Гичи Ване в Загорье

— Вы, шестеро, — Первый коротким властным жестом обвёл их, объединяя. — У Макарьевны работали или работали? Мороз, — теперь он в упор смотрел на Эркина. — Разницу знаешь? Ты за старшего там встал.

— Знаю, — кивнул Эркин и таким же твёрдым, исключающим сомнения тоном: — Помочью работали.

Колька, Андрей, Перо Орла, Двукрылый и Маленький Филин молча кивнули, подтверждая слова Эркина.

— О найме разговор был?

— Нет.

— Макарьевна после работы чая вам или чего налила? Может, пирогов дала?

Все шестеро молча мотнули головами.

— Собрали инструмент свой и ушли, так?

Кивки согласия.

Первый повернулся к двоим, державшим Сеньчина, стоящего по-прежнему с опущенной головой.

— Что ж ты, гнида, слизняк болотный, вонь на парней пустил, что они по найму работали, что ты, сволочь, их нанял, да ещё со старухи деньги взял. Она ж тебе поверила и не покормила помощников, как отродясь от веку положено.

— Деньги Макарьевне я отдал, — глухо сказал Сеньчин.

Один из бородачей хохотнул, другой осуждающе покачал головой.

— После того, как тебе морду набили, — кивнул Первый. — И отец твой на коленях перед кругом стоял, прошения за тебя, позорника, просил! Парней обгадил, старуху в позор вогнал, мало того, что себя, ты ж и семью, и род свой, да всё племя опозорил!

В классе прежняя напряжённая тишина.

Первый перевёл дыхание, означая, что следствие закончено и теперь уже пойдёт приговор.

— За обиду парням каждому по десятке. Выкладывай.

Сеньчин поднял голову, и все увидели, что лицо у него опухло, в кровь разбиты губы, сломан нос и оба глаза в больших чёрно-фиолетовых синяках.

Понимающе кивнул Тим. Покачал головой Большое Крыло. Плотно сжали губы, скрывая улыбки, индейцы из его бригады.

— Не торопясь, били, — камерным шёпотом высказался Андрей.

Сидевшие рядом Колька и Эркин услышали и кивнули. Эркин под столом слегка пнул Андрея, чтобы тот молчал.

Бородачи отпустили Сеньчина, и тот, вытащив из кармана смятые купюры, пошёл вдоль столов, кладя перед каждым по десятирублёвке и еде слышно приговаривая:

— Простите меня... Бес попутал...

— С бесом этим тоже поговорим, — пообещал Первый. — А с тобой ещё в ветеранском комитете решать будем, чтоб войско своё, десантуру, не позорил. Пшёл вон. Рядом с тобой и стоять теперь зазорно.

Сеньчин, понурившись, побрёл к выходу, вышел, бесшумно без хлопка закрыв за собой дверь.

Снова пауза и сменился, стал мягче голос.

— Так, парни. Деньги забирайте. Круг так решил. Макарьевна прощения просит, не со зла это вышло, по чужому обману. Просит вас завтра о полдень на чай с пирогами. Чтоб всё по закону-обычаю было.

Эркин, а за ним остальные кивнули, пряча в карманы и кошельки купюры.

— Так, — теперь Первый смотрел на троих индейцев, сидевших у окна. — Из отпуска придёте за полчаса до смены, будем вас в другую бригаду переводить.

И, не дожидаясь их ответа, Первый быстро глянул в дальний угол, улыбнулся Тиму.

— Тебе, Дмитрич, отдельное спасибо с поклоном. Авдей-то теперь не безногий, хоть до больницы, хоть до рынка сам доберётся. А там и извозом помаленьку заработает детишкам на молочишко, всё поболе пенсии инвалидской.

Тим кивнул и уточнил:

— Осмотр и регистрацию в милиции всё равно надо сделать.

— Не твоя печаль, — отмахнулся Первый. — Сделаем, не впервой.

И вдруг резко повернулся к стоящим у окна Громовому Камню, Большому Крылу и Красному Облаку. Требовательный взгляд в упор на Большое Крыло.

— Тебя не знаю. Ты кто?

— Я Гичи Вапе, Большое Крыло. Вхожу в Совет Союза Племён, — очень спокойно ответил по-русски Большое Крыло. — Это мой заместитель.

— Власть индейская, значит, — кивнул Первый. — Воевал? Где? Чем командовал?

— Воевал. В пехоте. Комбат.

— Понятно. Завтра после полдня приходи, обговорим. Дело есть. Мой младший у переезда встретит, проводит.

И поворот к Громовому Камню, и совсем другие и тон, и говор.

— Спасибо тебе, учитель. Наладил мальца. Ты уж извини, что урок тебе попортили, но сам видишь, нельзя было откладывать, — и подмигнул. — Паровозы надо давить, пока они чайники. — И уже всем: — Доброго всем здоровья и в делах удачи. Саныч, забирай Кольку, парням учиться надо, а он ля-ля разводит.

Кольк, шептавшийся с Андреем и Эркином, встал и улыбнулся.

— До завтра, парни. У переезда в полдень.

Бородачи, так и промолчавшие всё время, и Саныч попрощались кивками, и все пятеро ушли.

Наступила оглушительная тишина. Алиса тихонько вылезла из-под стола и села между Эркином и Андреем, чинно сложив руки на столешнице.

Все "переваривали" совершившееся на их глазах и опрокидывающее все их знания и представления.

— И что это было? — растерянно спросила Красное Облако.

Спросила на шауни, но ответил ей Андрей по-русски.

— Суд чести за дискредитацию своего народа, — и обращаясь к Громовому Камню, уже на шауни: — Извини, кутойс, я знаю, что надо отвечать на том языке, на котором к тебе обращаются, но я не знаю, как будет на шауни, — и по-русски: — дискредитация.

— Поговорим об этом в следующую субботу, — спокойно сказал Громовой Камень.

Прозвенел звонок с урока. И сразу встал Тим.

— Прошу меня извинить, но я должен идти. Я в понедельник уезжаю в командировку, — и на шауни: — Я не знаю, успею ли вернуться к субботе.

Книги и тетради в офицерской сумке, чёрная кожаная куртка накинута на плечи, улыбка.

— Вы остаётесь, я ухожу.

И уже у двери вместе с вежливым наклоном головы щелчок каблуками.

— Пойдём и мы, — Андрей сложил тетради и книги в аккуратную стопку, убрал в портфель и перешёл на шауни, — Вам со своей властью надо поговорить, а это лучше без нас.

Эркин уже сложил и убрал в свой портфель своё разложенное на столе в начале урока хозяйство, забрал, перегнувшись, с заднего стола свою джинсовую куртку и сумку с вещами Алисы — сегодня из-за неработающего гардероба всё пришлось держать в классе — и встал, держа Алису за руку.

— До завтра, — обратился он к троим у окна на шауни. — В полдень у переезда.

Те кивнули.

Попрощаться ритуальной фразой Морозы не успели. Ну, не смог Одинокий Волк не сорваться.

— Ну и убирайтесь, асфальтовые! Без вас дышать легче! — сопроводив это руганью.

— Эх, — остановился в дверях Андрей и, перейдя на русский: — Женщина здесь и ребёнок, а то бы я сказал тебе, кто ты есть и куда тебе идти.

— Андрей, — укоризненно покачал головой Эркин, и на шауни: — Не трогай, вонять не будет.

Заводские дружно заржали: эту фразу они во время работы у Макарьевны разучили на трёх языках. Ну, и ещё тоже другие всякие. Ну раз такого в программе нет, то надо как-то самим устраиваться. Андрей это ещё так смешно обозвал: "Взаимообогащение культур". Сразу и не выговоришь, над этим тоже поржали.

— Ты...! — вскочил на ноги Одинокий Волк, — ты, асфальтовый...!

Но тут Алиса, выдернув ладошку из руки Эркина, шагнула вперёд. И выпрямилась, гордо вскинув голову.

— Да, — крикнула она на шауни. — Мы асфальтовые, это наше племя! А ты..., — ткнула она средним пальцем в сторону Одинокого Волка, — ты...!

Последовала длинная фраза на шауни, от которой густо покраснела Красное Облако, покрутили головами заводские, уткнулся лицом в стол, скрывая смех, Медвежонок.

— Алиса, — потрясённо спросил Громовой Камень. — Это у тебя откуда?

— А он, — Алиса снова указала на Одинокого Волка средним пальцем и перешла на русский, — он, когда работает, и не такое говорит, а наши мальчишки за забором слушают, запоминают и нам пересказывают. У нас весь класс это знает. Вот!

Растерянная тишина длилась целых две, даже три секунды. А затем грянул хохот. Да какой! Смеялись все. Даже Одинокий Волк.

— Ай да племяшка! — веселился Андрей сразу на трёх языках, — Вот кто меня учить будет!

Отсмеявшись, Эркин взял Алису за руку и ещё улыбаясь, сказал по-русски Большому Крылу:

— Приходи в семь к Холостяжнику. Поговорим. — И на шауни: — Вы остаётесь, мы уходим. Андрей, пошли.

И когда за ними уже закрылась дверь, из коридора ещё доносились взрывы хохота. Андрей явно никак не мог успокоиться.

Засобирались по домам и остальные ученики, потому что после таких событий никакие серьёзные разговоры невозможны, и вообще... вечер субботы — это... ну, вы понимаете.

Они остались втроём: Громовой Камень, Большое Крыло и Красное Облако.

Громовой Камень выложил перед Красным Облаком папки со своей документацией. Она извлекла из-под своей курки-рубашки всё необходимое и занялась составлением таблиц для будущего отчёта.

А Большое Крыло и Громовой Камень сели подальше от неё, чтобы их тихий разговор на смеси шауни и русского не мешал девочке.

— И часто у вас такое? — спросил Большое Крыло.

— За два года впервые. Даже намёков не слышал. Ты обратил внимание на их рубашки?

— Да, похоже...

— Вот именно. В следующее воскресенье съезжу в Ижорск, в Краеведческий, посмотрю уже внимательнее, попробую уловить систему.

— Ну да, — кивнул Большое Крыло. — Ты теперь с нашими узорами поосторожнее. А то...

Громовой Камень кивнул с улыбкой. Эта байка про русскую девочку в шубке с узором взрослого охотника, отца двух детей гуляла по Эртилю ещё во времена его детства.

— Да, Холостяжник — это...

— Дом для одиноких и бездетных. Хороший, но дорогой. Младший Мороз там прописан, но живёт на два дома.

— Второй дом...

— Беженский Корабль, там старший Мороз с семьёй. Так что зовут тебя не "за гаражи".

Оба понимающе рассмеялись. Беседа или разговор "за гаражами" всегда и везде означала полукриминальную разборку

— Но пойдём вместе, — твёрдо сказал Громовой Камень. — И в армейском.

— Свой наградной возьмёшь?

— Не хотелось бы. Но "без пистолета" приглашали тебя. Меня, — Громовой Камень усмехнулся, — в расчёт не брали. Их— то будет двое. И один точно с ножом.

— Младший? Хороший ножевик? Редкость для бледнолицего, — усмехнулся Большое Крыло.

— Говорят, — ответно усмехнулся Громовой Камень, — виртуоз. Я видел пару раз, случайно и не всерьёз. И да, впечатляет. Но там ещё и приблатнённость толстым слоем.

Красное Облако подняла голову от журналов посещаемости и сводки успеваемости.

— Странно, — удивлённо сказала она по-русски. — У асфальтовых стабильно более высокие результаты. И пропусков почти нет. И вы обратили внимание, как они одеты? Во всём джинсовом и от Страуса. Это же сумасшедшие деньги. И ничего племенного.

— Они все трое ещё в общей трёхгодичной на аттестат, — улыбнулся Громовой Камень. — И там так же. И Алиса — круглая отличница.

— Хорошая девочка, — кивнула Красное Облако. — А почему отец зовёт её племяшкой? — последнее слово она произнесла с заминкой и перешла на шауни. — Это же племянница, дочь брата.

— Так и есть, — ответил тоже на шауни Громовой Камень. — Она дочь Эркина Мороза. Андрей и Эркин братья, и любой высказавший сомнение в их родстве сильно рискует. И не здоровьем, а жизнью.

— Я его тоже помню, — задумчиво сказал Большое Крыло. -Мальчишка совсем, смотрелся несовершеннолетним. Всего два года прошло... — и решительно встал. — Ладно, мы в гостиницу и готовимся к визиту.

Встал и Громовой Камень.

— Я зайду за тобой, от гостиницы ближе.

Вечер был не по-осеннему тёплый, но Эркин, предвидя, что "разговор" скорее всего затянется за полночь, сменил джинсовку на уже осеннюю непромокаемую куртку, но, правда, ещё без подстёжки. По общему безмолвному соглашению Жене они рассказали только, что к кутойсу приехали с Великой Равнины, и Андрей с Эркином будут с ними вечером в Холостяжнике. Об успехах Алисы в изучении языка шеванезов они все дружно умолчали. И решили, что в самом крайнем случае Эркин заночует у Андрея. Женя обещала не волноваться.

Приготовив стол, Андрей вышел на лоджию. Где там братик? Ага, на скамейке у подъезда. В беседке доминошная компания, там сидеть — это в игре участвовать. А вон и гости дорогие. Смотри-ка кутойс в армейском и... похоже, с пистолетом. Обмолвился он как-то, что у него наградной за меткость. Да не в кобуре, а в кармане, чтоб не на виду и для обеспечения внезапности. Ну-ну, поглядим, так и увидим. А второй тоже в форме, с орденами, и волосы, причёску свою племенную, в фуражку убрал. Ну и молодец. Для всех других-прочих, значит, у нас встреча фронтовиков-ветеранов. Неплохое обоснование.

Громовой Камень и Большое Крало шли неспешно, умеренно деловым шагом. Сидящего на скамейке у подъезда Эркина они заметили издалека и удивлённо переглянулись: встречать их как младший должен был Андрей, или в дом не пойдут, и разговор пройдёт на лавочке? В нарушение всех и всяческих правил. Но тут Громовой Камень случайно поднял глаза и увидел на одной из лоджий четвёртого этажа Андрея. Их глаза встретились, и Андрей с широчайшей улыбкой рукой помахал. А когда на него и Большое Крыло посмотрел, то изобразил "воинское приветствие в отсутствии головного убора" из Устава давно прошедшего года. Ну, жох-парень!

Эркин тоже заметил их издали, но встал, когда они подошли на три шага, а по их ухмылкам понял, что это, скорее всего, Андрей на лоджии чего-то им показал.

Разговор обещали по-русски и по-мужски, поэтому короткий безмолвный и неулыбчивый кивок и приглашающий жест.

Ответные сдержанные, но не враждебные кивки.

Когда за ними закрылась дверь подъезда, кто-то из доминошников хмыкнул

— Надо же. Индеи, а фронтовики. Оба.

— Ну, Морозы и со взводом справятся, — ответили ему.

— Если что, услышим, — добавил третий, выкладывая костяшку.

Молча поднялись по лестнице. Дверь квартиры Андрея гостеприимно раскрыта, и хозяин в дверях с широчайшей, чуть-чуть преувеличенно радостной улыбкой.

Андрей посторонился, пропуская всех троих мимо себя в ярко освещённую прихожую, оглядел пустую лестницу, закрыл дверь и поздоровался.

— Ну, здорово. Добро пожаловать.

Громовой Камень и Большое Крыло ответили ему кивками, оглядываясь с нескрываемым интересом.

Андрей ухмыльнулся.

— Засады нет. Но если не верите, посмотрите, — и открыл дверь в комнату.

Поблагодарив кивками, гости мимоходом пристроили на вешалку свои фуражки — у Большого Крыла под ней обнаружился удерживающий волосы ремешок — и вошли в комнату.

И Громовой Камень, и Большое Крыло хорошо представляли, как выглядит комната молодого одинокого мужчины, не обременённого семьёй и имеющего деньги. Но эта комната удивила их. Это не жилая комната на всё и про всё, не жильё работяги, и не логово блатаря. А... а рабочий кабинет... да, интеллигента. Даже не студента, а когда умственная работа — естественное постоянное занятие. Да, её можно использовать и для ночлега, и для отдыха. Есть раскладной диван с ящиком для белья и торшером у изголовья, и стандартная "стенка" со шкафом для одежды, и стеклянный шкаф-витрина, в котором обычно держат напоказ красивую посуду, и даже одну полку занимают разнокалиберные бокалы и стопки, а на других, полупустых, несколько каких-то безделушек. Но главное здесь — это двухтумбовый письменный стол с удобным рабочим креслом и неброским письменным прибором, который явно не для красоты, настольной рабочей лампой, стопками бумаг и тетрадей. А книжный шкаф заполнен и даже набит, и явно скоро понадобятся дополнительные полки или даже ещё один шкаф. Над диваном гравюра — пейзаж, вид с обрыва на... Равнину?!