Я попытался сохранить лицо. Возмущенно я воскликнул:
— В чем дело?
Он даже не попросил закурить. Он сразу ударил — и я сразу упал.
Буду краток. Меня не просто побили — меня избили. И раздели. Когда я пришел в себя, я обнаружил, что с меня сняли мою любимую кожаную курточку, и джинсы, и даже кроссовки, мои шикарные адидасовские кроссовки, только два раза надетые. И я лежал в тесном заплеванном лифте ногами кверху, макушкой в пол, чувствуя себя, как боксерская груша после тренировки тяжеловеса, и двери лифта были закрыты.
То есть это потом я понял, что лежу в лифте. Вначале, едва очнувшись, я увидел над собой голые ноги в грязных белых носках. Некоторое время я смотрел на эти ноги и не мог понять, почему на этих ногах надеты мои носки, а если это мои ноги, то где мои джинсы, а если я разделся и лег спать, то почему мои ноги наверху, а не там, где им полагается быть, и почему так болит все мое тело, и почему мне так холодно? К тому же у меня не открывался один глаз. Я попытался сообразить, правый или левый, но тщетно. Тогда я решил вначале поставить себя на ноги.
Я горжусь тем, что смог это сделать. Без ложной скромности скажу — это был подвиг. В узком тесном пространстве, практически не владея конечностями, извиваясь всем телом, я выполнил поставленную задачу, и, не прошло и получаса, как я уже смотрел сверху вниз, как все нормальные люди, на свои ноги в грязных носках, и все еще не мог понять, что я делаю в этом лифте и где мои джинсы. Сохранять вертикальное положение без поддержки было трудно, и я прислонился к стенке, задев при этом панель с кнопками. Лифт поехал вверх, остановился, двери открылись. Я попытался выйти и выпал, потеряв равновесие.
Кажется, я опять потерял сознание на несколько секунд. Во всяком случае, я не помню, как падал, но помню, что лежал на чем-то мягком, теплом и упругом, и это что-то теплое и упругое пронзительно визжало.
Потом я почувствовал, что меня волокут куда-то, и скрипучий старушечий голос причитал что-то вроде: — Ой, да что же это, ой, да как же это!.. — и женский голос деловито командовал: — Быстро, включи аппарат, положите его в ванну, да с головой, и осторожнее, у него сломана ключица, осторожнее говорю, с головой, с головой погружайте!.. — и меня при этом куда-то несли, раздевали и окунали во что-то приятное, теплое, мокрое, и мое тело перестало болеть, я как бы растворился в этой жидкости и перестал существовать во плоти, превратившись целиком в идеальную, вернее, нематериальную, субстанцию. Во всяком случае, органы чувств у меня не действовали. Я ничего не видел, не слышал и не осязал. Мне даже подумалось, что, может быть, я уже умер, и это поэтому мне так хорошо.
Но я не умер.
Меня вытащили из ванны, завернули во что-то пушистое, отнесли куда-то и положили на что-то чрезвычайно мягкое и приятно-прохладное. И тело мое уже не болело.
И я отважился открыть, вернее, приоткрыть, единственный свой действующий глаз и посмотреть наконец, куда это я попал.
Я не собирался вскакивать и бежать домой. Не собирался я так же и задавать какие-либо вопросы. Ни на то, ни на другое у меня просто не было сил. Сил оставалось только на вульгарное любопытство. А я любопытен.
Итак, я приоткрыл глаз и решил, что-либо я брежу, либо сплю. Потому что только в кошмарном сне могло привидеться такое.
Судите сами: я лежал на старинной никелированной кровати с высокой спинкой, украшенной блестящими шишечками. На спинке (той, что в ногах кровати), свесив обутые в стоптанные валенки ножки, сидел некто лохматый, волосатый, похожий на обезьяну или на какого-нибудь другого зверька. Он был одет в длинную стеганую безрукавку и полосатые штаны, заправленные в валенки с латками на пятках. Сидел этот некто, по-старушечьи подперев кулачком острый подбородок. На подбородке шерсть была гуще и длиннее, чем на лице или на груди под расстегнутой безрукавкой. Некто время от времени вздыхал и ронял невнятные междометия и даже целые фразы типа: "Ой-ой-ой...", "Ох-хо-хо...", "Что же это будет...", "Горюшко мое...". Старушечьим голосом.
Рядом с лохматым-волосатым примостилась большая черная птица с желтым клювом. На клюве у нее было криво надето пенсне с черным шнурочком, какое рисуют на портретах Чехова. Глаза птицы были закрыты, как будто она спала.
Дальше, за спинкой кровати, я увидел открытую дверь, а в перспективе — тоже открытую дверь в другую комнату, вдоль стенок которой тянулись книжные полки, как в библиотеке.
Я чуть повернул голову и встретился взглядом с белым псом. Я не узнал его. Хотя мог бы — весьма запоминающийся экземпляр.
Пес посмотрел в мой полуоткрытый глаз и сказал приятным баритоном:
— Лада, он пришел в себя.
И я все понял. Это сон. Я сплю. Мне снится, что я попал в пятьдесят вторую квартиру. Ругательное наименование обитательниц этой квартиры "ведьмы" мое подсознание интерпретировало причудливым образом, заставив меня увидеть во сне говорящую собаку, птицу в пенсне и лохматое существо.
И мне стало интересно.
Я пошире открыл оба глаза — к моему удивлению, совершенно безболезненно. Ах, да, я ведь сплю!
Явилась Лада, одетая в белую ночную рубашку. Тонко запахло фиалками.
Она спросила: — Ну, и как мы себя чувствуем? — так спрашивает вызванный на дом терапевт. Голосок у нее был нежный и мелодичный, словно звон серебряных колокольчиков. Ничего похожего на прежний ее писк.
Мне захотелось запеть. Или прыгнуть с телебашни. Или сразиться с двумя десятками львов. Да вы сами знаете, как нечто распирает изнутри, когда красивая женщина посмотрит на вас ласково.
Я не запел, я только приподнялся на кровати и открыл рот, чтобы произнести что-нибудь чрезвычайно умное, но она остановила меня: — Лежите, лежите, вам нельзя садиться, — и положила свою ручку мне на грудь.
Я послушно улегся. Она не отняла руки, и я готов был лежать так долгие часы, даже месяцы. Что за приятный сон привиделся мне! Неужели когда-нибудь придется проснуться?
— Я его знаю, — сказал пес приятным своим баритоном. — Он из соседней парадной.
Лада кивнула, и, не отнимая руки, другою взяла меня за запястье. Я готов был замурлыкать от удовольствия.
Она сосредоточилась на несколько секунд (ни дать, ни взять, девочка, играющая в доктора), потом осторожно положила мою руку на постель и сказала:
— Пока сделать ничего нельзя. Восстановление займет двадцать часов тридцать четыре минуты и восемнадцать секунд. Так что придется отложить до завтра. Сейчас он должен уснуть на четырнадцать, нет, на тринадцать часов сорок девять минут. Потом — Ворон, проследишь, — ему нужно будет встать, принять ванну, поесть и снова лечь. Я напишу тебе, Домовушка, чем его покормить, и какой концентрации сделать воду.
— Ты, Ладушка, мне лучше скажи, я так запомню, — сказал лохматый некто, — память у меня хорошая.
— Домовушка, как тебе не стыдно, ты ленишься! — укоризненно произнесла Лада. — Три слова всего! Нельзя же быть таким безграмотным!
— Читаю я, читаю, каждый день программу телевизорную читаю! — пронзительно завопил лохматый. — А намедни целых четыре строчки прочитал из книжки! Вот даже Пса спроси!
Пес кивнул своей большой лобастой головой.
Лада убрала свою руку с моей груди и встала.
Я хотел запротестовать, попросить ее не уходить, или сообщить ей, какая она красавица, или сказать что-нибудь умное, комплимент какой-нибудь отвесить, что ли, но Лада предупредила меня: — Спать, спать! — и погладила по голове.
Черная птица в пенсне, до тех пор сидевшая молча, будто дремала, встрепенулась и, взлетев со спинки кровати, понеслась на меня, хрипло каркая:
— Спать! Спать! Спать!
И я заснул.
Проснулся я от того, что солнечные лучи били мне прямо в лицо. В первый момент я не мог сообразить, где нахожусь — незнакомая комната, незнакомая антикварная мебель; солнечные лучи отражались в зеркале большого зеркального шкафа, старинное глубокое кресло стояло рядом с изголовьем кровати, и сама кровать — образца тридцатых годов, с шишечками, и столик под бархатной вишневого цвета скатертью, а над столиком — часы-ходики. На верхнем резном украшении часов сидела большая черная птица, похожая на галку. Птица дремала, засунув голову под крыло.
Когда я увидел эту птицу, я вспомнил все: и троих ночных грабителей, и лифт, и свой кошмарный сон. То есть не все было сном. Птица оказалась реальностью.
Я пошевелил руками и ногами и с удивлением обнаружил, что все мои конечности целы. Более того — ничего не болело.
Я откинул толстое одеяло, которым был укрыт — такие одеяла, сшитые из множества разноцветных лоскутков, я прежде видел только в кино, — и тут же укрылся снова. Потому что в постели я лежал совершенно голый. Я еще раз внимательно оглядел комнату. Ничего даже отдаленно напоминавшего одежду — какую-нибудь, все равно, какую, — я не заметил. Зато я заметил, что птица на часах проснулась и очень внимательно наблюдает за мной. Пенсне на ее клюве не было.
— Что смотришь, птица Феникс? — сказал я. Я был зол и озабочен, испытывая острую необходимость посетить место общего пользования. Но не мог же я выйти из комнаты в чем мать родила.
— Санузел спр-р-рава по кор-р-ридору! — заорала вдруг птица, — Р-р-раздельный, р-р-раздельный!
От неожиданности я вздрогнул.
— Цыц, ворона! — шикнул я на нее.
— В*р-рон, не вор-рона, — каркнула птица даже как будто немного обижено. Или мне это показалось? Впрочем, я не особо удивился. Что я, птиц говорящих не видел, что ли? Не вор*н, конечно, попугаев, ну да это все равно. Птица — она птица и есть, что в разноцветных перьях, что в черных. Мозгов у нее — кот наплакал, да и те облегченного образца. Чтоб в полете легче было. Так что говорит она, не думая. И уж конечно, не обижается.
В то же время физиологические потребности организма все настойчивее заявляли о себе. Завернувшись кое-как в одеяло, я подошел к шкафу, надеясь найти свое белье. Ворона сорвалась с места и полетела прямо на меня, изрыгая из широко распахнутого клюва злобное карканье. Я испуганно попятился. Чертова птица успокоилась, присела на спинку кровати и неожиданно миролюбиво сказала:
— Не будь дураком. В шкаф лазить нельзя. Сказано: санузел направо по коридору. Пойди, пописай, прими ванну, как примерный...
Я — к стыду своему — настолько растерялся, что снизошел до объяснений:
— Я же голый!
— В ванной найдешь халат. А вообще можешь не стесняться. Здесь все свои. А Лада на работе.
Что делать? Обстоятельства бывают сильнее нас. Я поспешил выполнить совет птицы. Тем более что мой организм не оставлял уже мне времени отступить с достоинством.
В ванной комнате действительно висел на крючке махровый халат. А еще я нашел там ванну, полную — нет, не воды, а чего-то, напоминавшего воду. То есть это была жидкость без цвета, запаха и вкуса, абсолютно прозрачная — и все же, погрузившись в нее, я испытал странное чувство. Как будто я купаюсь в шампанском. Понимаете ли, эта жидкость пузырилась, как шампанское, но без пены, и пощипывала, покалывала кожу; и когда я вылез из ванны, я ощущал себя свеженьким, как только что испеченный хлебчик. Или как новорожденный младенчик — если такое сравнение вам больше по душе.
И что было самое странное — на моем теле не было ни одного синяка.
А во рту были целы все зубы — даже на месте был удаленный в поликлинике правый клык.
Я уже устал удивляться. И решил, что, наверное, мне только приснилось, что я проснулся. А на самом деле я еще сплю, и пребываю в продолжении предыдущего сна, того, где была говорящая собака и некто лохматый и волосатый. Или, может быть, я уже умер? Но нет, для мертвого я чувствовал себя слишком хорошо. И был слишком голоден.
Я вытерся пушистым полотенцем, натянул халат — халат был явно женский, и потому маловат и коротковат, — и отправился производить рекогносцировку местности.
Первым обследованным мной помещением был кабинет. То есть та комната, в которой вдоль стен тянулись книжные полки, а у окна стоял письменный стол с пишущей машинкой "Украина". Еще на столе имелось сооружение вроде пюпитра, на котором лежала толстая книга, раскрытая посредине. Я полюбопытствовал — по-моему, я уже упоминал о своем чрезмерном любопытстве, — и опять удивился, несмотря на прежнее твердое свое решение ничему в этом странном сне не удивляться. Книга эта оказалась собранием сказок братьев Гримм, с картинками. А я готов был голову дать на отсечение, что кто бы ни был хозяин (хозяйка) этого кабинета, он (она) — серьезный исследователь. Такой солидностью веяло от длинных рядов книжных полок, от пишущей машинки, от деревянного стаканчика с остро заточенными карандашами, стоящего на столе. Впрочем, присмотревшись к книгам на полках, я обнаружил, что почти все эти книги — сказки, народные или литературные. Кроме того, я заметил на полках справочники по физике и математике, несколько учебников для старших классов средней школы, несколько философских сочинений — "Критика чистого разума", например, или даже пресловутый "Материализм и эмпириокритицизм".
Но когда я потянулся взять с книжной полки томик Толкиена, меня остановило сердитое восклицание:
— А ну не трожь!
Я обернулся. Опять эта птица — она сидела на двери сверху, как на насесте, и буравила меня взглядом своих желтых глаз.
— Положи книжку на место.
Я повиновался.
— Принял ванну?
Я кивнул.
— Тогда быстренько марш в кухню, поешь — и в постель. И никуда больше не суй свой длинный нос, понял? Неужели мама не научила тебя простейшим правилам приличия?
Крыть было, как говорится, нечем. Я повиновался.
Коридор — паркет, зеркала по стенам самых разных размеров, конфигураций и стилей, — сверкал, сиял и искрился. При этом пол не уступал в блеске зеркалам — в половицы можно было глядеться, так он был натерт. Глаза болели от всего этого великолепия.
В уголочке на малюсеньком столике скромненько пристроился телефонный аппарат.
— Можно позвонить? — обратился я к птице, — а то дома волнуются.
— Нельзя, — сказала, как отрезала, птица.
Я уже было подумал, что хватит мне трусить, что надоело, когда мной командуют, и что справиться с этой вороной, в смысле свернуть ей шею, я смогу одной левой, но тут из кухни появилось подкрепление. То есть откуда-то сбоку — это потом я понял, что из кухни, — вышел белый пес. Он медленно и как будто лениво помахивал хвостом. Говорят, когда собака машет хвостом, она настроена дружелюбно. Не знаю. Во всяком случае, вид этого пса ничего хорошего мне не обещал.
Пес постоял, посмотрел на меня, потом улегся поперек коридора и зевнул во всю пасть. Проделал он это старательно, показав все свои белые острые зубы. Зубы внушали уважение. Я передумал звонить.
В коридоре была еще одна дверь, но пес внимательно посмотрел на меня, и я не стал ее открывать.
Кухня, куда я проследовал, сопровождаемый пристальными взглядами пса, а также этой самой надоедливой птицы, была выдержана в стиле "русская деревня".
Лавки вместо стандартных табуреток; стол; открытые, без стекол, полки, уставленные керамической посудой; большой сундук — или это был ларь? — в углу. Мебель простого неполированного дерева. Пол, правда, паркетный, но паркет был старательно прикрыт пестрым полосатым ковриком. Такие же коврики, только маленькие, лежали на лавках и на сундуке. На стенах и под потолком висели пучки сухих трав, косицы лука и чеснока, ожерелья красного острого перца и сушеных грибов.
