Трудное решение

ТРУДНОЕ РЕШЕНИЕ

Россия

Ижорский Пояс

Загорье

Царьград

1.12.122

Андрей начал думать об этом почти сразу после приезда в Загорье и "прописки" в бригаде Эркина. Но так... обрывками. Всерьёз задумался после устроенного им же самим празднества, слушая комментарии узнавших и понявших соседей и понимая, что поползла вширь... информация. Потом рассказ Жени о Белой Смерти. Поездка Эркина в Царьград к Профессору и его рассказы. И если в Джонатане и Фредди он был уверен, что от них если и поползёт, то куда надо и как надо, то в остальных... нет, даже не со зла, а так просто трёп и сплетни, а до какой сволочи дойдёт и чем обернётся — не предугадаешь. Так что надо решить. И сделать.

Но как, когда и где? Потому что нужно решать вчетвером.

Как? Разговором. Серьёзным, не за чаем или водкой, а за "круглым столом", не побазарим, а разберёмся и решим.

Где? Да здесь, в Загорье. Дома, чтоб никого чужого.

А вот когда? Получается только на Святках. Двадцать четвёртого Профессор приедет и — Сочельник, двадцать пятого — Рождество, тридцать первого — Новый Год, первого — у Эркина день рождения, а второго Профессор уже уедет. И вот втиснуть между гостями, "стенкой", походами к ёлке на площади, на всякие детские и взрослые мероприятия в Культурном Центре, и так, чтобы всё обговорить, никого не обидеть, праздника никому не испортить... А уже ноябрь. Так что...

Думай, голова, думай, додумаешься — картуз куплю.

И получалось, что начать придётся всё-таки с Профессора. И даже не столько с него, сколько с Комитета. Ехать в Царьград не с руки. Ну, нельзя ему наглеть и так часто брать отгулы и прогуливать школу. Опять же пойдут разговоры, а за ними и догадки. А оно нам надо? А вот в Сосняки в воскресенье смотаться... Зачем? А за книгами! И просто гульнуть.

Решил? Делай!

Андрей написал в меру официальное и в меру сердечное письмо в "Комитет Защиты Бывших Узников и Жертв Империи" с приглашением Председателя на Рождество и Святки в Загорье, где аж целых два дома — "Корабль" и "Холостяжник" — комитетские, да и ещё по отдельным домам в Старом Городе имеются благодарные. И не совсем от себя. Кое с кем поговорил, в трёпе курительном подкинул идею. Её поддержали. Потому как о приезде Бурлакова к Морозам на свадьбу многие знали и уже не вовсю, но судачили. И поручили написать такое письмо кому? Да Андрюхе Морозу. Правда, выразили сомнение в успехе.

Письмо он сочинил, но с отправкой решил повременить, а сначала поговорить. И в ближайшее воскресенье поехал в Сосняки. Эркину и Жене он честно сказал, что ему нужно поговорить с Бурлаковым, и никаких уточняющих вопросов не последовало. А в Сосняках, никуда не заходя и не поглядев ни на одну витрину, сразу пошёл на междугородный телефон.

Царьград дали достаточно быстро.

Междугородний звонок воскресным утром — не самое приятное событие. Чертыхнувшись, Бурлаков встал из-за кухонного стола и провожаемый сочувственным взглядом Марии Петровны пошёл в кабинет к телефону.

Прозвучавшее в трубке: "Ответьте Соснякам", — заставило его вздрогнуть и насторожиться. Оттуда мог звонить только Серёжа, ну ещё Женя или Эркин.

— Алло. Это я. Доброе утро. И давай без имён. Ты один? Можешь говорить?

Знакомый, нет, родной голос. И отрывистые жёсткие фразы, от которых потянуло холодом по спине и включился старый и, казалось, угасший рефлекс.

Бурлаков слегка отодвинул трубку от уха, чтобы подошедшая и вставшая рядом Синичка могла слышать.

— Да. Это я. Слушаю. Что случилось?

— Пока ничего. Или я ещё не знаю. В комитете многие знают? — и заминка на пару секунд. — О нас? — И уверенное, даже с лёгким нажимом: — Приезжал Председатель. Проверить, как ссуду тратят. Ждём Председателя на Рождество и Святки.

Вздохом переводит дыхание. И продолжает чуть мягче.

— В Комитет я написал. Пусть там так знают. Остальное личным письмом. И подробно при встрече. Всё. У меня время кончилось. — И совсем тихо. — Удачи.

И гудки прекращения связи.

Бурлаков медленно и очень осторожно положил трубку.

— Звони Змею. Он должен быть в курсе, — с тем же знакомым по подполью спокойствием сказала Мария Петровна.

Михаил Аркадьевич приехал, выслушал, кивнул.

— Понятно, Крот. Что они зашевелились, мы знаем. А вот что они о нём знают?

Они сидели в кабинете за столиком с початой бутылкой коньяка и двумя полупустыми рюмками. Для случайно заглянувшего ничего особенного. Хотя случайного человека здесь нет, но привычка — вторая натура.

— Что-то же встревожило мальчика. С его опытом...

— Которого у него не меньше, чем у тебя, — кивнул Михаил Аркадьевич.

Бурлаков кивнул, но возразил:

— Специфического.

— Вот именно. Так кто в Комитете о нём сегодняшнем знает?

— Синичка и Львёнок, — вздохнул Бурлаков.

— Ну, с ними ты сам управишься. А так парень неплохо решил. Немного нарочито, сам подкорректируешь по ситуации. И, — Михаил Аркадьевич вздохнул: — самое важное, Гошка. Он-то по каким каналам узнал о шевелениях. Я догадываюсь, с кем он связь держит, но они после вашего загула на своём дне лежат и по нашим прикидкам до игрового сезона не вылезут. Так что, информация пришла не от них...

... Письмо Профессору у него так же было уже готово. Но, бросив в почтовый ящик там же, на междугородней телефонной станции письмо в Комитет, отправить следом это письмо уже на личный адрес он медлил. Даже конверт ещё не заклеен.

Андрей решительно убрал письмо во внутренний карман куртки и вышел на улицу. Надо пройтись, размяться, снять напряжение движением, проветрить мозги морозным воздухом.

Улица шумела обычной воскресной суетой. И — это же Сосняки — ни одного знакомого лица. Что весьма кстати.

Наверное, впервые в жизни он прошёл мимо книжного магазина, не остановившись. Не до этого ему сейчас. Нет, он не сомневается в своём решении, но как объяснить кому-то другому, не знающему всего. А об этом всём говорить нельзя. Знают и так уже двое, любой третий — лишний. Даже Эркин. Даже Профессор. Хотя ему-то в первую очередь не надо об этом. А придётся. Да, наглупил он с этой свадьбой, поторопился, не просчитал всего. Но он же всего и не знал! А незнание не освобождает от ответственности. Им на обществоведении это весьма доходчиво объяснили. И ещё раньше. И тоже доходчиво, без слов, на конкретных жизненных примерах.

Андрей зашёл на почту, сел к столу с чернильницами и стал перечитывать письмо, хотя знал его наизусть, столько раз прогнав текст в памяти, корректируя, мысленно дописывая и вычёркивая. Нет, это обещание приехать для серьёзного разговора оставить. Надо, значит, надо. И пусть будет, как получится.

Он в последний раз проверил адрес на конверте, обратный... на "холостяжник", заклеил конверт и встал. Два шага к ящику для писем, три шага к двери. Всё. Сделано! Теперь... теперь в книжный — для обоснования — и домой. Ну и пожрать в каком-нибудь недорогом трактире. Хотя недорогой в Сосняках это вполне себе дорогой в Загорье. Но и ходить голодным неохота.

Пообедал быстро и без особого вкуса, и относительно недорого, а вот в книжный зашёл и... И нырнул в книжный развал как в омут. С головой. И вынырнул, едва не опоздав на автобус, без денег, но с небольшой стопкой книг.

И об отправленных письмах не то, чтобы забыл, а перестал тревожиться. Мина улетела в болото, теперь жди, пока сработает.

...Письма в Комитет и на домашний адрес пришли одновременно. А судя по проставленным в конце датам, и писались в один день.

В Комитете письмо вскрыли, прочитали, не нашли ни жалоб, ни просьб, ничего выделяющего его из общего потока приглашений и вложили в соответствующую папку для несрочных ответов.

Забирая из почтового ящика сегодняшнюю почту, Мария Петровна быстро просмотрела и отсортировала конверты, брошюры и журналы. Конверт со штемпелем Сосняков она положила отдельно на середину письменного стола.

Она сняла телефонную трубку и набрала номер кафедры. Ответили сразу. И далекое: "Игорь Александрович, вас". И родной подчёркнуто спокойный слегка весёлый голос.

— Машенька, ты? Слушаю.

Она вдохнула-выдохнула и ответила в том же тоне.

— У меня всё готово, пирог на столе.

— Понял, лечу!

И короткие гудки.

Мария Петровна облегчённо перевела дыхание и пошла на кухню. Что бы ни было в письме, но Крота, да, не Гарю, а именно Крота надо будет накормить и напоить чаем, и заставить успокоиться.

Бурлаков приехал с небольшим опозданием и не один. Его спутника Мария Петровна сразу узнала. Никакие пароли не нужны: они слишком давно знают друг друга в лицо, видали во всяких ситуациях.

— Привет, Синичка.

— Привет, Змей.

Письмо вскрыл Бурлаков. Тщательно осмотрел внутреннюю поверхность конверта, сверил штемпели. Быстро прочитал и передал письмо и конверт Михаилу Аркадьевичу. Тот также исследовал конверт, прочитал письмо и передал обе бумаги Марии Петровне.

Недолгое согласное молчание.

— Чуйка, значит, — задумчиво сказал Михаил Аркадьевич.

— Лучше пере-, чем недо-, — так же задумчиво ответила Мария Петровна.

— Да, — кивнул Бурлаков. — Достаточно разумно. Любые поиски и расследования засветят, привлекут ненужное внимание. Но отследить чужие поиски...

— Вполне разумно, — Михаил Аркадьевич улыбнулся.

— Уже? — улыбнулась Мария Петровна.

— И не прекращали, — кивнул Бурлаков, не спрашивая, а констатируя факт.

— Не адресно, а в общем, но продолжаем, — Михаил Аркадьевич снова перечитал письмо. — Что ж, чуйка — это серьёзно. Попробуем, не привлекая внимания.

— Святки без изменений, — твёрдо сказал Бурлаков. — Еду. Только программу слегка изменю и дополню. И жить буду, — секундная, не длиннее, пауза. — у Морозов. Обоснование придумаю.

Михаил Аркадьевич кивнул.

...

Редкий случай, когда в субботу удаётся уйти из Комитета вовремя. Но пройтись по магазинам незачем и — главное — не на что. Так что сразу домой. Тем более, что сырой и холодный декабрьский вечер к прогулкам не располагает.

Марья Петровна шла уверенным спокойным шагом, мысленно прикидывая порядок действий. Пирог, уборка, ужин. Завтра воскресенье. Так что пирог лучше завтра, а сегодня только ужин...

За этими мыслями, ну, очень приятными своей привычностью, она дошла до дома, вошла в лифт и после трёхсекундного раздумья поехала всё-таки к себе. А к Кроту она спустится, когда всё будет готово. Вышла из лифта и застыла, судорожно нашаривая в кармане пальто пистолет, совсем забыв, что носит его теперь под жакетом в кобуре с наплечной портупеей. Ледяная волна страха накрыла её. Потому что на подоконнике лестничного окна так, что, подойдя к своей двери, она окажется спиной к нему, сидел мужчина. Достаточно странного для Царьграда вида. Большая мохнатая ярко-рыжая ушанка, кожаная явно форменная, да, лётчицкая курка, джинсы заправлены в форменные десантные сапоги... Дембель? Но, ни один военный не будет носить такую сборную солянку из разных родов войск. Слишком приметен, слишком...

Мужчина легко не спрыгнул, соскользнул с подоконника и сдёрнул ушанку, открыв светлую до белизны кудрявую шевелюру.

— Добрый вечер, — он улыбнулся, — Мария Петровна? Я Андрей Мороз.

Она узнала его по фотографиям. Какая ожидаемая неожиданность! Перевела дыхание и улыбнулась.

— Добрый вечер, Андрей, — она достала ключи и открыла дверь. — Заходите.

Он взял свою чёрную кожаную сумку на длинном наплечном ремне — тоже редкость для Царьграда — и, подойдя, ловко отобрал у неё сумку с покупками. Плутовски улыбнулся.

— Вы разрешите за вами поухаживать?

И она не смогла не улыбнуться в ответ.

В прихожей он быстро и ловко разделся, сбросил сапоги и повертел в руках большие кожаные тапочки, подмигнул:

— Он не обидится, если я воспользуюсь?

— Нет, — рассмеялась Мария Петровна, выгружая на кухне покупки и быстро сооружая чайный стол. — Идите, мойте руки, я пока позвоню.

Андрей кивнул и послушно отправился в ванную, всё-таки высказавшись:

— Да вы не беспокойтесь, подслушивать не буду.

Мария Петровна покачала головой, набирая номер в кабинет Бурлакова. Ответили сразу.

— Алло...

— Это я. Гаря, пирог на столе.

— Пирог? — переспросил Бурлаков.

— Да, большой и горячий.

— Большому пирогу большой стол.

Мария Петров положила трубку и тут же набрала другой номер.

Андрей уже вышел из ванной и, застёгивая манжеты джинсовой рубашки, внимательно, серьёзными глазами, но сохраняя улыбку, смотрел на неё.

— Львёнок. Большой стол собираем. Да, у меня.

Андрей улыбнулся и уточнил:

— Стол раздвигать?

— Да, — кивнула Мария Петровна и, предупреждая следующий вопрос: — На пятерых.

— Понятно, — констатировал Андрей, выдвигая на середину комнаты стол. — Я вообще-то рассчитывал на троих, но... вам, конечно, виднее. И... если не хватит, я тогда до кондитерской смотаюсь, видел я тут неподалеку.

— Не хватит чего? — спокойно спросила Мария Петровна, накрывая стол белой скатертью.

— Голова моя садовая! — хлопнул себя по лбу Андрей. — Совсем забыл! Их же в духовку надо.

Он быстро вышел в прихожую, повозился в своей сумке и вернулся в комнату со свёртком из фольги.

— Вот, держите. Это загорыши, ну...

— Я знаю, — кивнула Мария Петровна, принимая свёрток. — Сейчас поставлю на маленький огонь.

Они накрывали на стол, двигали стулья, разговаривали, избегая называть друг друга по имени и на "вы". Андрей стал серьёзным, не шутил и не балагурил, не щеголял "блатной" лексикой. Мария Петровна была сдержанно доброжелательна, но без теплоты, почти официальна.

Несколько длинных и коротких звонков, звук поворачивающегося в скважине ключа, открывается дверь, и в прихожей становится тесно и несколько шумно.

Стоя у стола в комнате, Андрей в открытую дверь наблюдал за... кто они ему? Насколько он может доверять им? Из четверых раньше он видел двоих, а знает только одного. Все немолодые, из, скажем так, другого поколения. Старый, многократно опробованный им приём: чтобы понять человека, представь его там, в лагерном бараке. Эти четверо... полы. Да. Но и те были каждый наособицу и выживали по-разному. Здороваются, пожимают руки, обнимаются, спрашивают о здоровье, и... ни одного имени или кликухи. Ну да, знают друг друга в лицо, так что ни пароли, ни имена не нужны. Лихо! Профессор в костюме при галстуке, а второй мужик в форме, как это... да, городская повседневная, в знаках пока не разбираюсь, но понятно, что чин не малый.

Бурлаков кивнул ему из прихожей и, войдя первым, обнял.

— Как доехал?

— Порядок, — улыбнулся Андрей, отвечая на объятие, но без пылкости.

Михаил Аркадьевич с интересом оглядывал высокого и, да, действительно схожего с Гошкой белокурого парня. Даже шевелюра такая же: кудрявая и наполовину седая.

Валерия Леонтьевна с удивлением отметила некое еле ощутимое сходство этого парня — интересно, как Крот представит своего сына? Тогдашним или сегодняшним именем? — с Эркином. Надо же такому.

По-прежнему не представляясь, расселись за столом. Михаил Аркадьевич достал из кармана и положил под левую руку небольшой блокнот, открыл, приготовил ручку. Все, включая Андрея, предпочли этого не заметить. Выпили по глотку чая. И Андрей решил начать. И с самого важного, чтобы без намёков и недомолвок.

— Позвольте представится, — он улыбнулся, и лицо его на мгновение стало беззащитно мальчишеским. Но тут же мальчишка исчез, и на присутствующих смотрел опытный, много повидавший и переживший мужчина. — Андрей Мороз. Лагерник. Вот мой номер.

Он расстегнул манжету на левом рукаве, сдвинул его к локтю и выложил на стол левую руку запястьем вверх. На очень белой коже ряд из десяти синих цифр.

— Расшифровать?

Предложение было настолько неожиданным, что все растерялись. Первой пришла в себя Валерия Леонтьевна.

— Так это не просто номер? — внешне спокойно спросила она.

— Нет, — мотнул головой Андрей. — Первые две цифры — это год осуждения. Дальше три — статья по Большому Имперскому Кодексу. Потом две — пояснения к статье. И уже три последних — регистрационная карточка по реестру СБ.

Андрей обвёл взглядом их растерянные изумлённые лица и опять стал мальчишкой.

— Так что, это не проверка? Вы в самом деле ни... — он проглотил ругательство.

— Очень интересно, — улыбнулся Михаил Аркадьевич. — спасибо, Андрей.

— Да на здоровье, — пожал плечами Андрей. — Мне не жалко. А как мне к вам обращаться?

— Я Михаил Аркадьевич, — он вдруг достал и вручил Андрею визитку. — Это для срочной связи.

— По пустякам не беспокоить, — понимающе кивнул Андрей, принимая визитку и пряча её в нагрудный карман рубашки.

— Валерия Леонтьевна, — она улыбнулась вежливой, но несколько отстранённой улыбкой.

— Очень приятно, — склонил голову Андрей, не слишком пряча улыбку.

И обводя взглядом присутствующих, перечислил:

— Михаил Аркадьевич, Мария Петровна, Валерия Леонтьевна, — остановил взгляд на Бурлакове и с вопросительной интонацией: — Игорь Александрович?

— Здесь и сейчас да, — твёрдо ответил Бурлаков.

— Принято, — кивнул Андрей, застёгивая манжету и опуская рукав.

Итак, кликух ему не назвали, что понятно и даже разумно. Как он для них только Андрей, так и они ему... Но получается, что с лагерями та же история, что и с питомниками и вообще с рабством, как говорил Эркин. Слышали кое-что от кое-кого, но ничего не знают и совсем не понимают.

Возникла пауза, заполненная чаем.

— Ваша статья? — спросила Валерия Леонтьевна.

— Враг Империи, — с лёгкой насмешкой ответил Андрей. — Дополнение с уточнением: член семьи, сопротивление. Врага давали с двенадцати лет. Так что я с самого начала шёл как пол. Вы, верно, не знаете, так вот. Все зэки делились на три группы, — он начал смешивать русские и английские слова. — Кримы. Это уголовники, набравшие сроков на пожизненное. Полы. Политические. В основном, враги Империи, дополнений там много, с уточнениями. И присы. Пленные. У них у всех одна статья: Враг Империи, вооружённое сопротивление.

Он старался говорить спокойно, "учительским" тоном, но руки сжались в кулаки, а лицо стало напряжённо злым. И ничего мальчишеского. Битый, ломаный, заряженный ненавистью и холодной жестокостью блатарь.

Михаил Аркадьевич кивнул своим мыслям. Остальные сидели неподвижно с каменными лицами.

— Так что вас встревожило, Андрей? — нарушила молчание Валерия Леонтьевна.

Андрей выдохнул сквозь стиснутые зубы, повёл плечом, будто проверяя, насколько у него свободны руки, и заставил себя улыбнуться.

— Да как-то всё сразу. Тут много намешалось. Расслабился я, решил, что забор в Атланте, — понимающие кивки остальных, — все мои хвосты обрезал. Ну и... А тут Эркин в Царьград поехал, я и заночевал у него. Ну, чтоб Женька с Алиской одни не оставались. Алиска уже спит, сидим с Женькой на кухне, чай пьём. И я спросил её, при Эркине бы не рискнул, о её родителях. И она, — Андрей как-то удивлённо оглядел сидящих за столом, — просто так, спокойно мне, что её родителей Белая Смерть убила.

— Что?!

Одновременный выдох четырёх человек.

— Ну да, — кивнул Андрей. — Я даже не поверил сначала. Решил оговорка там... А оказалось, — он как-то смущённо улыбнулся. — Оказалось, что она нашего поля ягода, и у неё отец в Сопротивлении был. Ну и... Она девчонкой была, и удалось её в школу-интернат какой-то запихнуть, а потом ей соседка о матери написала, что и ту... — он сглотнул, справляясь с собой.

— Как фамилия Жени? — спросил Михаил Аркадьевич.

Андрей растерялся.

— Ну, она Мороз. А раньше... я не спрашивал.

— Ну, это поправимо, — скал Бурлаков. — И...

Андрей кивнул.

— Да. Там, — он повёл головой, указывая куда-то за стену, — говорили, что СБ липкая и, если прицепится, то не отпускает, пока всю семью не изничтожит. Так что Женька и Алиска у них, в их, — злая усмешка, — ориентировках наверняка числится. А с ними и Эркин. А там и я. А у меня... своя карточка в их реестре. И они, — он судорожно дёрнул кадыком, явно глотая ругательства, — и они знают, что я в расстрелы выжил.

— Почему вы так решили? — спокойно спросил Михаил Аркадьевич.

— А в Джексонвилле, в Хэллоуин, — новые непроизнесённые ругательства, — они прицельно на меня вышли. Это я лопухнулся, думал, что сам по себе бегаю...

— Если можно, подробнее, — мягко попросил Михаил Аркадьевич. — Весь день по минутам.

— По минутам не получится, — покачал головой Андрей. — Я не Эркин, это он умеет рассказывать так, будто сам там побывал, а я... Ладно, как получится. Если в сторону начну уходить, — он заставил себя улыбнуться и даже подмигнуть сразу всем, — вы же поправите. Ну, поехали. Началось-то ещё чуть ли не весной, но мы не трепыхнулись вовремя. Только осенью стало сильно прижимать. Я съездил, оформил себе русские корочки и подал заявление на выезд. Что угнали ребёнком, толком ничего не помню. Я тогда и, правда, не помнил, — быстрый взгляд на Бурлакова, — ты, тьфу, вы на Эркина не держите, он знал только то, что я ему успел сказать, а ни имени, ни фамилии, — новая усмешка, — довоенных я не помнил. Оформился как Андрей Федорович Мороз сто первого года рождения.

— В каком городе оформляли? В Джексонвилле? — спросила Валерия Леонтьевна.

— Не поймали, — ухмыльнулся Андрей. — В Джексонвилле комендатуры не было. А то бы всё бы по-другому пошло. В Диртауне. Хотя нет, через Диртаун я уже уезжал, а оформлялся... чёрт, не помню, я туда и оттуда на товарняке на крыше... Ладно, неважно?

— Неважно, — кивнул Михаил Аркадьевич.

— Ну, вот, Хэллоуин. Значит, в ночь на тридцать первое они, свора, СБ, Белая Смерть, как хотите называйте, но это сейчас понимаю, а тогда... свора. В форме. Чёрная, с ремнями, без погон, но с нашивками и шевронами, — понимающие кивки слушателей. — Начала по домам ходить, по своим спискам, с проверками, — злая ухмылка, — соответствия содержания домашних рабов имперским правилам и законам... Меня немного побили, велели пересмотреть своё поведение. Фраза хорошая прозвучала, что с торгов продавать меня неудобно, но возможны варианты. Но не ломали и не искали ничего. У меня выгородка была, каморка за фанеркой, ну и... Ушли, хозяйка, старуха в обмороке, а я на рынок к своим. А там... — Андрей перевёл дыхание, тряхнул головой. — Никто ничего и что делать, куда бежать, и Овраг уже считай у ног. — Он остановился, оглядел молча слушающих его, — Что такое, — и по-английски, — ravin, знаете? Можно ещё рвом расстрельным назвать, но для рабов это Овраг. И тут, чмырь в форме забегал, торговцам листовки раздаёт. Я куртку с шапкой, а уже холодно, я не в джинсовке, в рабском ходил, Эркину отдал, сбегал, ухватил одну, принёс, — одновременно злая и торжествующая улыбка, — прокололся. Прочитал вслух. Я ж до того твёрдо держал, что совсем малограмотный, только в комендатуре, когда корочки оформлял, там да, сразу по-русски писал, а тут... Ну и объяснил, что такое ликвидация с утилизацией, а про торги и сортировки все лучше меня знали. Ну и... и тут свора на нас с палками и плетьми, что марш на торги, скоты. А нет, пропустил. Мы ещё стояли, чухались, когда один чмырь припёрся и Эркина нанял мешок с картошкой отнести. Приспичило гаду. Да, Эркин побитый пришёл, только и сказал, что обошлось его мордой и побитой посудой. Нет, путаюсь я. Извините, пойду умоюсь.

Он резко встал, оттолкнув стол и уронив стул, и вышел. Сидевшие за столом молча переглянулись и кивнули друг другу.

Через несколько минут Андрей вернулся с влажным лицом и каплями вода на кудрях надо лбом. Поставил стул и сел на своё место. Виновато улыбнулся.

— Извините, сорвался. Так если по порядку, Эркин вернулся, ну, с подёнки этой и сказал, что город оцеплен и кварталы перекрыты.

— Ему за подноску мешка заплатили? — задумчиво спросила Мария Петровна.

Андрей удивлённо посмотрел на неё.

— Нет, конечно, его не для этого звали. Говорить он не хочет, только обмолвился, что под дулом его держал, но не выстрелил. А детально? Ну, это у Эркина спрашивайте. Захочет — расскажет, а нет... — Андрей пожал плечами. — Ну, так нет. Вернулся живым, без дырок и с информацией. И вот тут свора на нас. И мы на прорыв. С большой кровью, — злая усмешка, — и нашей, и ихней пробились. По раненым, по трупам шли. Но вышли. И решили по пятеро в Цветной и там уже стоять насмерть. Всё равно в Овраг, ну так сколько сможем, столько с собой туда заберём. И тут, Эркин, — Андрей потёр себе горло, судорожно сглотнул, — и сказал мне. Что как брата просит. Сходить к нему домой, забрать Алиску и Женьку, увести их в Цветной. К нашим. Ключи мне отдал. Я шапку в карман, чтоб светлоголовым быть, и побежал. Что с Эркином и с остальными потом было... это уже не ко мне. Честно, не видел, не знаю. Дальше только моё.

Он повертел свою чашку, залпом выпил давно остывший чай. И выдохнул, как после водки.

— Добежал я до Эркина, там всё тихо было. Вошёл. Чисто, убрано, будто ночью ничего и не было. И Алиска. Одна. Сказала, что ночью приходили. Эрика, она так Эркина называет, били, на маму кричали. И мне медвежонка, тряпичного, Женька ей пошила, показывает. Что один из... этих его ногой подбросил и на нож поймал, взрезал. И спрашивает, было ли больно медведю, он же неживой, неживому не больно, — Андрей снова потёр горло. — Я ж сразу наш обыск вспомнил, как у Милочки так же медведя вспороли, рыжего большого. Что у них за ненависть к медведям?

Андрей как-то по-детски недоумённо оглядел сидевших за столом. Бурлаков сидел с каменным лицом, закрыв глаза. Михаил Аркадьевич покрывал лист блокнота спиралями и завитушками. Мария Петровна и Валерия Леонтьевна с застывшими лицами смотрели куда-то в пустоту.

Андрей сглотнул и продолжил:

— Ну, пока я думал, вести Алису сразу к Эркину или сначала за Женькой бежать в её контору, — он усмехнулся и покрутил головой. — Ох, и вляпался бы я. Но тут под окном забазарил. Двое, по голосам молодой, шестёрка борзая, и постарше, вроде сержанта при нём, — Андрей перешёл на английский, — что назначенных к ликвидации изымают, а раз ни индейца, ни бабы нет, то за ублюдком они на обратном пути зайдут, — и снова по-русски, — а сука эта старая, соседка Женькина им про, — и опять английский, — вознаграждение за сотрудничество. Но я её дверь запомнил. Ну, когда эти убрались, я сбоку выглянул, видел, какая дверь захлопнулась. Да... — он резким выдохом оборвал себя, выругался, длинной конструкцией переходя с английского на русский, и продолжил: — ну, я быстренько Алиску одел, документы и деньги забрал...

— Вы знали, где они лежат? — перебила его Мария Петровна.

Андрей усмехнулся.

— Нет, кто бы мне сказал. Но вот был там... в бараке, — он всё-таки избегал слова "лагерь", — такой... Гунявый. Сволочь, конечно, крим крутой, но баб он знал и понимал, как никто. И охмурёж, и использование, и учить любил. А я уши развешивал и, — циничная ухмылка, — учился. Так что, всё сразу нашёл. Вот про фотки я не знал, их не искал, вот и остались. Но это, может, и к лучшему. Ну и пошли мы потихоньку. А тут уже и стрельба, и дым от пожаров. Я Алиску на руки взял и побежал. И услышал. На хвост ко мне сели. Ну, с таким грузом, — Андрей виновато повёл плечами. — Я и решил. Деньги и документы Алиске в карман засунул, показал, что дальше прямо и прямо, а если что, то под кустами пересидеть. А сам вскочил, ойкнул погромче, чтоб на себя переключить, и в другую сторону рванул. Они за мной. Я-то, дурак, посчитал их дураками, что повелись, а это они меня повели. На Алиску у них, видно, тогда ориентировки не было. Но как она, — он растерянно обвёл сидевших взглядом, — она ж не малолетка, малявка, пять лет, со двора ни разу в одиночку не выходила, как она дошла?! Чего по дороге нагляделась?! Во что угодно поверишь. Не знаю, и спрашивать боюсь. Эркин если узнает, что я Алиску о Хэллоуине расспрашивал, он мне голову оторвёт.

Андрей покачал головой, вдохну, выдохнул и продолжил:

— Ну, бегал я, петлял. Не отстают, гады. И опять же я, дурак, не понял, что это не они догнать не могут, а я не могу убежать, что дистанцию держат, не преследуют, а гонят. Заскочил в какой-то то ли склад, то ли... — Андрей крепко выругался.

Он уже не следил за языком, смешивая английские и русские слова, сплёвывая ругань и не считаясь со слушателями. Но те молча слушали, не перебивая и никак не показывая своего отношения к сказанному.

— Думал, пересижу, а сунутся, отобьюсь. А они... не сунулись, ждали... Опять же, дурак, не подумал, Меня ждали, знали, что мне не выйти... А я вижу, темнеет. А там Алиска одна. И решил на прорыв. Прорвался, всех положил. Честно! И тут как щелчок за спиной. Я и обернулся. И... — он на мгновение задохнулся, заново переживая самый страшный, как понимал теперь, момент в своей жизни. — И как облако. Зеленоватое. Я и вдохнул. И вырубился. Всё!

Он опять резко встал и, уже не извиняясь и не объясняя, ушёл в ванную.

Мария Петровна встала и занялась столом. Чай у всех давно остыл нетронутым. Она унесла чашки на кухню, ополоснула, заново долила чайник, поставила на огонь. Валерия Леонтьевна пришла ей помочь. Михаил Аркадьевич и Бурлаков молча сидели за столом.

Вернулся из ванной Андрей, опять с влажным лицом и каплями воды на кудрях. Оглядел пустой стол, хмыкнул и посмотрел на Михаила Аркадьевича.

— Про облако можно подробнее? — почти просящим тоном спросил тот.

Андрей кивнул.

— Да, это в ту же колоду. Сообразил-то я потом, когда из... — он запнулся, подбирая слово, — из темноты, скажем так, выходить начал. Ну, и лежал как дохлый с закрытыми глазами и слушал, что надо мно сволочи говорят. Да и вспомнил. Я ещё там, — он опять взмахом головы показал куда-то за стену, — слышал, что есть у СБ такой спецотдел со спецоружием. И есть газ, нервнопаралитический. Крышу сносит напрочь. Неделю не меньше трупом валяешься, а потом всё можешь, но ни хрена не помнишь. Ни кто ты, ни какой ты. Что раньше умел, то и умеешь, и как заводная кукла по приказу делаешь.

Понимающий кивок Михаила Аркадьевича, напряжённое лицо Бурлакова, бесшумные умелые движения Марии Петровны и Валерии Леонтьевны, накрывающих заново на стол. Андрей уже совсем успокоился. Эту часть воспоминаний он мысленно отработал, понимая, что обойтись как с Эркином кратким: "Не спрашивай", — не получится, и эта информация действительно нужна и полезна, чтобы кто другой не попался и не вляпался в такое же.

— И есть специальные насадки на пистолет. Как пульверизатор, но с газом или другим каким. Бьют с минимума, чтобы весь заряд в лицо попал, не рассеялся. Мне и влепили в морду. Штука эта дорогая и редкая. И, значит, для меня готовилась. Нужен я был им, — он крепко выругался на двух языках сразу, — и знали они, и кто я, и где меня искать, и как мордой под насадку развернуть. Нужен был живым, но обработанным.

— Обработанным? — переспросил по-английски Михаил Аркадьевич.

— Вы про туманные картинки? — так же по-английски ответил вопросом Андрей. — Нет, лагерникам это ни к чему, нас по-простому, простой болью. Но были такие, что уже после них к нам попадали. Рассказывали интересно, но на первой, редко второй сортировке вылетали. Так что у меня всё чисто в мозгах. А просто газ этот для того же. Ну и...

— Об этом подробнее и в другой раз, — остановил его Михаил Аркадьевич.

— Как хотите, — пожал плечами Андрей. — Ну, месяц, а может, и два я валялся, меня с боку на бок поворачивали, с ложечки, а вначале, может, и через трубочку кормили, и гадам этим лапшу вешали, что положительная динамика есть, но слабая, и к работе я не готов, — Андрей покачал головой. — Рисковали они, конечно. Я, как начал соображать, подыгрывал, как мог. И беспамятным дураком притворялся, и что потеря координации у меня, ну, и ещё по мелочи. Я ведь вспомнил всё, пока валялся. Не лишился памяти, а наоборот, всё вспомнил, до дня, до, — он вызывающе посмотрел на Бурлакова, — до цареградского... Ладно, и потом всё, по дням. Они, может, и догадывались, что я играю, но...

Стол уже опять накрыли, разлили по чашкам горячий чай. Андрей с явным наслаждением отхлебнул, обвёл сидящих за столом твёрдым взглядом.

— Зеки против охранюг всегда договорятся. Но о них я больше... ничего и никому. Попробуете — в глухую несознанку сяду и хрен вы что от меня получите!

— Мы понимаем, — успокаивающим тоном сказала Валерия Леонтьевна.

— Спасибо, — кивнул Андрей. — А кончилось это так. Стою я уже одетый, в ветровке, сумка на плече, в сумке две смены белья, бритва, помазок, мыло, полотенце, в кармане две сотенных кредитки и горстка мелочи. Сказали только: "Здесь оставаться нельзя". И протягивают мне на ладони вот так, — он поднял правую руку, показывая что-то невидимое на пустой ладони, и сглотнул, справившись то ли с рыданием, то ли с руганью, — Красную книжечку, мои русские корочки.

Андрей взял свою чашку, отпил и впервые за вечер потянулся и взял печенье, откусил уголок. Лицо его стало опять по-мальчишески озорным.

— Ну, вышли мы вместе и разошлись в разные стороны, молча и не оглядываясь, — он окончательно перешёл на русский. — А там, весна, птички поют, травка зеленеет, солнышко блестит. И стою я перед комендатурой. Я и вошёл. Первого марта. Вот теперь всё.

Он ловко подмигнул обеими глазами всем сидящим и стал очень сосредоточенно поглощать чай, печенье и бутерброды.

Остальные последовали его примеру. Молчание стало каким-то мягким и дружелюбным. Но все понимали, что осталось ещё несказанное. Правда, уже не решающее, а уточняющее.

— Ну что? — Андрей, прикончив третий бутерброд, с наслаждением допило чай и откинулся на спинку стула. — Чего я забыл? Со мной всё ясно, так? Пришли эти сволочи за мной, а там пусто. Ну, искать будут. Не любят они, чтоб у них вот так, прямо из горла вынимали. С Женькой то же самое. С Алиской... А чёрт! Совсем забыл. Сейчас.

Он порывисто вскочил и вышел в прихожую. Было слышно, как он повозился в своей сумке. А вернувшись, сел на своё место и показал белый ненадписанный конверт.

— Вот. Я как прочитал, так, — он проглотил ругательство. — Это Женьке передали. Она говорит, что не поняла, но... получается, что за Алиской отдельная охота. Мне и стало страшно. На нас троих три команды, а Эркин между нами. Он же за Женьку и Алиску в полную раскрутку пойдёт, а он брат мой и без прикрытия. Ну от сволочи этой, погонника, — он снова начал перебивать себя руганью, — его бригада отбила, но от пули ножом не отмахнёшься, а те... — он захлебнулся руганью.

Марья Петровна быстро налила ему чаю. Андрей благодарно кивнул и припал к чашке.

— Так что за письмо? — спросил Михаил Аркадьевич, когда Андрей поставил на стол опустевшую чашку, и протянул руку. — Разрешите?

— Да, — тряхнул головой, успокаиваясь, Андрей. — Я для... Игоря Александровича брал, но думаю, это вам, Михаил Аркадьевич, полезнее. Держите.

Михаил Аркадьевич взял конверт, быстро достал плотно исписанный с двух сторон листок, не прочитал, а охватил его взглядом. На мгновение лицо его изменилось, проступило выражение хищной радости и тут же исчезло, но все, включая Андрея, заметили и поняли.

— Спасибо, Андрей, — Михаил Аркадьевич аккуратно сложил листок, спрятал его в конверт и, уже убирая конверт во внутренний карман кителя, спросил: — Я могу его оставить себе? Для дальнейшей работы с текстом.

— Да на здоровье, — улыбнулся Андрей, явно довольный таким вариантом.

Все перевели дыхание, допили свой чай и заново наполнили чашки. Долить и поставить чайник на огонь на кухню пошла Валерия Леонтьевна. Все переводили дыхание, успокаиваясь и готовясь к продолжению. Потому что письмо требовало хоть-какого-то пояснения.

Михаил Аркадьевич с явным искренним удовольствием отпил половину чашки и мягко попросил Андрея.

— Всё-таки можно немного подробнее о письме?

Андрей кивнул и немного смущённо улыбнулся.

— Ну, всё знает только Женька. Я так, обмолвки ловил, и кое-что из Эркина вынул. Он о Хэллоуине не любит говорить, а уж о Жене в тот день... Полезешь с вопросами, так рискуешь на нож сесть. Она с утра на работу ушла, а он на рынок. И увиделись уже только в лагере, ну, региональном. Ему-то ночью сказали, что это она сумела русскую армию позвать и её за это убили, — Андрей сглотнул. — Страшной казнью. Самой страшной. Ну, Эркин и в полную раскрутку пошёл. Сам говорил, что на нём много трупов висело, к расстрелу готовился. Да и остальные, ну, цветные, кого на горячем тогда взяли, так же. А контора, где Женька работала, подставной была, от СБ и Белой Смерти, сволочь на сволочи, но играли с Женькой... Она до последнего их людьми считала. Да и вторая контора такая же. Но вот в этой были две женщины, тоже машинистки. Они и оказались людьми.

— Как их звали? — очень мягко спросил Михаил Аркадьевич.

— Рози и миссис Стоун, — не слишком уверенно отве6тил Андрей. — Словом, они Женьку как-то от этой сволочи в женском туалете или это туалет для начальства был. Словом, они её там заперли, передачи ей носили. А когда вся эта сволочь смылась, вывели через чёрный ход. Женя говорит, там пыль чуть ли не с до войны копилась, а у миссис Стоун ключи были. Ну, она сначала отвела Женьку к себе, напоила её кофе. А потом они втроём, ну они обе и Женька, пришли к... — он запнулся, подбирая слово, — Ладно, домой. Ну, вы же поняли?

Все дружно закивали.

— Ну, пришли, а ни Алиски, ни Эркина, и вещи раскиданы, — Андрей усмехнулся, — а это я обыск сымитировал. Ну, чтоб если сунутся, то подумают, что уже тут были, и не стали бы искать. Женька поверила и в обморок. Так её эта миссис Стоун в чувство привела и успокоила, что это не всерьёз. А тут и фотографии нашлись. Так что... И Женя, а они с ней в Цветной пошли, встретили Алиску, девчонок, Дашу и Машу, Эркин тогда, когда ему про Женьку сказали, Алиску, деньги и документы им отдал, чтобы Алиску спасли, а когда вырастет, всё ей рассказали, а сам тогда на звала ушёл, на смерть верную.

Он сам чувствовал, что говорит путано и невнятно, но не останавливался, пусть идёт как идёт, они поймут. Они понимали, слушали, не останавливая и не переспрашивая.

— Ну, они уже вместе потом ходили, собирались. Женька говорит, что миссис Стоун помогла ей и вещи собрать, и всю Женькину мелочёвку из конторы, ну, там ластики-линеечки, забрала и Женьке отдала, и чуть ли не до комендатуры проводила, или нет.... Тут Женька путается. Я же из неё по кусочкам, по словечкам вынимал и собирал. А потом, уже когда Эркина выпустили, и он в комендатуру шёл, его эта миссис Стоун остановила, отдала письмо. Эркин не в себе был, толком не понял и не запомнил. А письмо он потом Женьке в лагере отдал. Эркина тут надо осторожно спрашивать, он стервенеет быстро. Ну, вот и всё, пожалуй. Достаточно?

— Вполне, — кивнул Михаил Аркадьевич.

— Вы только не ищите их, — вдруг попросил Андрей. — Ну, эту Рози и Стоун. Ведь СБ искала Женьку с Алисой, а по злобе... Эркин рассказывал, как они квартиру Женькину разгромили. Даже не разграбили, а всё поломали, посуду побили, из перин и подушек перьям и вату выпустили. А вы искать будете, и на след наведёте.

— Не беспокойтесь, — спокойно, но очень убедительно сказал Михаил Аркадьевич.

Андрей вздохнул.

— Ну вот, я и сложил два и два и на три умножил. И получилось... Хреново получилось. Ведь с трёх сторон полезут. А когда и где они через границу перепрыгнут... Не успеем мы прикрыться. А если через Комитет полезут, то... — он выругался длинной двуязычной фразой.

— Через Комитет вряд ли, — сказал Бурлаков. — Там фильтры надёжные.

— Ага, — сорвался Андрей. — А ещё болтливые канцеляристки.

— Ну-ка, ну-ка, — сразу насторожились все присутствующие.

— А как бы ещё я Эркина нашёл, — буркнул Андрей. — Ну, раскрутил одну... дуру, до мужиков охочую. И получит. И что был такой, Эркин Фёдорович Мороз, и что индеец со шрамом, и когда поступил, и когда выбыл, и маршрутный лист с номером и всеми пересадками. А спросят так же про меня, так вспомнит и меня, и кого я искал. Я, правда, подстраховался малость, но ведь... если спрашивающий сильнее меня окажется и у того же Гунявого учился...

Он снова выругался и уткнулся в чашку, хотя чаю там оставалось на донышке и меньше глотка.

Остальные быстро переглянулись и кивнули друг другу.

— Ну, это уже наши проблемы, — спокойно сказала Валерия Леонтьевна. — Но вы хотите полностью оборвать связи с Комитетом?

— Полностью не получится, — поставил чашку на стол Андрей. — Только хуже будет. Слишком много и многим объяснять придётся. — Он оглядел сидящих за столом и остановился на Бурлакове. Теперь он говорил, обращаясь к нему, но никак не называя. — Не хочу никого за собой тянуть. Хватит, что Эркина из-за меня трижды мотали. Я виноват, я и отвечать буду. Просто... как там сделаем. Там правду только мы трое: я, Эркин и Женька знали, что мы семья, что братья, что муж и жена, что Эркину дочка, а мне племянница. А для всех... Напарники, работаем и жрём вместе. Жилец койку за работу по дому снимает. Хозяйка прижимистая, и деньги с жильца берёт, и работу требует, но стирает на него и еду готовит. До Хэллоуина прокатывало. А кто и догадывался, тот молчал. Либо жить хотел, либо... нелюдей много, но и люди есть. Так и теперь. Есть Председатель. К подопечным, ну, как отец родной. Официальности подбавить, и сойдёт. Алиске Женька сама всё объяснит, девчонка умная, всего хлебнула, да и в лагере наслушалась. Думаю, сойдёт. Правду знают, — он снова обвёл сидящих за столом взглядом, будто запоминая и прощаясь, — нас уже четверо, да ещё Эркин с Женей. И хватит.

Михаил Аркадьевич задумчиво кивнул.

— Что же, определённый смысл есть. А на той стороне?

— Там двое, всё не всё, но знают много. В них уверен.

— Не сдадут? — улыбнулся Михаил Аркадьевич.

— По мере сил прикроют. У них, — Андрей улыбнулся со злой насмешкой, — у них и с СБ, и с Белой Смертью свои счёты.

Молчаливые задумчивые кивки Бурлакова и Михаила Аркадьевича.

— Что же, — Мария Петровна оглядела стол, проверяя, не пора ли его обновить, — не вдаваясь в подробности... сойдёт.

— Если не называть впрямую, — кивнул Андрей, — то можно и не особо за языком следить. Мало ли где, — он усмехнулся, — я блатного мог набраться. А я блатарь. Что до Свободы было, все о себе молчат вмёртвую. И чужие намёки правильно понимают. Люди все опытные, понимающие.

— Это ты... — сделал выразительную паузу Бурлаков.

— Ну да, — улыбнулся Андрей. — Соседи по дому, сослуживцы и так... знакомые. Город у нас хороший. Маленький, все всё про всех знают. Как поставил себя, так дальше и пойдёт. Переделывать, — он подмигнул сразу всем за столом, — легенду менять не нужно. Ну и врать так, чтоб или проверить нельзя, или с правдой совпадает. Вот Женька в этом молодец. Как встала вмёртвую, что, — он довольно умело изобразил женский весёлый голос: — Это Джонатан, Эркин с Андрюшей у него прошлым летом бычков пасли, — и своим голосом. — И всё. Ей и намёком, и чуть ли впрямую, а она не сбивается, стоит на этом. А с Эркином об этом или чём другом-подобном никто не рискует. Весь город знает, что за Женьку он убьёт, и силы у него хватит.

— Были инциденты? — спросил Михаил Аркадьевич.

Андрей быстро и твёрдо поглядел ему в глаза и ухмыльнулся с блатной издёвкой.

— Ментов не беспокоили. Своими силами обошлись.

— Ну пока без протокола, то ничего, — ответно улыбнулся Михаил Аркадьевич.

— Ну, всё обговорили? — Андрей потёр лицо ладонями. — Что-то я забыл. Так... А! Первое. Загорыши. Так и лежат в духовке?

— Я её давно выключила, — улыбнулась Мария Петровна. — Сейчас разожгу.

— Так, с этим ясно, — кивнул Андрей. — Теперь второе. Просьба. И от меня, и от всего нашего дома. Уймите говорунов. Ну о том, что кровь выше записи.

— Что, что?! — в один голос изумились Бурлаков и женщины.

— Ну, — начал объяснять Андрей, — статьи эти. Что, если родители кровные найдутся, то ребёнка от нынешних, что по записи, отберут и тем отдадут. У нас весь дом переполошился. А тут ещё, — он вздохнул, — я трепанул про отца. И гадать начали и прикидывать. Что если, дескать, ты, — он теперь смотрел только на Бурлакова, — меня в Царьград заберёшь, а Эркина оставишь, то, значит, кровь выше записи и куды тогда всем бечь. Детей-то, кто на дороге, кто в воронке, а кто и на Горелом Поле подобрали, вот и... А тут ещё свадьба эта. Ну, мне-то она для другого нужна была, мне и в голову прийти не могло, что так колода сойдётся. А фотки-то, где Алиска с Джонни, Женька не скрывала. И полная паника, что за Алиской отец с той стороны приехал и вот-вот заберёт, он же отец, у него все права. Эркин из-за этого тогда, ну, в сентябре психанул, что ты меня заберёшь. Теперь Эркин к тебе съездил, на работе, когда отгул брал, сказал, что в Комитет поедет, вернулся весёлый. И все решили, что это он через Комитет Алиску отстоял, и теперь гадают. Ехать ли им с тем же или подождать, авось обойдётся, не найдутся кровные.

Андрей выдохнул и припал к чашке, в которую Мария Петровна успела налить свежего чая.

Потрясённое молчание длилось несколько минут. А потом все трое извлекли откуда-то блокноты с ручками и стали — каждый в своём — что-то быстро писать. Андрей удовлетворённо кивнул и занялся остатком печенья на столе. Главное сделано, и можно перекусить. А то он чего-то проголодался.

Мария Петровна отдала свой блокнот Валерии Леонтьевне, чтобы та вписала свои замечания, и побежала на кухню. К загорышам.

Михаил Аркадьевич просматривал свои рисунки, вычёркивая одни и дополняя другие.

Бурлаков, шёпотом чертыхаясь, листал свой блокнот, что-то отыскивая на предыдущих страницах.

Словом, как с удовлетворением отметил Андрей, все при деле. Сейчас ещё чаю с загорышами и айда искать ночлег. Не будет же он после всего сказанного подставлять Профессора, а у — ха-ха — Синички однушка, и в случае его ночлега, кому-то из них двоих придётся спать на полу, что нежелательно в любом варианте. Или Синичка к Профессору улетит, а его здесь оставят? Тоже... не фонтан.

Занятый этими рассуждениями, он как-то не заметил, когда у него на тарелке появился загорыш. Пухлый и умеренно горячий.

— Андрей, — ворвался в мозг голос Бурлакова.

— А?! — вскинул голову Андрей, торопливо дожёвывая загорыш. — Чего? Я всё сказал.

— Собирайся, пойдём ко мне.

— Зачем? — зло сощурился Андрей. — Ты чего, не слышал меня? Про подставы с засветкой?

— Я всё слышал. Сегодня ночуешь у меня. Тем более, это уже завтра.

— Да, — кивнул Михаил Аркадьевич, закрывая и пряча свой блокнот. — Это разумно. Успокойтесь Андрей. Никого лишнего вы уже не засветите и не подставите. Вот совместной прогулки, Гошка, не надо.

Андрей весело хмыкнул — интересно, это прозвище такое у Профессора или кликуха — и кивнул.

— Понял. Мне как раз завтра в постпредство, книг хочу купить, а то букварь закончили, а читать совсем нечего, — и пояснил: — На шауни.

— Язык шеванезов? — уточнил Михаил Аркадьевич. — Да, это интересно. Передавайте привет, — и улыбка, — брату и его семье. Успокойтесь сами и успокойте всех остальных. Все проблемы решаемы, когда их решают. Заверяю и гарантирую, все дети и семьи в полной безопасности.

— Принято, — кивнул Андрей.

Все дружно встали из-за стола и после небольшой толкотни в прихожей и прощания разошлись. Мария Петровна в кухню, мыть посуду и наводить порядок. Валерия Леонтьевна, Бурлаков и Андрей на свои этажи, Михаил Аркадьевич вниз, где у подъезда его ждала машина.

...Утро начинается с будильника. Но это в будни. А в воскресенье? Особенно после такой ночи. Ни капли не пил, а голова как после кружки коньяка. Было у него как-то такое. Жестяная кружка коньяка залпом без закуски.

Андрей, не открывая глаз, улыбнулся воспоминанию и потянулся под одеялом. Вроде бы пора вставать, но сначала вспомним, чем вчерашний день закончился и спланируем сегодняшний.

— Доброе утро, — донеслось из-за стены.

Это с кем Профессор так громко по телефону разговаривает? Или это его так деликатно-персонально будят? В любом случае — пора.

Доброе утро, — откликнулся он и встал. Ну, чтобы не нервировать лишний раз Профессора, явимся на кухню уже одетым, вдруг тот опять посуду бить начнёт.

Яичница с колбасой, хлеб с маслом, горячий сладкий чай... Жизнь прекрасна!

— Фу-у! — откинулся на спинку стула Андрей. — Ну, спасибо, от пуза накормил. Значит, тебя двадцать четвёртого ждать, так?

— Да, — кивнул Бурлаков. — Остановлюсь у вас.

— Ну да, — кивнул Андрей. — Есть свободная комната и маленьких детей с их плачем нет.

— Хорошее обоснование, — согласился Бурлаков. — Расписание на месте скорректируем.

— Ага. Стенку обязательно посмотришь. Местная, — он подмигнул, — экзотика. А может, и поучаствуешь, а?

— Не зарывайся, — остановил его Бурлаков. — А сам-то?

Андрей вздохнул.

— Если пустят. Нет, если позовут. К парням, может, и встану, а к мужикам так просто не присоединишься. Это в кулачном на Масленицу, любой может в круг выйти. Ну и получить. Но тоже... Как посмотрят.

Андрей оглядел опустевшую тарелку и приступил к чаю.

— Теперь вот что, — он смущённо покраснел. — Я о подарках. Ты на свадьбу сильно потратился...

— Не копайся в чужом кошельке, — резко перебил его Бурлаков.

— Я не о деньгах, — буркнул Андрей. — Ну... ну, не такие коробки, заметно слишком, понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Бурлаков. — Ты сам что собираешься дарить?

Андрей вздохнул.

— В Сосняки съезжу. Ну, чтоб не одно и то же. Я Алиске медведя хочу. Большого и рыжего. Пойдёт?

— Отлично, — кивнул Бурлаков. — У Эркина день рождения, когда?

— Как раз первого января, — усмехнулся Андрей.

— Он читать любит? — задумчиво спросил Бурлаков.

— Точно! — просиял Андрей. — Книги! И по объёму, и по сути самое оно! Ну ты, хват, в раз просёк!

— Какая у него любимая книга? — улыбнулся Бурлаков.

— Любимую не знаю, — посерьёзнел Андрей. — Художку он только для школы читает. Ну, стихи ещё, но не слишком. Может над одним стихом неделю думать, пока всё не поймёт. А вот словарь, энциклопедический... это да, часто читает. И слова, ну, какие непонятные попались, проверяет, и просто для себя... это да. Это он...

-Я понял, — перебил его Бурлаков. — А Женя?

— Журналы, в основном. Моды там, кулинария...

— Всё, — решительно остановил его Бурлаков. — Будут книги, всем и каждому.

— А мне какую? — не удержался Андрей.

— Вот под ёлкой и увидишь, — ехидно ответил Бурлаков.

— А под ёлку дважды класть придётся, — не менее ехидно напомнил Андрей. — Не разоришься?

— Мне про чужой кошелёк повторить? — угрожающе спокойным тоном поинтересовался Бурлаков. — Раз с первого раза не дошло.

— Ну, — задумчиво начал Андрей. — Алиске медведя, остальным... подумаю. Чтобы, как это, дубликатов не было. Книг точно не надо, так?

— Думай сам, — пожал плечами Бурлаков.

— Ладно, — Андрей допил чай и встал. — Мне пора, а то не успею. Постпредство, я по карте смотрел, не близко, а на такси не стоит. Я и без этого приметный.

Встал и Бурлаков.

Они вдвоём молча убрали со стола.

В прихожей по-прежнему молча обнялись. И Андрей, с трудом удержавшись, чтобы не ткнуться лбом в плечо стоящего передним человека, жест, который он позволял себе только с Эркином, быстро вышел, почти выскочил за дверь.

Бурлаков остался стоять посреди прихожей.

...

Постоянное представительство Союза Племён в отличие от множества других посольств и постоянных представительств располагалось на окраине Царьграда и не в старинном особняке, а во вполне современном "казённом" здании. Аккуратная серая коробка с окнами без наличников и закрытых изнутри белыми пластиковыми жалюзи. Простая дверь с казённой стандартной табличкой на двух языках, с пустым флагштоком для вывешивания по праздничным дням государственного флага и вынесенной на тротуар будочкой милицейского поста рядом. От правого угла простой металлический забор-решётка, так что заснеженный двор и возвышающийся конус, да, правильно, типи, отлично просматриваются. Жилой или чисто декоративный... интересно, конечно, но не важно. Сейчас не важно. За левым углом должен быть вход в магазин. Во всяком случае, на фотографиях в путеводителе было именно так.

Ну и чего вы стоите, Андрей Фёдорович? Чего или кого вы боитесь? В магазин вход свободный. А вот стоять и глазеть — это как раз и привлекать лишнее ненужное внимание. Андрей тряхнул головой, едва не уронив ушанку, и решительно повернул налево. Несколько шагов вдоль фасада, поворот за угол и дверь тёмного дерева, украшенная врезанными, а нее накладными изображениями... да, правильно тотемов племён.

Тяжёлая на взгляд дверь открылась неожиданно легко и открылась даже не от нажима, а от прикосновения. Над головой что-то негромко звякнуло, и он вошёл.

Стоя у порога, Андрей повёл взглядом слева направо по разложенному и вывешенному. Одежда из кожи и замши с бахромой и вышивкой, томагавки, какие-то то ли статуэтки, то ли... нет, тотемы, только маленькие, так сказать настольные столбы, женские и мужские украшения, а вот и главное — книжный прилавок, маленький, но плотно покрытый книгами. А ещё дальше в углу, похоже, чтоб посидеть-попить-поесть, но это успеется и, если денег останется. Андрей сдвинул на затылок ушанку, поправил ремень от сумки на плече и решительно пошёл к книжному прилавку.

Утренняя Заря, не выходя в зал, наблюдала из-за занавески за неожиданным покупателем. Или, как все бледнолицые, зашёл просто поглазеть? Надо же, томагавки, значит, ему неинтересны и на короны из перьев даже не поглядел, а книги... стоит, перебирает. Будто читать умеет. А это он просто фасоне давит. И одет... не пойми как. По-русски, но... странно. Ну, не ходят так здесь. Рыжая ушанка из лисьего меха — где только достал, не сам же охотился. Форменная авиационная зимняя куртка, но без знаков различия и прочих отметок, которые не срезают, из гордости, что, дескать, воевал, а не отсиживался. Брюки... да это же джинсы, тоже... выпендрёж. И заправлены в сапоги десантника-парашютиста, только что кинжал не пристёгнут. Ну, ряженый. Нацепил всё подряд, а сам-то... Знание русской военной формы и вообще умение разбираться в одежде, Утренняя Заря уверенно считала одним из главных своих достоинств. Так что этот... Выпендрёжник и хвастун — вынесла она вердикт! И пренебрежительно фыркнула.

Андрей поднял голову и увидел выглядывающую из-за занавески в углу девушку. Даже девчонку. В полном племенном прикиде. Как на картинке в Алискином учебнике. Ну вот, а то он уже начал сомневаться в работе магазина.

— Я тебя вижу, — весело поздоровался он на шауни.

Утренняя Заря так растерялась, что ответила по-русски:

— Ой, здрасти...

— Здравствуй, красавица, — сразу перешёл на русский Андрей. — А я уж думал...

— Ты умеешь думать? — решительно вышла из-за занавески, отодвинув Утреннюю Зарю, Горный Цветок.

— Это за что ж меня так? — удивился Андрей.

— А за то самое! — подбоченилась Горный Цветок. — Два слова выучил и думает, за своего сойти!

— А что, только своим продаёте? — чуть нарочито удивился Андрей. — Ну, извиняйте, предупреждать надо.

Он положил обратно на прилавок уже отобранную стопку книжек и повернулся к выходу. И натолкнулся, правда, только взглядом на стоящего в дверях мужчину. Немолодого и в полном племенном, но не празднично-парадном — Андрей, насмотревшись картинок в "Сказках Равнины", это уже понимал — костюме.

— Зачем тебе книги? — спросил мужчина на шауни. — Ты умеешь читать?

— Умею, — ответил на шауни Андрей. — А также писать, говорить, слушать и понимать.

— Ты давно уехал с Равнины? — мужчина вдруг перешёл на английский.

Произнёс чисто, но не по-американски — мысленно отметил Андрей — без алабамской растяжки, и с чуть заметной насмешкой ответил именно "по-алабамски".

— Нее, я там никогда не был, — и после пауза: — Сээр.

Кивок, и следующий вопрос по-русски:

— Ты с "той" стороны? Репатриант?

— Да, именно так, — и не смог удержаться, созорничал: — сударь.

Этот допрос-проверка на знание языков уже начинала ему надоедать, но ещё не встревожил.

Мужчина прошёл мимо него, освобождая входную дверь, как бы давая возможность смыться, к прилавку, перебрал стопку отобранных Андреем тонких маленьких книжек.

— И зачем такому большому мальчику, — по-русски с насмешливой полублатной интонацией, — такие детские книжки?

Андрей ответил серьёзно на шауни:

— У меня есть брат. У брата есть дочь. Это для неё.

Девушки всё время молчали. "Как выключенные", — мысленно усмехнулся Андрей.

Мужчина кивнул.

— Хорошо держишься, — опять по-русски. — Давно язык учишь?

Андрей решил больше не играть. Похоже, это местный безопасник, а с таким... ну, блатарь явно не в масть будет, и врать можно и нужно в том, что не проверят.

— С мая.

— И как зовут учителя?

— Громовой Камень, — назвал он русский вариант имени.

Новый кивок и проверочный вопрос:

— Поморье или Печера?

Андрей улыбнулся.

— Ижорье, — и увидев искреннее удивление мужчины, сказал официальное название: — Ижорский Пояс.

Но конкретизировать и называть город не стал. Пока не спросили, лишнюю информацию лучше не давать.

— Однако, — как-то неопределённо пробормотал мужчина и ушёл за занавеску в углу.

Андрей отметил, что девушки не так посторонились, как шарахнулись.

— Ну так как? — Андрей улыбнулся и даже подмигнул им. — Продадите мне книг для племянницы?

Говорил он-по-русски, зная, что его запас слов на шауни уже практически закончился.

Горный Цветок и Утренняя Заря переглянулись и кивнули. Раз Чёрный Лис не выгнал этого странного парня, а тот, оказывается, тоже не прост и на трёх языках чешет, то... то, да, надо работать. Горный Цветок открыла кассу.

— Ну, давай, что выбрал, — сказала она не грубо, но и не приветливо.

С бледнолицыми мужчинами нельзя ласково, они об одном думают, и женщин ни во что не ставят.

Андрей подал ей отобранную стопку. Набралось почти на сотню.

— И зачем столько сразу? — не выдержала Утренняя Заря.

— Не могу часто приезжать, — объяснил Андрей, укладывая книги в свою сумку, и усмехнулся. — Слишком дорого.

— Ижорье... это далеко? — спросила Горный Цветок.

— Смотря на чём добираться, — Андрей вскинул на плечо сумку. — До встречи, красавицы. — и на шауни: — Вы остаётесь, я ухожу.

Они немного вразнобой ответили.

Когда за ним закрылась дверь, Чёрный Лис вернулся в магазин.

— Всё-таки купило?

— Да, — ответила Горный Цветок. — Сотня без малого получилась.

— Мелочью набирал?

— Нет, сотенную и разменял. Из бумажника доставал.

— В сумку уложил, на коробки с рожками, — добавила Утренняя Заря.

— И не побоялся помять! — засмеялась Горный Цветок.

— Или не захотел при вас перекладывать, — кивнул Чёрный Лис.

Да, странный парень, такие к ним ещё не заходили. Про Ижорский Пояс он знает мало. Про Громового Камня приходилось читать. По отчётам, так крутится-вертится, и кое-какие результаты есть. Да хотя бы этот парень. Ведь русский, явно, зачем ему шауни? Для какого дела или — Чёрный Лис усмехнулся— операции с таким прикрытием парня готовят? Хотя какое тут ко всем чертям прикрытие. Засветка дикая. Зачем?!

В общем, Андрей был доволен визитом. Главное сделано! Пачка книжек с красивыми картинками и простыми текстами. Будет что читать, картинки перерисовывать и рассказы по картинкам сочинять. А в остальном... "В целом неплохо", — как говорила та сволочь, Белая Смерть. Этот, Михаил Аркадьевич — как бы его покороче обозвать, да хотя бы Генералом, а женщину он краем уха услышал, Львёнком называли, а Марию Петровну ещё от Эркина услышал Синичкой зовут, пусть так и остаются, вслух, конечно, по имя-отчеству — сказал, что Эркин о нём рассказывал на допросе и по фотке опознал, так что будем надеяться, что того либо взяли, либо пристрелили, а нас оба варианта устраивают.

Андрей посмотрел на часы и прибавил шагу. Теперь на вокзал, взять билет и домой. Всё-таки он молодец, всё правильно решил и сделал. И тыл прикрыл, и никого не подставил, и за Женьку, Алиску и Эркина можно не беспокоиться, ввёл он их в этот круг, где своих не бросают и пленных не берут.

* * *

11.07.2026 — 19.08.2026

14.06.2026