный матерью к началу учебного года, выпал из рук — Лап чертыхнулся. Сложился и цапнул потерю на самом излете, кувыркнув пару раз.

— Хватит рушить тут все, — он вернулся на место, крутя аппарат, — чуть агрегат мне не грохнул.

Черный кирпич телефона катал по экрану большие шары, те рассыпались обо что-то невидимое — на все это можно смотреть бесконечно, теряя минуты. Этого Лап не любил, обнаружив другое, поинтереснее — дверь в их одиннадцатый (жёлтую, словно курильщика клык) победил неожиданный кариес: свежую краску испортил непривычный для всех силуэт.

Человек был новым. Он стоял, прижимая к себе ветхозаветный портфель, озираясь в поисках свободного места.

Выглядел силуэт филигранно, иначе не скажешь.

Из косого, дубовой коры пиджака (с квадратными, ёлки, карманами!) свежей бумагой торчал воротник белоснежной рубашки. Сверху как будто логично росла голова: волосы, смоляной одуванчик, напоминали парик.

Оранжерея безумного гота на этом не вяла — тупые ботинки пришельца распускались цветами — шнурками, на толстых носах мерцал гуталин, не иначе. Брюки парню были явно коротковаты и свисали плакучими ивами.

Дополнялся винтаж, как уже говорилось, портфелем с застежкой, отвисшим до полу на кожаной трубочке— ручке. За такую цеплялись, наверное, в шестидесятые физики-лирики -ядерщики, или какие-нибудь бюрократы советской эпохи.

Вид у новичка был заранее затравленный.

Класс, девятнадцать расслабленных организмов, воззрился туда же, куда и Лап. В пахнущем краской воздухе назревало приветствие.

— Наука умеет много гитик**, — резюмировал Дюк. Так он всегда говорил, когда удивлялся. — Просто красавец.

Лап всмотрелся. За спиной новичка запорхали силуэты многочисленных родственников с большими глазами, характерными лицами и в немодной одежде; нотные станы прочертили на крышке рояля короткий этюд бритвой 'Спутник', круглый стол потерял очертания под излишком посуды. Запахло лекарствами.

Лап поморщился.

— Скорее, генетик, — привычно поправил, и убрал телефон. Довольный мобильник отправился греться бедром, хозяин его близоруко прищурился и предположил:

— Это, наверное, еврей.

Друг согласно кивнул и вопросительно посмотрел на товарища. Тот вздохнул:

— Да. Труба ему тут.

Дюк подумал, взялся за парту, и с грохотом двинул обратно. Из расстегнутого рюкзака зеленел переплет толстой книги. 'Что бы такое, — он стремительно соображал, — чтобы не очень...'

И сказал, пресекая нарастающий шёпот своих одноклассников:

— Откуда ты к нам, Мексиканец?

Класс взорвался. Веселились вовсю, предвкушая потеху — прозвища Дюком давались навечные, и прилипали, как правило, намертво.

— Нормально, — тихо одобрил Лап,— классика, блин.

Он знал, что товарищ читает сейчас Джека Лондона. Мексиканец вполне подойдёт.

Но, разумеется, были досадные мелочи..

— Да какой он тебе мексиканец, — сквозь шум проорал Саня Рэпмен, — мексиканцы-то желтые, а этот бледный... Не, не катит, Дюк! Он же жид, е-мое...

Парень у двери качнулся.

— Обоссым — будет желтый, — отрезал крестный отец, — он Мексиканец. А если короче, то — Мекс.

Всё это время новенький стоял напряженно, он даже присел в ожидании, как отловленный кот. Снаружи его раздирали недобро стаккато-глаза, в уши бились сошедшие с ритма литавры, визжала какая-то скрипка... диссонанс, какофония, как пережить её...

Мексиканец поджался, пережидая оркестр, понимая — уйти невозможно, возврата не будет. Спина повлажнела, от слез, вероятно, так тоже бывает.

Адский оркестр понемногу примолк, становясь равнодушным к концерту. Он быстро забыл про немого солиста; нелюбопытный, лишь изредка взвизгивал где-то в углу, возвращаясь в свои берега.

Нерешительно помаячив с минуту, Мексиканец повернулся туда, откуда его окрестили. Размороженный взгляд зафиксировал: пацаны на "камчатке" продолжали за ним наблюдать — пристально, но почти без издевки. Сидели они на трех сдвинутых стульях, расслабленно и привалясь — как хмельные геологи у лесного костра.

В слегка ироничных усмешках парней не хватало больших папирос, а для фона — таёжного смолистого дыма.

Наверное, это были басы, спокойные волны которых его подхватили. Ровный фон, неподвластный ошибкам. Валторны, быть может? Их мало в оркестрах.

' Да',— сказал он себе, но его вдруг позвали.

— Слышишь, мальчик, — пропело девичье и бархатное,— иди-ка сюда, садись.

Сочного вида брюнетка из среднего ряда вальяжно пришлепнула стул. Мекс, не сгибая коленей, пошёл.

— За что,— шепотом сказал он себе, — как они смеют...

Брюнетка смешливо сощурилась, окинула домашнего мальчика опытным взглядом.

— Придурок, — сказала она. — Дюк тебя спас. Теперь тебя не задразнят. Ты — Мексиканец.

На этом пока завершилось. Мексиканец застыл рядом с девушкой, еле-еле пристроив чудной саквояж, и временно замер.

А брюнетка мгновенно забыла о нём, обессиленно плюхнувшись грудью на жесткую парту. Снова сделалось скучно и грустно, внутренний жар её требовал выхода и приключений. Вместо этого приходилось ходить в эту школу, плющить задницей стул, а отныне еще и делить суверенную площадь с существом непонятного рода. Она бы не дернулась даже, если бы не Дюк. Сам Дюк.

Как можно изящнее Сергеева подперла щеку рукой, и слегка пригорюнилась.

Дюк, конечно, и был той причиной, по которой Сергеева осталась в давно надоевшей школе после девятого класса.

* * *

Тогда было лето, влажное марево и отсутствие любых удовольствий. Развлекала лишь мысль о комедии, в которой Сергеева будет участвовать: забирая свои документы из школы, она обнаружит, что в классе её обожали до скрежета, ученицей она была редкостной, и вообще жалко вот так расставаться. Ей ясно представилась красноватая мордочка классной руководительницы по прозвищу Турандот, ну и славная добрая ряшка директора Николаича, который непременно полезет потискаться. Этот цирк, да на полном безрыбье, слегка веселил.

Сергеева четко гвоздила нагретый асфальт высоченными "шпильками", проходя вдоль сплошного забора с красными буквами 'Автосервис'. Со скуки она почитала с него разнообразные свежие новости, убедившись, что Михеева из десятого 'А' все же сука, а 'Nirvana' зе бест. Дорога до школы вдоль сервиса считалась короткой, и , кроме того, Сергеевой всегда интересно мечталось на этом пути: за забором таились машины, опасно присевшие перед прыжком. Мускулистые звери мерцали глазищами через щель профлиста в ожидании таких же блестящих владельцев — автосервис обслуживал 'мерседесы'.

Сергеева шла и мечтала хоть о каком-то из них.

— Зеркал сейчас нет,— раздался знакомый голос, — вы можете сделать заказ. Процедура стандартная, вы ведь у нас не впервые.

Сергеева сунулась в щель — двое беседовали около алого, редкого колера, зверя .

— Редкий оттенок,— продолжал паренек, — можем сейчас поставить временное, чтобы гайцы не цеплялись. Придет заказ — поменяем.

Хозяйка машины была, вероятно, из обоймы особых патронов, это было понятно. Объяснялась она следующим образом:

— Я что, блин, на фирменном сервисе или где? — завизжала она. — Какое другое? Ты чего меня паришь? Начальство зови.

Солнце мешало Сергеевой, но как-то она поняла, что пацан озорно усмехнулся из-под бейсболки.

— А нет никого, — сказал он, — и зеркала не появятся. Можете подождать пару часиков, будет начальство. Только напрасно, — и он вежливо стал отступать, будто бы потеряв интерес.

— Ты! — заорала клиентка, — хамло малолетнее! Зови мне кого-нибудь сюда! Быстро!

— Всенепременнейше, — вежливо выстрелил парень, сделал паузу и быстро спросил:

— Можно вопрос?

Клиентка встряхнула набитой прической и зарылась в большой ридикюль.

— Мне интересно, — спросил узнанный Дюк, — если бы вы с утра, ну, случайно... положили бы в сумочку помаду не того цвета...

Клиентка слегка приоткрыла свой рот.

— Вы бы вовсе не красились, или бы красились той, что есть?

Сергеева чуть не присвистнула за желтым забором. А клиентка оторопело сказала:

— Кто? Я?

— Ну да, — Дюк доброжелательно ждал, спрятав руки в карманы. Простой такой автослесарь пятнадцати лет.

— Я бы... ну той, что сейчас... А что? — она уязвленно скривилась.

Захлопнула сумку и ехидно, как известная сука Михеева из десятого 'А', переспросила:

— Тебе-то что?

А Дюк улыбался.

Соображала фемина не быстро, но все-таки верно.

— Лет тебе сколько, — проговорила она изменившимся голосом.

— Зачем Вам, — простецки спросил её парень, — на работу не жалуются.

Они помолчали.

— Уговорил, — сказала она, наконец, — но цвет все равно подберите, темный хоть, что ли. Что,— потрогала она губы,— совсем не идет?

— Да вообще-то нормально, — сообщил примирительно Дюк и вытащил книжечку с логотипом, — вот, направление. Зайдете в салон и налево к менеджеру. Завтра в шестнадцать заберете машину.

Клиентка взяла листок. Постояла и выдала:

— Как развлекаешься в выходные?

Сергеева даже присела, подвернув каблуки. 'Вот же корова старая! Ну ни фига себе Дюк даёт!'

— Мне пятнадцать, — он рассмеялся. — Это ответ.

Тетка совсем не обиделась. Тронула его за козырек бейсболки. Дюк слегка выставил руки, рефлекторно себя защищая.

— Далеко пойдешь, — сказала она, — давай, подрастай.

И они разошлись.

А Сергеева жадно смотрела вослед уходящему однокласснику, так быстро подросшему за одно междушкольное лето, и подумала сразу же, что за документами она не пойдёт. 'Потом заберу',— решила она.

Но так и не собралась. Вместо этого она вот уже второй год изводилась первой школьной любовью.

Мужчин Сергеева обожала. Первого она приняла где-то в тринадцать — в дворовой компании ее познакомили сразу со всем, что так было ей необходимо. Морщась от коньяка с иностранным названием 'Московский', отчего-то она понимала, что сегодня — случится. Вопрос, с кем же все-таки из этих троих, совершенно не мучил. Парни были знакомые, сильно постарше, свободная 'хата' — была.

Они бы и не тронули её, малолетку, да только Сергеева, прикинувшись пьяной, решила домой не идти, и её приютили до скорейшего выздоровления.

А дальше все было просто. Прекрасно, хоть и на несвежем белье, и больно, хоть и недолго — одновременно.

Репутация ее вовсе не волновала, а романтика всегда наводила тоску. Ей сразу понравилось: наглое, твердое меж её ног, жесткие руки, и — вот неожиданность — настоящее удовольствие! Она родилась с этим, видимо, и поделать ничего тут нельзя, да и надо ли было? Желание Сергеевой было направлено искренне, сразу на всех, в любопытстве ей не было равных, и поначалу давала она беспорядочно — всем.

Она так устроена, думалось ей иногда, этого определённо хотелось, и становилось свободно, по-взрослому радостно от члена в себе.

Но вскоре она определилась с пристрастиями, и научилась отказывать всякой шпане — толку с них ноль, рассудила Сергеева, и перестала давать без разбора. Иногда, в период затишья и месячных, она предавалась мечтаниям — вот бы купить такие трусы со встроенным хуем. Их можно носить постоянно, на физику если прийти, например...

Во все сексуальное варево, в разрыхлённую почву, Сергеева кинула мысли о Дюке. И, как это частенько бывает с такими девчонками, при всей своей бойкости до сих пор не осмелилась донести до предмета любви никакого намека на чувства.

Ну не могла.

Одно дело любить раздвигать, а другое — уметь флиртовать с не очень-то глупым парнишкой. Кто-нибудь, не влюбленный до такой отупляющей функции мозга кручины, придумал бы что-нибудь женское, но оружием Сергеевой была душная томность, телесный контакт и прямые намёки, и все это плохо работало. Кроме того, у неё в голове водрузилось проклятие — шикарная тетка на алом, без левого зеркала, 'Мерсе'.

Наверное, все это как-то решилось со временем, но была и другая проблема: перед Сергеевой, равно как и перед остальными другими, высилась гладкая толща базальта. Стенка из лучшего Дюкова друга — Лапина.

Этот был странным всегда, так считалось. Высокомерным каким-то, слегка инородным. Вообще-то в классе его уважали и даже побаивались, никто, правда, не знал — почему. Он не слишком вязался с обычной толпой, его толстым и прочным мостом с одноклассниками был единственно Дюк. Тот всегда находился рядом — очень давно и естественно, к явному удовольствию Лапина. Лапин этот не лез в разговоры, в тусовки, но всегда ощущалось : он держит все то, что касается Дюка, под тихим контролем. Не прорваться.

И это была проблема.

* * *

Устроив на парте тяжелую взрослую грудь, Сергеева исподтишка наблюдала за новеньким, замершим в ожидании не виданных раньше проблем.

— Спас? — спросил он с придыханием. — Как спас? Он же...унизил!

Горло его шевельнулось, и он ненароком добавил:

— А я Боря.

Сергеева, презиравшая всякий наив , все же решила, что ржать будет немного жестоко.

— Алёна, — сказала она назидательно. — Видишь ли, Боря...зря ты в нашу школу пришел. Жестко у нас тут.

Боря явно не догонял.

— А что со школой не так? — попытался несчастный. — Я в обычных никогда не учился. Эта первая... нормальная.

-Нормальная, ага, — ухмыльнулась Сергеева, — в нашей школе кто только не учится. Сброд со всего района. Драки у нас постоянно, учти. А есть вообще кадры — молятся посреди урока. Интернационал. А ты, кстати, как к арабам относишься?

Боря молчал, прибитый подробностями. Видимо, ему оказалось достаточно. Но он спросил:

— А у вас класс...как? Тоже между собой?

Сергеева откусила невесть откуда взявшийся заусенец.

— Не, наш нормальный. Дюк все держит.

— Дюк?

— Тот, который тебя окрестил, — Боря стал раздражать. — Звонок будет сегодня?

Мексиканец почувствовал это, но рискнул уточнить:

— А рядом с ним... кто?

Ну конечно.

— Лапин. Они с детства друзья.

Она тяжко вздохнула, и потянулась, оглядев декольте. Скучно все это.

* * *

Восемьсот шестнадцатая школа считалась заведением с экологическим уклоном. То есть такой, куда славный Гринпис мог закладывать лишние деньги и воспитывать собственных скаутов — но Гринпис почему-то такого не сделал, и школа была специальной только в официальной бумажке, успешно всплывавшей при надобности хитрецу Николаичу, отставному майору и умному, кажется, человеку.

Свою редкую мудрость он частенько вбивал в чисто выбритый череп чудака участкового, не прерывая процесс воспитания сего индивида в рамках необходимой методики.

Крайне важной в предложенных директору обстоятельствах.

.

— У нас, Андрей Иваныч, — объяснял он участковому, — кадры рабоче-мигрантские. Восток-Запад, адская смесь. Тут ничего не поможет, а биографию детям попортите. С кем Россия дерется, с тем и наши дети в школе. И потом, — здесь Николаич строго грозил участковому, — в споре рождается истина. К выпуску все окончательно притираются. Дружат даже, несмотря на религию и всякое там.

Участковый кивал. Он уважал Николаича, а школу в Веселом Поселке, районе культурного города Петербурга, любил — коньяк у директора разливался в кофейные чашки. Родители пострадавших-избитых не особенно напирали с заявлениями, а после общения с директором частенько и забирали, делая нужные выводы.

Не хочешь, чтобы били — есть и другие школы, в конце-то концов. Время такое.

Николаич был бывшим военным, прошедшим советскую армию и понюхавшим много букетов различных конфликтов, и поэтому гражданские драки учеников его не пугали.

Работал он с ними забавно и быстро.

-Перемелется, — говорил Николаич, — четыре медали в этом году.

Участковый сопел, мял дела в синей папке и думал о следующей чашке. Директор выхватывал компромат из изможденной милицейской руки и быстро читал.

— Хех,— говорил Николаич,— Лапин. Лапина никак нельзя, он у нас медалист.

— Он же нос парню сломал,— жалобно возражал участковый, — и это не первая жалоба, сами понимаете...

— Примем меры, — кивал Николаич, — а это кто, Марков?

— Марков, — соглашался, клюя носом кружку, — друг его неразлейный. Может, его привлечем? Он-то хоть не медалист?

— Марков нет,— хмурился директор, — но его не могу. Он мне машину чинит. А ну как мы сами тут проведем работу, а, Андрюша?

— А мне-то что, — беспомощно стонал участковый,— что заявителям говорить? Привлекать все равно придется...

— Да ты привлекай, привлекай, — успокаивал Николаич,— только так, чтоб нигде... Ну чтобы шоу для заявителей и всякое такое. А я поговорю, чтобы ребята извинились там. Школа-то одна. Им же бок о бок сидеть, представляете атмосферу? И с заявителями мы поработаем.

Николаич был не то чтобы очень уж воспитатель. Он был хозяйственник. Умел, например, приструнить педсовет и добыть деньги на новые парты. Еще он умел пить коньяк во многих количествах, не хмелея, что решало вопросы в роно куда удачнее, чем горы бумажек. Знакомства поддерживать тоже умел. Поэтому в восемьсот шестнадцатой сияли стеклопакетами окна, вдоль стен стояли уютные диванчики, а классы не нуждались в ремонте.

— Какой у вас тут, однако, интим, — завидовал проверяющий из санэпидстанции,— развели красоту.

— Школа — второй дом, — банальничал Николаич, — дети тут полжизни проводят. Я, знаете ли, сам полжизни по гарнизонам, и они, знаете ли, тоже успеют.

— И где только деньги берете...

— А где и все. Главное ведь, куда идут, деньги-то. У нас их вон — видно.

'Тот еще жук', — вздыхал проверяющий и ставил нужную подпись.

А сейчас Николаич искал Турандот.

На ловца, разумеется, и бежал этот дивный зверь по имени Надежда Петровна. Она была классным руководителем Маркова— Лапина, по души которых аж первого сентября прибежал участковый. Турандот обнимала охапку первосентябрьских дарёных цветов, и неслась, аки вор, ограбивший палисадник. Толстые ножки Надежды Петровны спешили в любимый одиннадцатый, и она было попыталась схитрить — сделала вид, что не знает никакого директора, бодро срезав открытое место и юркнув на лестницу. .

— Надежпетровна, — рявкнул тогда Николаич,— стоять! У вам там чепе!

— Неужели? Какое? — пискнула Турандот. — Когда же успели?

— Вчера, — Николаич напрасно пытался искать ее мордочку в зарослях, — Лапин и Марков побили Халиловых.

— Понятно, — сказала она, — не очень убили? То есть — какой кошмар.

— Нос сломан, членовредительство.

— Медаль, — Николаич увидел глаза, наконец: Турандот обреченно моргала. Вздохнула и повиновалась:

— Проведем беседу.

В класс она закатилась, тем не менее, веселым вполне колобком, и Дюк отвлеченно подумал: 'Венецианов. 'Жатва'

Преподша стиснула сено, явив из него лучезарную мордочку, присела и радостно крикнула:

— Ну здравствуйте, мои дорогие!

— Йоу-у-ууу...— нестройно промычал класс, — здрасте, Надежда Петровна...

— Кидайте букет,— съязвил Лап.

Свое прозвище Турандот получила пару лет назад. И, конечно, от Дюка.

— Почему Турандот, — рассмеялся товарищ,— Турандот ведь принцесса. Воздушная вся, как принцессы бывают. А Петровна каток асфальтовый.

— Неа,— сказал тогда Дюк, — тут не каток. Тут больше Александр Матросов, вся энергия на амбразуру какого-то там воспитания. Геройски, но бессмысленно в данном ключе. По дурацки, плюс — дот. Турандот! — выдал он, и прозвище приклеилось намертво.

Пулеметчики в виде тандема Марков-Лапин отбрасывали Надежду Петровну обратно в учительские окопы в течение всех школьных лет. Они не сдавались, строча одинаково дружные очереди, нанося очевидный урон репутации Надежды Петровны, хорошего, надо сказать, педагога и Лучшего учителя какого-то года.

Особенно задевал её Лапин. Этот был истинно невыносим потому, что, при всех своих недостатках, был безупречен в учебе. Поручая классное руководство, ей особо отметили:

— Талантливый мальчик. Обратите внимание.

Турандот обратила — но сам Лапин её, Турандот, не заметил. Он был из редчайшего вида таких, кому не нужна была — учился он сам. Все попытки засунуть его в активисты, щкольные конкурсы и олимпиады он игнорировал, находя безупречные поводы. Это сильно расстраивало Надежду Петровну: сочинения Лапина были блестящи, преподаватели химии, физики задыхались в восторге, впрочем, как и все остальные. Все вздохи, однако, ни к чему не вели: Лапин был киборгом, спокойно крошащим премудрости без особых эмоций и лишних вопросов. Но в ответ ничего не давал.

Понаблюдав за ним с год, Турандот неожиданно поняла, в чем тут дело — школу ученик презирал. Процесс шел без грубости — Лапин практично использовал все разработки, приёмы, потоки полезной ему информации; извлекал опыт, работая лишь на себя.

Существовал отстраненно — спокойно и вежливо, отбывая свой срок, с презрением подчиняясь системе по суровой необходимости. Наверное, настоящая жизнь Лапина была где-то там, за пределами школы.

Сама Турандот его откровенно побаивалась с самого пятого класса, когда по случайности перепутала египетских фараонов. Хрупкий и ангельски вежливый ученик поднял руку и беспощадно напомнил подробный реестр всех знакомых науке царей, не забыв про цариц, включая совсем неизвестных. С перечислением дат их правления.

— Ты увлекаешься историей Египта? — только и спросила она.

— Нет. Я прочитал учебник, многое есть в нашей библиотеке,— спокойно ответил ей мальчик, — историю я не очень люблю.

Ей было нечего ему дать, а вот сам он её будто слегка контролировал. Турандот пришлось подобраться, освежить память, подтянуться по теме — и оказалось, что это даже полезно.

Другие преподаватели этой участи не избежали. Щадился по какой-то никому не известной причине лишь математик Шнырев, пожилой и усталый, с которым Лапин не спорил, не демонстрировал превосходство, а просто прилежно учился.

Друг его, Марков, был совершенно другим, но легче от этого не было.

Этот читал беспорядочно. Шумный, он фонтанировал бесперебойно, а предмет Турандот будил в нём фантазии даже тогда, когда проходились скучнейшие для всех темы различных политик родимой страны.

— Интересно,— восклицал между датами съездов незатейливый Марков, — а оружие у них забирали на входе? Как вот, допустим, повернулась бы вся эта история, если бы в зале кого-нибудь шлёпнули? Троцкого, скажем...

— Марков, — стонала в ответ Турандот, — это новая тема. В среду будет проверочная.

Она нервно поправляла очки и слышала тихий диалог с 'камчатки':

— Если бы Троцкого завалили, к примеру, то Сталин лишился бы ценного оппонента, — растолковывал Лапин, — он бы, возможно, и не вырос в политика. Мы не имели бы личность. Стратегия исторического процесса предполагала, что...

— Завалили бы Сталина если, — ёрничал Марков, — то не было бы сталинизма...

— Да-да, завалили весь съезд,— злился Лапин. — Отсюда и пляшем — оружия не было. Давай потом.

Но паровоз так свистел, что не слышал стенаний раздавленных:

— Сталин учился у Троцкого, — шипел Марков, — я у Волкогонова читал, у обоих методы одинаковые. Ученик перерос учителя. Я бы стрельнул. Кто мог быть вместо них, как считаешь?

— Не учителя, а соперника, — не соглашался Лапин. — Ты бы и был.

— Да Сталин был темный семинарист по сравнению с Троцким, — горячился товарищ,— ученик!

Турандот оплывала внутри стеариновой свечкой, понимая, как напрасно она пересказывает учебник — историю Марков копает совсем по-другому, и одобренным школьной системой учебником вряд ли его проведешь.

В отношении этих двоих ей оставалось одно — защищать, ибо хорошим поведением парочка вовсе не отличалась.

Дрались оба жестоко и часто, а причины при этом были неясные.

'Умные же ребята, — недоумевала поначалу Турандот, — могут избегнуть любого конфликта. Зачем?'

* * *

Драки возникли в десятом, когда из непонятного длинного Маркова за короткое лето получился неожиданно складный молодой человек. Так внезапно, что в школе его не узнали. Хрупкий Лапин оказался пониже товарища больше, чем на полголовы, как и все е остальные ребята. Девочки дружно проснулись, заметив такую добычу: Марков раздался в плечах, оброс каштаново-глянцевой шевелюрой, налился спортивными мышцами. Дело было даже не в этом: от парня вдруг стала идти издевательски лакомая, наглая мужская уверенность, которой он, впрочем, не особо бравировал — оттого, что не знал. Весь этот набор разил безотказно любую нормальную девочку.

Даже Николаич, встретив его в коридоре, брякнул в учительской:

— Марков-то, а? Смерть бабам!

Турандот напряглась было, но дамских истерик, как ни пыталась, не выявила — мальчишки держались по-прежнему вместе, исправно отбывая учебный процесс, одноклассницы дефилировали на почтительном расстоянии. И вообще эта парочка редко задерживалась после уроков, уходя в свою, им одним интересную жизнь.

В классе их уважали — кто за затрещины, кто за единство, а кто и за счастливо списанные контрольные, спасённые тесты, исправленные ошибки в сочинениях — в этом никто не отказывал.

Так они и бродили по школе — выверенный генами родителей, балетных танцовщиков, Лапин и спортивно-расхлябанный Марков, единственный сын пищевого технолога Светланы Сергеевны, бодро тянувшей любимое чадо без мужа с момента, возможно, зачатия — отца его никто никогда не видел.

Будь Марков один, понимала Надежда Петровна, он бы плюнул на школу давно. Но имелся металлический Лапин, который терпеть не желал те моменты, когда друг в безысходности пытался хохмить у доски. Невозмутимый, как правило, Лапин начинал нервничать, ерзать, подсказывать — переживал.

— Я съем тебе мозг, если ты не поймешь,— услышала как-то Надежда Петровна разговор в коридоре, — фиг тебе с гаражом.

— Да нахрен мне алгебра эта, — брыкался товарищ, — у меня голова для неё мёртвая... Мне движок перебрать надо.

— Тело тоже тогда будет мёртвое,— обещал ему Лапин, — подождет твоя развалюха.

— Ты доста-ал, — ныл Марков.

— Не начинал даже.

'Как хорошо, — подумала Надежда Петровна, тактично сливаясь со школьным пейзажем и делая вид, будто не слышала мата,— присматривает за другом. Хоть какая-то польза есть'

А потом она разгадала и причину частых мальчишеских драк.

В тот вечер она поливала цветы, вяло влача подуставшее тело вдоль широких, заставленных геранями и фиалками подоконников — наступали каникулы, и цветы полагалось полить основательно. Школа застыла, было что-то порядка восьми; сторож, поднявшись к ней на третий этаж, проворчал уже дважды. Света она не включила, опасаясь, что найдет себе еще какое-нибудь занятие, и ее будет точно не выгнать до ночи.

А за окном, как всегда, оживленно .

— Да это же пидармоты из десятого Б, — донеслось до неё через открытую форточку. Турандот взволновалась, любопытствуя и заранее про себя возмущаясь : какие, однако, ругательства!

Людей было четверо — двоих она сразу узнала. Марков расслабленно подкидывал баскетбольный мяч, Лапин, чуть сзади, внимательно оценивал подошедших.

— Что, Дюк, — сказал долговязый, обвешанный модными нынче цепями у пояса, парень, — принцессу выгуливаешь?

— А ты — принца?— невозмутимо ответил тот. Было понятно, что сталкиваются они не впервые.

Второй подошедший презрительно сплюнул.

— Закрыл бы ты хавало, пидар,— сказал он. — Давно в бубен не получал?

— От тебя, вообще-то, ни разу, — парировал Дюк, — напомни-ка. Или сам мечтаешь?

Турандот за стеклом проклинала герани, занявшие весь подоконник, кляла она и стеклопакеты, такие широкие, что цветы проще скинуть — иначе окно не открыть.

— Нет проблем, ты, утырок, — сказал долговязый,— как ты его там называешь? Лапочкой?

Щас поправим табло твоей лапочке, чтоб до-о-олго отсасывать не смогла.

Парни заржали.

— Закройся, — быстро ответил Дюк, резко хватая его за плечо и суя отработанный сильный удар в сплетение. Задохнувшегося встретил коленом в лицо — долговязый взвыл, ухватился за нос, и зигзагами пошел в сторону.

'Почему же Лапин молчит, — метала на парты герани Надежда Петровна, — он же такой разумный и вежливый мальчик! Почему не вмешается?'

Тот действительно просто стоял — только руки достал из карманов широких, сползающих низко на бедра джинсов. Сине-белая куртка светила безмятежным пятном в наступающих сумерках — Лапин был совершенно спокоен и ни капли не возмущен.

Турандот, отчаявшись ставить герани, и предчувствуя что-то, отчаянно задребезжала стеклом:

— Разойдитесь, кому я сказала! — заорала она сквозь окно, но было поздно. Действие за окном было поставлено, не раз уже пройдено, и показано многим. Ребята не нервничали.

Марков приглядывал за выписывающим рваные круги долговязым, а Лапин, подобрав отброшенный другом оранжевый мяч, метким ударом впечатал его в челюсть второго.

Тот взвыл.

— Лапин моя фамилия, — сказал он, с хрустом пристраивая кулак в небритую челюсть, — Лапин, — добавил по печени точно и жестко.

Не ожидавший от хрупкого внешне парнишки этакой злобы, второй только и смог, что закрыться, но все равно пропускал удары.

Со стороны баскетбольной площадки уже шли, ускоряясь, люди.

— Лап, уходим, — схватил друга за куртку Марков, — гопота местная... Сваливаем!

Он с трудом оторвал от жертвы вошедшего в раж товарища и потащил за собой.

Надежда Петровна стояла, крепко обнявши большую герань, и переваривала обычную дворовую сцену.

' Как все дорого стало,— подумала она.— Даже за дружбу приходится драться...'

Додумывать замученным преподавательским мозгом непонятные диалоги или же просто предполагать что-нибудь необычное, Турандот не умела. Мысли её были принудительно свободны от всякой, наводящей тоску, информации. Она долила свою воду, расставила равнодушные к заботе горшки обратно на подоконник, и решила — раз все обошлось, то и думать об этом она не будет. И допрашивать эту пару друзей тоже.

Все-таки она не была Турандот в понимании Дюка. Скорее, Надеждой Петровной, которая инстинктивно приняла всё, как есть, не задавая неловких вопросов. Или сделала вид, оставшись в обычном веселом режиме, не изменив никому. За это одно можно быть благодарным.

Почему— почему...

Потому что, упав на диван в свободной от подросткового хлама квартире, Дюк привычно вытягивал ноги. О драке не думалось — полусидя, он наблюдал за часами, считавшими вечернее время. Но недолго.

Хозяин садился, клал ему руку на живот и спокойно спрашивал:

— Хочешь?

Не дожидаясь ответа, он тянул молнию джинсов, теплой ладонью скользил под тесные плавки, а лицом утыкался Дюку в плечо. Дышал в шею, делал чутко и ловко, настойчиво, нежно. Перехватывал уже налитое, высвобождая из вспотевшего плена, пальцами сопровождал кровоток, лакируя душистой прозрачной смолой набалдашник. Знал, как сжать, когда сделать оттяг, с легонькой болью, повыше, а потом по-спортивному, в темп. После всего — чуть помучить, до конца, не бросая.

Дюк запускал руку в его светлые волосы, придерживал голову, прижимая к себе, безмолвно просил — 'не смотри'. Задирал повыше футболку — чтобы не испачкать. Вспоминалось вдруг: 'Пидары'. Но как-то не трогало.

Сам он тоже не видел, обещая себе в какой уже раз — всё, последний. Но, начав задыхаться, всегда понимал, что отказаться от теплой и сдержанной нежности, от родного аромата пшеничных волос он уже никогда... черт... не сможет.