Трудное решение

По-прежнему не представляясь, расселись за столом. Михаил Аркадьевич достал из кармана и положил под левую руку небольшой блокнот, открыл, приготовил ручку. Все, включая Андрея, предпочли этого не заметить. Выпили по глотку чая. И Андрей решил начать. И с самого важного, чтобы без намёков и недомолвок.

— Позвольте представится, — он улыбнулся, и лицо его на мгновение стало беззащитно мальчишеским. Но тут же мальчишка исчез, и на присутствующих смотрел опытный, много повидавший и переживший мужчина. — Андрей Мороз. Лагерник. Вот мой номер.

Он расстегнул манжету на левом рукаве, сдвинул его к локтю и выложил на стол левую руку запястьем вверх. На очень белой коже ряд из десяти синих цифр.

— Расшифровать?

Предложение было настолько неожиданным, что все растерялись. Первой пришла в себя Валерия Леонтьевна.

— Так это не просто номер? — внешне спокойно спросила она.

— Нет, — мотнул головой Андрей. — Первые две цифры — это год осуждения. Дальше три — статья по Большому Имперскому Кодексу. Потом две — пояснения к статье. И уже три последних — регистрационная карточка по реестру СБ.

Андрей обвёл взглядом их растерянные изумлённые лица и опять стал мальчишкой.

— Так что, это не проверка? Вы в самом деле ни... — он проглотил ругательство.

— Очень интересно, — улыбнулся Михаил Аркадьевич. — спасибо, Андрей.

— Да на здоровье, — пожал плечами Андрей. — Мне не жалко. А как мне к вам обращаться?

— Я Михаил Аркадьевич, — он вдруг достал и вручил Андрею визитку. — Это для срочной связи.

— По пустякам не беспокоить, — понимающе кивнул Андрей, принимая визитку и пряча её в нагрудный карман рубашки.

— Валерия Леонтьевна, — она улыбнулась вежливой, но несколько отстранённой улыбкой.

— Очень приятно, — склонил голову Андрей, не слишком пряча улыбку.

И обводя взглядом присутствующих, перечислил:

— Михаил Аркадьевич, Мария Петровна, Валерия Леонтьевна, — остановил взгляд на Бурлакове и с вопросительной интонацией: — Игорь Александрович?

— Здесь и сейчас да, — твёрдо ответил Бурлаков.

— Принято, — кивнул Андрей, застёгивая манжету и опуская рукав.

Итак, кликух ему не назвали, что понятно и даже разумно. Как он для них только Андрей, так и они ему... Но получается, что с лагерями та же история, что и с питомниками и вообще с рабством, как говорил Эркин. Слышали кое-что от кое-кого, но ничего не знают и совсем не понимают.

Возникла пауза, заполненная чаем.

— Ваша статья? — спросила Валерия Леонтьевна.

— Враг Империи, — с лёгкой насмешкой ответил Андрей. — Дополнение с уточнением: член семьи, сопротивление. Врага давали с двенадцати лет. Так что я с самого начала шёл как пол. Вы, верно, не знаете, так вот. Все зэки делились на три группы, — он начал смешивать русские и английские слова. — Кримы. Это уголовники, набравшие сроков на пожизненное. Полы. Политические. В основном, враги Империи, дополнений там много, с уточнениями. И присы. Пленные. У них у всех одна статья: Враг Империи, вооружённое сопротивление.

Он старался говорить спокойно, "учительским" тоном, но руки сжались в кулаки, а лицо стало напряжённо злым. И ничего мальчишеского. Битый, ломаный, заряженный ненавистью и холодной жестокостью блатарь.

Михаил Аркадьевич кивнул своим мыслям. Остальные сидели неподвижно с каменными лицами.

— Так что вас встревожило, Андрей? — нарушила молчание Валерия Леонтьевна.

Андрей выдохнул сквозь стиснутые зубы, повёл плечом, будто проверяя, насколько у него свободны руки, и заставил себя улыбнуться.

— Да как-то всё сразу. Тут много намешалось. Расслабился я, решил, что забор в Атланте, — понимающие кивки остальных, — все мои хвосты обрезал. Ну и... А тут Эркин в Царьград поехал, я и заночевал у него. Ну, чтоб Женька с Алиской одни не оставались. Алиска уже спит, сидим с Женькой на кухне, чай пьём. И я спросил её, при Эркине бы не рискнул, о её родителях. И она, — Андрей как-то удивлённо оглядел сидящих за столом, — просто так, спокойно мне, что её родителей Белая Смерть убила.

— Что?!

Одновременный выдох четырёх человек.

— Ну да, — кивнул Андрей. — Я даже не поверил сначала. Решил оговорка там... А оказалось, — он как-то смущённо улыбнулся. — Оказалось, что она нашего поля ягода, и у неё отец в Сопротивлении был. Ну и... Она девчонкой была, и удалось её в школу-интернат какой-то запихнуть, а потом ей соседка о матери написала, что и ту... — он сглотнул, справляясь с собой.

— Как фамилия Жени? — спросил Михаил Аркадьевич.

Андрей растерялся.

— Ну, она Мороз. А раньше... я не спрашивал.

— Ну, это поправимо, — скал Бурлаков. — И...

Андрей кивнул.

— Да. Там, — он повёл головой, указывая куда-то за стену, — говорили, что СБ липкая и, если прицепится, то не отпускает, пока всю семью не изничтожит. Так что Женька и Алиска у них, в их, — злая усмешка, — ориентировках наверняка числится. А с ними и Эркин. А там и я. А у меня... своя карточка в их реестре. И они, — он судорожно дёрнул кадыком, явно глотая ругательства, — и они знают, что я в расстрелы выжил.

— Почему вы так решили? — спокойно спросил Михаил Аркадьевич.

— А в Джексонвилле, в Хэллоуин, — новые непроизнесённые ругательства, — они прицельно на меня вышли. Это я лопухнулся, думал, что сам по себе бегаю...

— Если можно, подробнее, — мягко попросил Михаил Аркадьевич. — Весь день по минутам.

— По минутам не получится, — покачал головой Андрей. — Я не Эркин, это он умеет рассказывать так, будто сам там побывал, а я... Ладно, как получится. Если в сторону начну уходить, — он заставил себя улыбнуться и даже подмигнуть сразу всем, — вы же поправите. Ну, поехали. Началось-то ещё чуть ли не весной, но мы не трепыхнулись вовремя. Только осенью стало сильно прижимать. Я съездил, оформил себе русские корочки и подал заявление на выезд. Что угнали ребёнком, толком ничего не помню. Я тогда и, правда, не помнил, — быстрый взгляд на Бурлакова, — ты, тьфу, вы на Эркина не держите, он знал только то, что я ему успел сказать, а ни имени, ни фамилии, — новая усмешка, — довоенных я не помнил. Оформился как Андрей Федорович Мороз сто первого года рождения.

— В каком городе оформляли? В Джексонвилле? — спросила Валерия Леонтьевна.

— Не поймали, — ухмыльнулся Андрей. — В Джексонвилле комендатуры не было. А то бы всё бы по-другому пошло. В Диртауне. Хотя нет, через Диртаун я уже уезжал, а оформлялся... чёрт, не помню, я туда и оттуда на товарняке на крыше... Ладно, неважно?

— Неважно, — кивнул Михаил Аркадьевич.

— Ну, вот, Хэллоуин. Значит, в ночь на тридцать первое они, свора, СБ, Белая Смерть, как хотите называйте, но это сейчас понимаю, а тогда... свора. В форме. Чёрная, с ремнями, без погон, но с нашивками и шевронами, — понимающие кивки слушателей. — Начала по домам ходить, по своим спискам, с проверками, — злая ухмылка, — соответствия содержания домашних рабов имперским правилам и законам... Меня немного побили, велели пересмотреть своё поведение. Фраза хорошая прозвучала, что с торгов продавать меня неудобно, но возможны варианты. Но не ломали и не искали ничего. У меня выгородка была, каморка за фанеркой, ну и... Ушли, хозяйка, старуха в обмороке, а я на рынок к своим. А там... — Андрей перевёл дыхание, тряхнул головой. — Никто ничего и что делать, куда бежать, и Овраг уже считай у ног. — Он остановился, оглядел молча слушающих его, — Что такое, — и по-английски, — ravin, знаете? Можно ещё рвом расстрельным назвать, но для рабов это Овраг. И тут, чмырь в форме забегал, торговцам листовки раздаёт. Я куртку с шапкой, а уже холодно, я не в джинсовке, в рабском ходил, Эркину отдал, сбегал, ухватил одну, принёс, — одновременно злая и торжествующая улыбка, — прокололся. Прочитал вслух. Я ж до того твёрдо держал, что совсем малограмотный, только в комендатуре, когда корочки оформлял, там да, сразу по-русски писал, а тут... Ну и объяснил, что такое ликвидация с утилизацией, а про торги и сортировки все лучше меня знали. Ну и... и тут свора на нас с палками и плетьми, что марш на торги, скоты. А нет, пропустил. Мы ещё стояли, чухались, когда один чмырь припёрся и Эркина нанял мешок с картошкой отнести. Приспичило гаду. Да, Эркин побитый пришёл, только и сказал, что обошлось его мордой и побитой посудой. Нет, путаюсь я. Извините, пойду умоюсь.

Он резко встал, оттолкнув стол и уронив стул, и вышел. Сидевшие за столом молча переглянулись и кивнули друг другу.

Через несколько минут Андрей вернулся с влажным лицом и каплями вода на кудрях надо лбом. Поставил стул и сел на своё место. Виновато улыбнулся.

— Извините, сорвался. Так если по порядку, Эркин вернулся, ну, с подёнки этой и сказал, что город оцеплен и кварталы перекрыты.

— Ему за подноску мешка заплатили? — задумчиво спросила Мария Петровна.

Андрей удивлённо посмотрел на неё.

— Нет, конечно, его не для этого звали. Говорить он не хочет, только обмолвился, что под дулом его держал, но не выстрелил. А детально? Ну, это у Эркина спрашивайте. Захочет — расскажет, а нет... — Андрей пожал плечами. — Ну, так нет. Вернулся живым, без дырок и с информацией. И вот тут свора на нас. И мы на прорыв. С большой кровью, — злая усмешка, — и нашей, и ихней пробились. По раненым, по трупам шли. Но вышли. И решили по пятеро в Цветной и там уже стоять насмерть. Всё равно в Овраг, ну так сколько сможем, столько с собой туда заберём. И тут, Эркин, — Андрей потёр себе горло, судорожно сглотнул, — и сказал мне. Что как брата просит. Сходить к нему домой, забрать Алиску и Женьку, увести их в Цветной. К нашим. Ключи мне отдал. Я шапку в карман, чтоб светлоголовым быть, и побежал. Что с Эркином и с остальными потом было... это уже не ко мне. Честно, не видел, не знаю. Дальше только моё.

Он повертел свою чашку, залпом выпил давно остывший чай. И выдохнул, как после водки.

— Добежал я до Эркина, там всё тихо было. Вошёл. Чисто, убрано, будто ночью ничего и не было. И Алиска. Одна. Сказала, что ночью приходили. Эрика, она так Эркина называет, били, на маму кричали. И мне медвежонка, тряпичного, Женька ей пошила, показывает. Что один из... этих его ногой подбросил и на нож поймал, взрезал. И спрашивает, было ли больно медведю, он же неживой, неживому не больно, — Андрей снова потёр горло. — Я ж сразу наш обыск вспомнил, как у Милочки так же медведя вспороли, рыжего большого. Что у них за ненависть к медведям?

Андрей как-то по-детски недоумённо оглядел сидевших за столом. Бурлаков сидел с каменным лицом, закрыв глаза. Михаил Аркадьевич покрывал лист блокнота спиралями и завитушками. Мария Петровна и Валерия Леонтьевна с застывшими лицами смотрели куда-то в пустоту.

Андрей сглотнул и продолжил:

— Ну, пока я думал, вести Алису сразу к Эркину или сначала за Женькой бежать в её контору, — он усмехнулся и покрутил головой. — Ох, и вляпался бы я. Но тут под окном забазарил. Двое, по голосам молодой, шестёрка борзая, и постарше, вроде сержанта при нём, — Андрей перешёл на английский, — что назначенных к ликвидации изымают, а раз ни индейца, ни бабы нет, то за ублюдком они на обратном пути зайдут, — и снова по-русски, — а сука эта старая, соседка Женькина им про, — и опять английский, — вознаграждение за сотрудничество. Но я её дверь запомнил. Ну, когда эти убрались, я сбоку выглянул, видел, какая дверь захлопнулась. Да... — он резким выдохом оборвал себя, выругался, длинной конструкцией переходя с английского на русский, и продолжил: — ну, я быстренько Алиску одел, документы и деньги забрал...

— Вы знали, где они лежат? — перебила его Мария Петровна.

Андрей усмехнулся.

— Нет, кто бы мне сказал. Но вот был там... в бараке, — он всё-таки избегал слова "лагерь", — такой... Гунявый. Сволочь, конечно, крим крутой, но баб он знал и понимал, как никто. И охмурёж, и использование, и учить любил. А я уши развешивал и, — циничная ухмылка, — учился. Так что, всё сразу нашёл. Вот про фотки я не знал, их не искал, вот и остались. Но это, может, и к лучшему. Ну и пошли мы потихоньку. А тут уже и стрельба, и дым от пожаров. Я Алиску на руки взял и побежал. И услышал. На хвост ко мне сели. Ну, с таким грузом, — Андрей виновато повёл плечами. — Я и решил. Деньги и документы Алиске в карман засунул, показал, что дальше прямо и прямо, а если что, то под кустами пересидеть. А сам вскочил, ойкнул погромче, чтоб на себя переключить, и в другую сторону рванул. Они за мной. Я-то, дурак, посчитал их дураками, что повелись, а это они меня повели. На Алиску у них, видно, тогда ориентировки не было. Но как она, — он растерянно обвёл сидевших взглядом, — она ж не малолетка, малявка, пять лет, со двора ни разу в одиночку не выходила, как она дошла?! Чего по дороге нагляделась?! Во что угодно поверишь. Не знаю, и спрашивать боюсь. Эркин если узнает, что я Алиску о Хэллоуине расспрашивал, он мне голову оторвёт.

Андрей покачал головой, вдохну, выдохнул и продолжил:

— Ну, бегал я, петлял. Не отстают, гады. И опять же я, дурак, не понял, что это не они догнать не могут, а я не могу убежать, что дистанцию держат, не преследуют, а гонят. Заскочил в какой-то то ли склад, то ли... — Андрей крепко выругался.

Он уже не следил за языком, смешивая английские и русские слова, сплёвывая ругань и не считаясь со слушателями. Но те молча слушали, не перебивая и никак не показывая своего отношения к сказанному.

— Думал, пересижу, а сунутся, отобьюсь. А они... не сунулись, ждали... Опять же, дурак, не подумал, Меня ждали, знали, что мне не выйти... А я вижу, темнеет. А там Алиска одна. И решил на прорыв. Прорвался, всех положил. Честно! И тут как щелчок за спиной. Я и обернулся. И... — он на мгновение задохнулся, заново переживая самый страшный, как понимал теперь, момент в своей жизни. — И как облако. Зеленоватое. Я и вдохнул. И вырубился. Всё!

Он опять резко встал и, уже не извиняясь и не объясняя, ушёл в ванную.

Мария Петровна встала и занялась столом. Чай у всех давно остыл нетронутым. Она унесла чашки на кухню, ополоснула, заново долила чайник, поставила на огонь. Валерия Леонтьевна пришла ей помочь. Михаил Аркадьевич и Бурлаков молча сидели за столом.

Вернулся из ванной Андрей, опять с влажным лицом и каплями воды на кудрях. Оглядел пустой стол, хмыкнул и посмотрел на Михаила Аркадьевича.

— Про облако можно подробнее? — почти просящим тоном спросил тот.

Андрей кивнул.

— Да, это в ту же колоду. Сообразил-то я потом, когда из... — он запнулся, подбирая слово, — из темноты, скажем так, выходить начал. Ну, и лежал как дохлый с закрытыми глазами и слушал, что надо мно сволочи говорят. Да и вспомнил. Я ещё там, — он опять взмахом головы показал куда-то за стену, — слышал, что есть у СБ такой спецотдел со спецоружием. И есть газ, нервнопаралитический. Крышу сносит напрочь. Неделю не меньше трупом валяешься, а потом всё можешь, но ни хрена не помнишь. Ни кто ты, ни какой ты. Что раньше умел, то и умеешь, и как заводная кукла по приказу делаешь.

Понимающий кивок Михаила Аркадьевича, напряжённое лицо Бурлакова, бесшумные умелые движения Марии Петровны и Валерии Леонтьевны, накрывающих заново на стол. Андрей уже совсем успокоился. Эту часть воспоминаний он мысленно отработал, понимая, что обойтись как с Эркином кратким: "Не спрашивай", — не получится, и эта информация действительно нужна и полезна, чтобы кто другой не попался и не вляпался в такое же.