|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Гичи Вапе в Загорье
Продолжение
123 год
Сентябрь
...Эти дни стали сумасшедшими для всех, так или иначе связанных с необычными визитёрами, к тому же инспекторами, к тому же властью. Хоть индейская, но власть. А с ней не шутят.
Субботние события бурно обсуждались по всему городу. А затянувшееся чуть ли не до полуночи гостевание в Холостяжнике у Морозов тоже добавило домыслов и догадок. Кончилось там всё благополучно, морду никому не набили и на нож не посадили, хотя разговор обещали — все слышали — по-мужски и по-русски. Ну так, всё-таки не парни-задиры, а мужики. Но двое — фронтовики, а с ними — опять же как все знают — всякое бывает.
23 сентября
В воскресенье с утра Большое Крыло отправился в барак. Вразумлять и вправлять мозги этой пятёрке и персонально Одинокому Волку.
Вернувшись в гостиницу, он проверил, как подвигается бумажная работа у Красного Облака, и отпустил её на экскурсию в местные Торговые Ряды. Переодеться в "городское" она сама сообразила. А он поел в гостиничном ресторане на случай, если придётся пить, и уже в племенном, потому что приглашали его как власть, но без особого парада отправился в Старый Город
Время он рассчитал так, чтобы оказаться у переезда после парней, те должны были уже уйти к Макарьевне. Его встретил вихрастый белоголовый мальчишка, похожий на Первого настолько, что никаких сомнений и быть не могло.
— Я тебя вижу, — прозвучало на шауни у мальчишки вполне чётко и правильно. И по-русски: — Идёмте, я провожу.
— Я тебя вижу, — серьёзно ответил на шауни Большой Крыло и последовал за мальчишкой, не задавая никаких вопросов.
Мальчишка повёл его проулками. Но если это было сделано из желания если не скрыть, то хотя бы не афишировать необычного визитёра, то мгновенно вздымавшиеся над заборами головы и возбуждённые до криков и даже взвизгов голоса обеспечивали — Большое Крыло усмехнулся — известность. Совсем как на Равнине в стойбище. Мужчины сидят за неспешными беседами, женщины снуют по своим делам, детвора играет в свои игры, и вроде никто на идущих не смотрит, но все уже всё о приехавших знают. Здесь более открыто, но суть та же.
Но во двор Первого — как продолжал мысленно называть его Большое Крыло — вошли всё-таки через палисадник, где буйно цвели золотые шары. Дом был крепкий, основательный и, как сразу понял Большое Крыло, старый, даже старинный, на пять поколений минимум, напомнив ему отцовское типи, помнившее детство не только его, но и старших братьев, а то и самого отца, покрытое рисунками истории рода.
Хозяин вышел навстречу на крыльцо, как и вчера — мысленно усмехнулся Большое Крыло, сохраняя доброжелательно неподвижное лицо — в полном "племенном", но без пиджака.
Молча обменялись рукопожатием и вошли в дом.
В чистой, достаточно светлой и просторной горнице — вспомнил Большое Крыло нужное слово — сели за стол, натёртый воском и не покрытый скатертью. На висящие в "красном" углу иконы хозяин не перекрестился, а на столе стояла большая плоская чаша с водой, на поверхности которой плавал маленький, но яркий огонёк.
И Большое Крыло ритуальным жестом несколько секунд подержал над огоньком обе ладони и опустил их на стол.
— Ты... ты откуда это знаешь?!
Удивление, чуть ли не страх в голосе и лице Первого. У Большого Крыла вырвалось:
— У вас так же?! Это же наше, — он запнулся, вдруг забыв русские слова.
Первый перевёл дыхание, очистил свои ладони огнём и так же опустил их на стол. Он уже успокоился и принял решение.
— Ну, я твоего языка не знаю, ты моего не знаешь. Говорим по-русски.
— Согласен, — кивнул Большое Крыло, удержавшись от завертевшегося на языке: "так ты что, не русский?".
— Я Дементий Демьяныч. Зови по имени или отчеству, как на язык ляжет.
— Хорошо. Я, — он назвался полным именем на шауни и усмехнулся: — Произношение сложное, так что в переводе. Большое Крыло.
Дементий кивнул.
— Принято. А что ещё у нас одинаковое?
Большое Крыло пожал плечами.
— Я ваших обычаев совсем не знаю. Мы охотой живём. Ну ещё рыбу добываем. Это кто у рек и озёр. А вы, как я думаю, землёй живёте.
— Верно, — согласился Дементий. — Но и про охоту с рыбалкой не забываем. Хотя, с охотой стало совсем тяжко. А у вас?
— Так же, — помрачнел Большое Крыло. — Охотников много, дичи мало. Ни для денег, ни для жизни не хватает.
— Это как? Поясни, — попросил Дементий.
Большое Крыло кивнул.
— Охота для жизни, это чтобы поесть, одеться, покрышку у типи, ну, шалаш наш, поправить. А для денег, это пушной зверь, добываем капканами, чтобы шкуру не портить. Это, — он усмехнулся, — на экспорт идёт. За деньги. А деньги — это мука, крупа, сахар, чай, одеяла, ткани, патроны, те же капканы... Всё, что у нас не растёт и что сами сделать не можем.
Дементий задумчиво покачал головой.
— Вот, значит, как. Невесело. Так парни из-за этого сюда рванули?
— Ну да, — Гичи Вапе усмехнулся. — За деньгами. Высылают, сколько получается.
— На заработки, значит, — кивнул Дементий. — Это нам очень знакомо. Раньше чуть ли не до Царьграда добирались, и в Европу ездили. Теперь заводы пошли, ещё всякое, не надо от дома отрываться.
— Да, на Равнину не наездишься. И дорого, и долго. Дорога весь заработок съест, — вздохнул Большое Крыло. — А заработки... По квалификации. Грузчик или разнорабочий. И всё, и везде.
— Это да, — согласился Дементий. — И о возвращении не думают?
— Думать да тосковать сколько угодно можно, — у Большого Крыла прорвалась горечь. — А вернуться... Кому некуда, кому не к кому, и всем не с чем. В чём уехали, в том и остаются.
— И здесь временные, — понимающе кивнул Дементий. — Тоже нам знакомо. Значит, хочешь ты...
Он многозначительно не договорил, и Большое Крыло убеждённо повторил то, что когда-то говорил на Равнине в Совете, в России в достаточно высоких кабинетах, и тем, кого как Громового Камня отправлял в Россию не в эмиграцию, а с боевым, по сути, заданием.
— Да, мы, — он выделил голосом это слово, чтобы собеседник понял: не личная это придумка, а общее решение. — Мы хотим, чтобы они оставались индейцами. Пусть пашут землю, стоят у станков, работают на стройках, но чтоб ни они, ни их дети не потеряли ни язык, ни всё, что создано нашим народом. Понимаешь? Дело даже не в одежде, хотя и это, но главное....
Дементий остановил его жестом.
— Не у вас одних об этом голова болит. Крепко задумано.
— А что получится... — вздохнул Большое Крыло.
— На то божья воля, — кивнул Дементий.
— Гитчи-Маниту сам решит, — не оспорил, а уточнил Большое Крыло.
Внимательный твёрдый взгляд в упор.
— В церковь вводить не будете, значит?
— Кто захочет, сам войдёт, — так же твёрдо ответил Большое Крыло. — Ни посылать, ни отговаривать не будем
Вопрос религии был самым острым и важным. Оба это понимали и потому как-то замедлили разговор, молча глядя на колышущийся в воде огонёк.
И тут резко со стуком о стену распахнулась дверь, и в горницу влетела толпа белоголовых детей в цветных рубашках навыпуск и в цветастых сарафанчиках с белыми кофточками.
— Тятя! Тятя! — загомонили они, перебивая друг друга. — А они ушли... А он и говорит... А Баба Макарьевна им... А они... А индеи...
Дементий и Большое Крыло одновременно круто развернулись к ним. Опять что-то?!
— Цыц! — гаркнул Дементий.
Дети замолчали, и стало понятно, что их всего четверо. Девочка и мальчик — подростки не старше двенадцати, девочка примерно пяти лет и мальчик, который встречал гостя на переезде.
— А теперь по очереди и по порядку, — распорядился Дементий. — Фрося, ты старшая, тебе чего было поручено?
— Помочь Макарьевне стол накрыть, — встав почти навытяжку, отрапортовала Фрося. — Но у Макарьевны Катька Сеньчина сидела.
— А нас они прогнали, — вставила младшая девочка.
— Не встревай, — осадила её Фрося. — Старшая говорит.
— Ну, — кивнул Дементий.
— А Катька и говорит Макарьевне, что индеи любят спитой чай, ну, пятой заварки. И печево, чтоб твёрдое было, ножом не разрезать, а только ломать.
— Я сказал, что нам кутойс по-другому говорил, — вступил младший мальчик, — А меня дикарёнком обозвали. И ещё по-всякому.
Дементий кивнул Фросе, и та продолжила:
-А Катька говорит, что она всё принесла и сейчас сама им, ну, индеям стол накроет, а Макарьевна пусть только в дверях стоит и молчит, и за стол с ними чтоб не садилась. Потому что индеи этого не терпят.
Фрося посмотрела на Большое Крыло и спросила:
— А чо, оно так и есть?
— Всё не так, — сдерживаясь, ответил Большое Крыло.
Ему стал понятен замысел: спровоцировать парней на выражение недовольства плохим угощением, а там скандал с неизбежным переходом не на личности, а на национальности, так что...
— Понятно, — мрачно кивнул Дементий. — А дальше что?
— Ну, они нас выгнали, мы за забор ушли, — продолжила Фрося. — А Катька так и сделала. Чашки поставила треснутые и со сколами, чай налила жёлтый совсем, пирожки какие-то сморщенные, она их прямо на стол высыпала, они аж застучали.
— Тут они как раз входят, — вступил старший мальчик. — Поздоровались по-русски. И за стол сели. А Катька за спину Макарьевны спряталась и давай оттуда их поливать, что они дармоеды и тараканы.
— А дядю Колю, ну, Моряка, — сказала младшая девочка, — жидёнком обозвала. А это кто, тять?
Большое Крыло с интересом посмотрел на Дементия. Ну, и что тот ответит ребёнку?
— Плохое слово, — веско сказал Дементий. — Чтоб я его от вас не слышал.
Дети дружно закивали.
— Ну, — подбодрил их Дементий. — Дальше что?
— А Мороз, — продолжила доклад Фрося, — только посмотрел на Катьку, та сразу спряталась, ну, присела, чтоб её за бабкиной юбкой видно не было. А Мороз и говорит, что спасибо за угощение. И все они сразу из-за стола встали, ни к чему не притронулись.
— А Андрюха, уже от калитки сказанул, — ухмыльнулся старший мальчик, — что век воли не видать, как запомнилось.
— Андрюха? — переспросил Большое Крыло.
— Младший Мороз, — пояснил Дементий. — И куда они пошли? К Моряку?
— Не-а, — засмеялся старший мальчик. — Их Мороз через пути в Корабль повёл. Сказал, на обед.
— Ага, — засмеялась и Фрося. — Моряк сначала не хотел, говорил, что неудобно, а Андрюха ему, что неудобно, сидя подл столом, штаны через голову надевать. Тятя, а как это?
— В сам деле неудобно, — хмыкнул Дементий. — А остальные что?
— Так индеи же, — пожал плечами старший мальчик. — Молчком. Но ножей не доставали.
— Они за пути ушли, — вступила младшая девочка. — А ты не велел за пути ходить, мы и не пошли.
— Велел не ходить, — поправил её Дементий. — Ладно, всё, к мамке идите.
Обе девочки и старший мальчик развернулись к двери, а младший вместо этого подошёл к Большому Крылу.
— Дяденька вождь, — начал он, смешивая слова.
Большое Крыло даже поперхнулся от удивления: так его ещё никто нигде не называл.
— А правда, что ты приехал, чтоб кутойса на Равнину увезти и там на своей дочке ожениь?
Большое Крыло ошалело посмотрел на Дементия. Но тот был ошарашен так же, если не больше.
— Эт-то ещё с какого ветра? — наконец выдохнул Дементий.
Дети изобразили незнание и даже непонимание. Но этих секунд Большому Крылу хватило для восстановления.
— Нет, это неправда, — спокойно ответил он по-русски доверчиво глядящему на него мальчику. — Никто никуда вашего учителя не увезёт. Он свободный человек и живёт там, где сам хочет.
— Это хорошо, — кивнул мальчик на шауни и опять по-русски: — А то мисс Джинни, ну, училка английская, уже...
Старший мальчик почти прыгнул к малышу, схватил того за шиворот и резко отбросил к двери, где Фрося быстро вытолкала его за дверь, прошипев что-то, непонятное Большому Крылу, на заставившее покачать головой Дементия.
— Большое спасибо за разъяснение, — мальчишка, глядя в глаза Большому Крылу, старался говорить степенно, по-взрослому. — Кутойс очень хороший учитель, — и старательно выговаривая слова на шауни. — Вы остаётесь, мы уходим.
И вышел, догоняя остальных и плотно без стука закрыв за собой дверь.
Несколько секунд Дементий и Большое Крыло сидели молча, глядя на огонёк в чаше, будто решали: так смеяться, или ругаться, или...
— Разведчики-аналитики, — хмыкнул Большое Крыло.
— Да его с англичанкой этой, — засмеялся Дементий, — уже трижды поженили, развели и снова поженили. И никто не встревает, ждут, чем дело закончится, и чуть ли не на деньги уже спорят.
— И большие ставки? — засмеялся Большое Крыло.
— По спорщикам глядя, — покрутил головой Дементий. — От десяти копеек до ста рублей.
— Ого! — восхитился Большое Курыло. — Рисковые люди.
— Ну, это уже их печаль, не моя. Да, а дочь-то у тебя есть? Или и в этом выдумка.
— Есть, — улыбнулся Большое Крыло и достал из пришитого с изнанки кармана фотографию. — Четыре года скоро. Это я в отпуск по ранению приезжал.
— Хороша, — кивнул Дементий. — Ишь глазастая, красавицей будет. Моему меньшому восьмой пошёл. Как раз в возраст. Может, — он подмигнул, — сговоримся, не откладывая.
Большое Крыло охотно рассмеялся, убирая фотографию.
— Куда спешить. Через десять лет поговорим.
— У вас что, с четырнадцати? — удивился Дементий.
— Сговаривают уже семьями, а то и родами, и раньше. А по жизни... всякое бывает. Но, понимаешь, — стал он объяснять, — у нас очень сложная система родства, и родственные браки, скажем так, не одобряются, а некоторые и вовсе запрещены. Да ещё, если роды недружественные, то только побегом, в Эртиль, а то и с Равнины.
— Понятно, — кивнул Дементий. — Ну, это дела житейские. И не такое бывает.
Большое Крыло кивнул.
Дела житейские — хорошо сказано. Они ещё пообсуждали всякие житейские мелочи, сравнивая обычаи, правила и запреты, находя общее и обговаривая различия. Главное они выяснили, и никакого противодействия деятельности Громового Камня не будет. И к индейцам относиться будут, во всяком случаен, в Старом городе, терпимо. Со взаимной терпимостью, конечно.
Огонёк в чаше потух. Быстро вошла женщина, убрала чашу и постелила скатерть. Вбежали Фрося и младшая девочка, помогли накрыть стол к чаю. Небольшому, на двоих, без самовара и обилия заедок, только чтоб горло промочить после разговора. Выпили вдвоём по чашке, обсудив погоду и виды на зиму: вовремя ли ляжет снег. И Большое Крыло попрощался. От провожатого он отказался.
...Воскресное утро Громовой Камень как всегда провёл в библиотеке Культурного Центра, заставив себя сначала подготовиться к урокам, а потом взять почитать о, скажем так, народах России. И, кстати, сегодня в читальном зале дежурит Светлана, которую, как не раз слышал, часто зовут Ланкой, а не Светкой. Почему? Ланка — это лань? Или олениха? М-да, два дня назад ему такой вопрос в голову бы не пришёл, но вчерашние события заставили думать о многом по-новому.
Нужная книга нашлась. Именно под таким названием: "Народы России". Издание старое, задолго довоенное. И книгу явно читали и не раз. Читали аккуратно, не загибая углов и не подчёркивая. А ну-ка, посмотрим оглавление. Есть! Ижорский Пояс. Ижорцы, в скобках изури.
Он открыл нужную страницу. Да, затрёпанности чуть больше. Да, он далеко не первый читатель. Ну-ка... и фотографии есть. Совсем интересно. И конечно, на следующее воскресенье обязательно в Ижорск, в краеведческий... ага, есть письменность на основе кириллицы...
— Извините, но мы закрываемся.
Громовой Камень вскинул голову. Рядом стояла Ланка уже в жакете поверх платья. Громовой Камень встал, собирая книги и свои тетради.
— Да, извините, зачитался.
— Ничего-ничего. Давайте, я потом разложу, — она взяла у него книги и улыбнулась.
Она явно торопилась, и Громовой Камень попрощался, отложив на будущее вопрос о наличии в фонде книг на, да, правильно, на ижорском языке.
Не по-осеннему тёплый солнечный день. Да, был вчера денёк, и чует сердце — сегодня будет продолжение. Большое Крыло пообещал задержаться на два-три дня. Понравилось ему у нас? Или... ох, знает он комбата, тот ещё... инициатор. Так что сейчас домой, пообедать, отдохнуть и... и, пожалуй, в барак. Узнать, как парни погостили у этой Макарьевны. Чем она их — он усмехнулся, вспомнив нужное слово — потчевала.
...Они встретились у барака. Большое Крыло, Громовой Камень, Одинокий Волк и Медвежонок. Перо Орла, Двукрылый и Маленький Филин как ушли перед полднем в Старый Город, так ещё не возвращались. В барак не пошли, расселись чуть в стороне от входа на клочке сухой и относительно чистой земли и стали ждать. А что не так? Дождя нет, все в племенном, ничьему проходу не мешают. Сидим, курим, говорим на своём языке, обмениваясь редкими замечаниями о том-сём, сохраняя невозмутимые выражения лиц. Проходившие мимо в барак или из барака косились, конечно, на такое, мягко скажем, необычное зрелище, но не останавливались и не заговаривали. А если и высказывались, то отойдя на приличное расстояние.
— Загостились, однако, — всё-таки начал Одинокий Волк, — у этой... — и с немного нарочитым затруднением: — Макарьевны.
— Напоила их? — предположил Медвежонок.
Об угощении Макарьевны Большое Крыло скупо, особо не вдаваясь в подробности, им рассказал, так что это был просто задел к новому витку обсуждения не только сегодняшних, но и вчерашних и более давних событий.
— Они к Морозу пошли, — пыхнул дымом Большое Крыло.
— А там не напьёшься, — ухмыльнулся Медвежонок. — Он сам не пьёт и никому не нальёт.
— Жлоб, — сказал по-русски Одинокий Волк и продолжил на шауни: — Все русские такие. За копейку удавятся. И он от них набрался.
— Совсем обрусел, — кивнул Медвежонок. — Только что не крестился ещё.
— И не собирается, — улыбнулся Большое Крыло. — Сам сказал.
— Ну, верить асфальтовому... — гнул своё Одинокий Волк. — Да и баба его добьёт, додавит.
— Она некрещёная, — сказал Громовой Камень. — И дочка тоже.
— Откуда ветер? — заинтересовался Большое Крыло.
— Новую церковь строят, — не спеша, сохраняя внешнюю невозмутимость, положенную в мужском разговоре, начал Громовой Камень.
— Ага, мы там уже повкалывали. На фундаменте, — засмеялся Медвежонок.
Большое Крыло показал лёгкое осуждение за нарушение порядка беседы. И Медвежонок так же лёгкой и быстрой сменой выражения лица показал, что понял и принял выговор.
— Соседний дом, — продолжил по-прежнему неспешно Громовой Камень, — им отходит, для хозяйственных и прочих нужд. И собираются уже сейчас в нём воскресную школу открывать. Для приобщения. К нам в Центр, — Большое Крыло отметил про себя это "нам", но никак не показал этого, — священник приходил, договариваться о времени для бесед.
— И что? — не выдержал Большое Крыло.
Громовой камень усмехнулся.
— Отказали ему. Нет места, нет часов, и им вообще положено только на своей территории. Он тогда в школу пошёл. Собрать информацию. Родителей попросили анкету заполнить. О вероисповедании. Ну и показали мне списки. По моим классам и группам.
— И...
— Там почти все репатрианты. Крещёных мало, в церковь ходить не хотят. И воскресные занятия для детей считают лишними. Дескать, и так нагрузка большая.
Большое Крыло задумчиво кивнул. Вот, значит, почему Дементий так лоялен к индейцам. Считает их потенциальными союзниками в борьбе с церковью. Из-за чего спор... ну, это история скорее всего очень давняя...
— Ты про местное племя, изури, что знаешь? — спросил он у Громового Камня.
— До вчерашнего в голову не приходило, — спокойно ответил Громовой Камень. — Книгу я в читалке нашёл, но только картинки успел посмотреть.
— Местное племя?! — изумлённо переспросил Медвежонок. — Это ж...
— Заглохни, — резко осадили его в два голоса Большое Крыло и Громовой Камень.
Одинокий Волк мудро сделал вид, что ничего не слышал, а если слышал, то не понял, и вообще ему на это...
— А вон и они, — вернул он разговор к предыдущему.
Перо Орла, Двукрылый и Маленький Филин подходили неспешным размеренным шагом. Никаких следов долгого гостевания ни в одежде, ни на лицах. Поздоровались обычным: "Мы вас видим", — и подсели в общий круг. Закурили. Помолчали.
— Ну и как? — не выдержал Медвежонок.
-Теперь три дня можно не есть, — улыбнулся Перо Орла.
— Полный обед, а потом ещё чай, — засмеялся Маленький Филин.
— И не налили? — насмешливо хмыкнул Одинокий Волк.
— Супу налили, — будто не понял намёка Двукрылый, — Ещё компоту, яблочного. Потом чай пили.
— Рассказывайте по порядку, — распорядился Большое Крыло. — Про Макарьевну...
— А там ничего и не было, — перебил его Перо Орла. — Вошли за калитку, поздоровались, сели за стол. Девчонка кая-то что-то верещала, мы не слушали.
— Андрюха рот открыл, — засмеялся Маленький Филин. — Но его Мороз под столом пнул.
— Ну, мы вежливо посидели, — Перо Орла говорил серьёзно, но чуть нарочито. — Мороз за всех спасибо сказал, и мы ушли. И пошли к нему. В "Беженский Корабль".
— Ну и как вас на подходе бабки покрыли? — поинтересовался Одинокий Волк. — Я там как-то попробовал пройтись. Много о себе услышал.
— Ты в чужом стойбище в одиночку между типи ни разу не гулял? — ответил вопросом Перо Орал.
— Да ещё спьяну, — добавил Маленький Филин.
— Это ты с чего взял? — возмутился, не повышая голоса, Одинокий Волк.
— А трезвым ты бы туда не полез, — улыбнулся Двукрылый. — А мы спокойно прошли. С Морозом и Андрюхой здороваются, и мы с Колькой киваем.
— Всё ясно, — кивнул Большое Крыло. — А дальше?
— Поднялись на второй этаж, прошли по коридору. Мороз дверь своим ключом открыл, звонить не стал, и мы вошли. Его скво, — Перо Орла подчёркнуто не назвал жену Эркина по имени, как и положено, — нас в прихожей встретила, поздоровалась.
— Переобуваться не стали? — спросил Громовой Камень.
— Зачем? — удивились все трое.
— Дождя же нет, — пожал плечами Маленький Филин. — Мокасины сухие.
"Не приготовили тапочек, или не захотели смущать?" — мысленно усмехнулся Громовой Камень.
— Колька хотел разуться, — уточнил Двукрылый, — но сказали, что не надо.
— Ну, — продолжил Перо Орла, — походили, посмотрели квартиру.
— Четыре комнаты, а ещё кухня, кладовка, ванная и уборная, — перешёл на русский Маленький Филин.
— Ну ни хрена себе! — вырвалось у Медвежонка по-русски.
Большое Крыло и Громовой Камень укоризненно посмотрели на него, но промолчали.
— Походили, посмотрели, — продолжал Перо Орла, вставляя русские слова. — Ну, в кухню и спальню только от двери заглянули. И в детскую тоже.
— Правильно, — кивнул Громовой Камень.
— А в большой... Чего там только нет. Мороз с Андрюхой стол выдвинули, развернули, скво с девочкой стали накрывать, а мы пошли в комнату для занятий.
— Как-как? — удивился Большое Крыло.
— Ну, Мороз сказал, что они уроки в ней делают, а перед школой Андрюха в ней ночует.
— Стол там... — Маленький Филин даже головой покрутил, — в канцелярии, помните, на заводе заходили, когда записывались, поменьше будет.
— И шкаф с книгами, — подхватил Двукрылый. — Книг там... за десять лет не перечитаешь!
— На русском? — спросил Громовой Камень.
— Ну да, — кивнул Двукрылый. — И на этом, английском, есть. А на нашем только учебники. Ну, которые ты давал.
— Понятно, — кивнул Громовой Камень. Интересно, конечно, насколько библиотека Мороза отличается от библиотеки Андрея. Но это пока неважно. Переведём на более интересное. — И чем же вас угощали.
Все трое заулыбались.
— Ну, сначала, — Перо Орла даже сел чуть более расслаблено, как делают, когда тема разговора особенно приятна, и продолжил тоном рассказчика какой-нибудь древней легенды. — Сначала в маленьких как чашках без ручек острая рыба кусочками с острыми овощами...
— И без водки? — подчёркнуто удивился Одинокий Волк.
— Не мешай, — отмахнулся Медвежонок.
— Жена и дочь Мороза сидели с нами за одним столом, — пожал плечами Двукрылый. — Какая же тут водка. Говори дальше, Перо Орла.
Перо Орла кивком поблагодарил Двукрылого и продолжил тоном сказителя.
— И хлеба разного на отдельной тарелке посредине. Бери сколько тебе хочется. Жена и дочь унесли эти чашечки, принесли и расставили миски для хлёбова, — он старался избегать русских названий, и все кивками подтвердили правильность такой предосторожности. — Мороз принёс большую...
— Очень большую, — вставил Маленький Филин.
Перо Орла недовольно дёрнул плечом и продолжил:
— Кастрюлю. И сам разлил по мискам хлёбово. Густое, горячее. Там и мясо разное, и овощи всякие.
— Щи или борщ? — спросил Большое Крыло.
— Нет, — мотнул головой Перо Орла.
А Двукрылый ответил:
— Мы потом, когда уже по улице шли, спросили Кольку, как это называется. Он сказал, — и по-русски: — Сборная солянка.
— Ого! — в один голос выдохнули Большое Крыло и Громовой Камень.
— А что же тогда на второе было? — спросил Большое Крыло.
— Мясо с картошкой, — ответил Перо Орла. — Колька сказал: гуляш.
— Да, — кивнул Маленький Филин. — И кастрюлю опять сам Мороз приносил. Жена и дочка только тарелки и ложки с вилками меняли.
— И в мужские разговоры не лезли? — подчёркнуто удивился Одинокий Волк.
Перо Орла, Двукрылый и Маленький Филин дружно рассмеялись.
— А мы и не разговаривали, — смеялся Двукрылый. — Мы ели. Да, а они все, ну, скво, девочка, Андрюха и сам Мороз друг друга по имени называют. Только Андрюха иногда Мороза братом. Но он их всех только по имени.
— Ну, Колька за нас всю еду хвалил и благодарил, — улыбнулся Перо Орла. — Мы только кивали и причмокивали. Ну, доели, это всё убрали и налили нам компота в большие стаканы. Мы выпили, и Андрюха позвал нас на, — и с заминкой перед новым русским словом, — ло-дж-ию покурить.
— Но я, — смущённо и как-то виновато сказал Двукрылый, — попросил книги посмотреть.
— Молодец! — вырвалось у Громового Камня.
— И как? — спросил Большое Крыло.
— Там книга такая, — теперь рассказывал Двукрылый. — Большая, толстая. В руках не удержишь, на стол положили. И называется, — он вдохнул и выдохнул, будто готовился к большому и трудному слову. — Народы мира. Там про все народы и племена. И нынешние, и прошлые.
— И мы там есть? — удивился Медвежонок.
— Ну да, — кивнул Двукрылый. — И про тех, кто сейчас на Равнине, и про тех, кто раньше, ну, до Империи и ещё раньше жили.
Громовой Камень с трудом подавил желание немедленно встать, отправиться к Морозу и просить, не взять, конечно, но хоть у него дома посидеть, почитать, сделать выписки. Но... но вот и задание обоим Морозам! Пусть готовят пересказы для уроков. И именно о прошлом...
— Очнись, сержант, — вернул его к действительности шёпот Большого Крыла. — А потом что? Чай пили?
— Да, — кивнул Перо Орла. — Из са-мо-ва-ра.
— Как?! В квартире огонь?! — уже в четыре голоса удивились все слушатели.
— Он у них на токе, — объяснил Двукрылый. — Колька тоже... Обалдел, когда увидел.
Помолчали, переваривая и осмысливая услышанное.
— Откуда?! — наконец выдохнул Громовой Камень— Я такого здесь не видел.
— Много по магазинам ходишь? — усмехнулся Большое Крыло. — Но я тоже нигде не видел
— Мороз сказал, что это ему на годовщину свадьбы подарили, — пожал плечами Перо Орла.
— Ну, свадьба, понятно, — задумался Медвежонок. — А годовщина... Русские это празднуют?
— Если хотят, — ответил Большое Крыло. — А также серебряную, золотую и алмазную свадьбы. Это двадцать пять лет, пятьдесят лет и семьдесят пять лет супружества.
— Это они столько живут?! — вырвалось у Маленького Филина.
Все рассмеялись.
— Когда нет войны, то вполне возможно, — пожал плечами Большое Крыло.
Немного посидели молча. Маленький Филин вдруг заёрзал, быстро искоса посмотрел на Перо Орла и Двукрылого, вдохнул, выдохнул и полез за пазуху, достал небольшой свёрток из фольги. Вообще-то, что у Маленького Филина что-то есть под рубашкой заметили сразу, но никто ни о чём не спрашивал: должен сказать сам. Это только его решение.
— Вот, — вздохнул Маленький Филин. — Мы уже уходили, мне Женя...
— Жена Мороза, — поправил его Большое Крыло, — Ну?
— Дала. Сказала, что нам к чаю. Это, — и по-русски: — фольга.
— Она тепло держит, — кивнул Двукрылый и тоже вздохнул.
— А тебе что дали? — усмехнулся Большое Крыло.
— Мне? — переспросил Двукрылый. — Мне вот.
Он тоже полез под рубашку, достал и развернул матерчатую сумку с двумя ручками.
Явно самодельную, с вышитыми полосками. На полосках цветные треугольники. Символы лёгкой дороги и большой добычи. А в швы с боков и снизу вшитая яркая бахрома из сплетённых в косички ниток.
— Это я с Колькой, ну, зашли в комнату Ал... дочери Мороза, — негромко и как-то смущённо рассказывал Двукрылый. — Колька хотел её рабочий стол посмотреть, чтобы своему брату младшему такой для учёбы сделать, он его в Культурный Центр хочет водить, на занятия. А книги у неё, так тоже шкаф, поменьше, чем у Мороза, но тоже, книг много. И, — Двукрылый вздохнул, — на нашем есть. Маленькие, тонкие, с картинками. Ну и для школы, учебники. И остальные и на русском, и на английском. Так она две такие, ну, для совсем маленьких, русскую и английскую Кольке дала. Для Колобка. Он так братишку зовёт. А я сумку эту увидел и сказал, что красивая. Просто так сказал, чтоб не молчать. А она её сразу взяла и мне дала. И сказала. На нашем языке. "Тебе нравится — бери". Мы потом, когда уже на улице были, я достал, Андрюхе показал, ну, не будут ли девчонку ругать, что раздаёт из дома, Колька уже к себе в Старый город свернул, на переезд пошёл. Ну и, объяснил Андрюхе, что узоры значат. Он на всю улицу ржал, что мне теперь, — по-русски— зарплату, — и на шауни. — в ней носить. Чтобы доверху и даже вываливалась. А потом сказал, что она, ну, дочка всё лето шила и вышивала. И раз это она сама сделала, то это её. Кому хочет, тому и дарит. И никаких, — по-русски: — отдарков не надо, — ещё раз вздохнул и решительно: — Буду на уроки с ней ходить.
— Это вместо портфеля? — хмыкнул Одинокий Волк. — А у скво Мороза серёжки в ушах, и сама она... вполне... Ты бы лучше её хвалил. Чтобы подарили.
Кулак Двукрылого не долетел до его лица, перехваченный рукой Большого Крыла.
— Не на людях, — строго сказал Большое Крыло Двукрылому. И Одинокому Волку: — Не поумнеешь, со скальпом расстанешься.
— Не будет Мороз со скальпом возиться, — засмеялся Маленький Филин, пряча свёрток из фольги обратно под рубашку. — Он этого не знает и не умеет. А просто задушит. Или пополам переломает.
Одинокий Волк начал приподниматься, но Перо Орла и Медвежонок с двух сторон нажали ему на плечи, заставив сесть.
— Да, — обратился Громовой Камень к Перу Орла, — А тебе что подарили?
— Я в прихожей стоял, — пожал плечами Перо Орла. — С Морозом говорил, ну, в какую бригаду нас переведут и вообще, чем всё это кончится. Ну и, — он снова пожал плечами, — поблагодарил и попрощался. И мы ушли. С нами Колька и Андрюха, но те не нас провожать, а к себе. Вот и всё.
— Вот и всё, — повторил Большое Крыло. И уже другим, командным тоном: — Сейчас идите к себе и чай с подарком пейте. А завтра вы трое, с утра, а вы, двое, после смены в Культурный Центр, в канцелярию и записывайтесь в школу. Мне уже сказали, что в октябре новая группа начнёт.
Громовой Камень удивлённо посмотрел на него. Это когда тот успел договориться с Мироном Трофимычем? Ну, комбат, ну... Он не додумал, потому что обращались уже к нему.
— Где мне завтра Мороза перехватить для серьёзного разговора?
— Он же в отпуске сейчас, — вздрогнул Громовой камень. — Значит, сам дочку в школу поведёт. Вот и подходи к первому уроку.
Он специально не назвал точное время для проверки, знает ли комбат. Кивок Большого Крыла подтвердил: знает.
Все семеро индейцев одновременно встали, негромко попрощались на родном языке и разошлись.
24 сентября
Понедельник — день тяжёлый. Даже если накануне не пил, а допоздна сидел над отчётами, как над боевыми донесениями. Вернее, именно поэтому. Да ещё выслушал длинный рассказ о виденных в Торговых Рядах магазинах "Всё для рукоделия": материалы, инструменты и готовые изделия. М-да, вышитые и кружевные салфетки, конечно, вряд ли несут какую-то "племенную" информацию, а вот это уже интересно.
— Я хотела рубашку купить, — щебетала Красное Облако, — с вышивкой и по вороту, и по груди, ну, вокруг разреза, и манжеты и по подолу широкая полоса, и по рукавам, от плеча до манжеты. Дорого, правда, но очень красиво. А мне сказали, что это мужская. Наверное, просто не хотели продавать, вот так и отговорили. Ведь мужчины таких не носят.
— Носят, — вздохнул Большое Крыло. — Забыла уже о субботе? В чём пришли те...
Он не закончил фразу, но Красное Облако поняла и удивлённо-испуганно округлила глаза.
— Это их... племенное?
— Да.
— Но... но если это... да, их вождя, — неуверенно продолжила Красное Облако, — то зачем они это продают? Ведь любой может купить и надеть, и...
— Будем в Царьграде, — усмехнулся Большое Крыло, — зайди в наш магазин и посмотри, что и почём там выставлено. И тоже... каждый может купить и надеть.
"И потребовать уважения и подчинения", — мысленно закончил он фразу. Вот, кстати, ещё одна причина конфликтов с переселившимися. Незнание и непонимание особенностей племенной одежды. Причём вполне взаимное. Ладно, это как раз в тему разговора с Морозом.
Громовой Камень в полной "учительской" форме — удалось всё-таки купить "семисезонное" пальто, чтобы не ходить в шинели — стоял у входа в школу, встречая учеников.
Подошёл и встал рядом Большое Крыло, также в "городском", только вместо пальто непромокаемая куртка. Дождя не было, но в воздухе стояла мелкая и по-осеннему холодная водяная пыль. Поздоровались кивками.
Увидев в общем потоке детей и родителей высокого индейца в "городском" и рядом девочку в прозрачном плащике-пелеринке поверх джинсовых курточки и юбочке, Большое Крыло удовлетворённо перевёл дыхание и улыбнулся. Эркин увидел его, ответно улыбнулся и кивнул. Алиса, как и остальные дети из класса Громового Камня, вежливо поздоровалась на шауни и вместе с Эркином прошла в школу. Через несколько минут Эркин вышей и подошёл к Большому Крылу. Мимо пробежали, здороваясь по-русски, несколько подростков, до звонка оставалось совсем чуть-чуть.
Громовой Камень достал из кармана ключ и отдал его Большому Крылу.
— Я сегодня весь день здесь, — сказал он по-русски. — Так что мой кабинет в Центре свободен. Никто не помешает. Удачи, — и ушёл в школу.
Несколько секунд Эркин и Большое Крыло постояли, гладя друг на друга, потом молча обменялись рукопожатиями и пошли не только рядом, но и вместе к Культурному Центру.
Для Культурного Центра утро понедельника — глухое время. В рабочем режиме канцелярия, бухгалтерия, ещё всякие необходимые службы, ну, и, разумеется, директор и его заместители на рабочих местах. Но никаких кружков, секций и курсов по понедельникам нет, а, значит, нет и посторонних посетителей.
Гардероб для посетителей закрыт, на доске с расписаниями кружков и секций крупное бросающееся в глаза объявление о записи в школу для взрослых. Без уточнения уровня. По принципу: берём всех, а там разберёмся.
— Оперативно, — пробормотал Большое Крыло.
Эркин кивнул и улыбнулся.
Они поднялись на этаж учебных классов и прошли к последнему в ряду с аккуратной табличкой "шауни" на двух языках. Большое Крыло открыл дверь, и они вошли в пустой и кажущийся сейчас слишком просторным класс. Сбросили куртки га второй стол у окна и сели за первый напротив друг друга. Большое Крыло выложил на стол сигареты. Эркин покачал головой.
— Здесь курить нельзя. Только в туалете, — и улыбнулся, — но курим всё равно в коридоре.
— Ладно, — не стал спорить Большое Крыло, убрал сигареты и достал блокнот с ручкой. — Не против, если я кое-что запишу?
Эркин пожал плечами.
— Под протокол? Ладно. Я об этом в нераспространении не подписывался. Но тогда и говорю... как сочту нужным. И ещё. Говорю по-английски. Где смогу, там по-русски. Непонятное объясняю. О чём не могу или не хочу, там молчу. Но не вру. Пойдёт?
— Пойдёт, — кивнул Большое Крыло.
Эркин улыбнулся и вдруг выложил на стол обе ладони ритуальным жестом и с искренни интересом спросил:
— Ты и кутойс тогда в разговоре специально так делали?
— Да, — кивнул Большое Крыло. — Это наше... Что не трёп простой, а серьёзно.
— Понял, — кивнул Эркин, — но мне легче так: — и сцепил пальцы в замок.
— Хорошо, — согласился Большое Крыло.
В самом деле, если парень не знает и не понимает этого сигнала, то настаивать незачем.
— О чём хочешь услышать? О рабстве или об отработках? — Эркин начал перемешивать русские и английские слова.
— Мне нужно знать всё, — не спеша, и как-то осторожно заговорил Большое Крыло, так же используя и русские, и английские слова вперемешку, — ну, как можно больше об индейцах. И рабах, и отработочных, и нынешних здесь. О Равнине я всё знаю.
Эркин хмыкнул.
Ну, о прошлом, понятно. А о теперешнем... каждый сам решает, как ему жить. Мы же, — и насмешливо, — свободные люди, так?
— Так-то оно так, — согласился Большое Крыло. — Ладно, давай о прошлом.
— Ну, о резервациях я, считай, ничего не знаю. Так, что-то слышал урывками и обмолвками. А видел я, после Свободы и то со стороны, — усмешка, — издали с дерева смотрел, только одну. Где мы и встретились. Как там жили? Хреново. Голодно. А в Цветном, ну, квартале городском, это тоже после Свободы я один был. Индейцев, я говорил уже, не любили, меня даже сначала прописывать не хотели, требовали, чтобы я в резервацию ушёл, к своим, дескать. Ну, я номер свой показал, что раб с рождения, и тогда прописали. За пять сигарет. Тогда, считай, дневной заработок. Дальше... дальше жил как все. До Хэллоуина. Об этом отдельная речь, согласен?
Большое Крыло кивнул.
— Теперь до Свободы. Я пять лет в имении прожил, рабом. Работал скотником, жил на скотной. В рабский барак только есть приходил. Ну, общие работы ещё. Вот в имении отработочных держали. И в распределителях, а меня до двадцати лет часто продавали, так что нагляделся и наслушался. И их, и об них.
— Распределитель это...
— Туда свозят рабов перед торгами. И отработочных. Это не одно здание, я думаю, а несколько. Слышал уже в лагере, что и угнанных туда свозили, но я их там никогда не видел, потому и думаю, что зданий было несколько. Ну, что я видел, где сам побывал. Сортировочный зал, душевая, уборная, торговый зал и камеры, их ещё отстойниками называли, ну, и надзирательская, дежурка ихняя. Туда ни разу не попадал, повезло. Но наслушался.
Эркин говорил очень спокойно, иногда останавливаясь, как бы ожидая вопроса, просьбы о переводе или объяснении, и после кивка Большого Крыла продолжал.
— Они тоже и разные, ну, большие или маленькие, иногда только торговый зал, иногда без него, просто, — невесёлая улыбка, — для передержки или ещё для чего. Но и одинаковые. Для одного придуманы и построены. Душевая. Обычно бетон или кафель. Рожки под потолком, воду включал надзиратель из-за двери. Вот загнали нас, мыло могли дать при входе и мочалку, а могли и без этого, ладошками мойся. Дверь закрыли, надзиратель воду включил. Моемся. Тут в оба смотри, могут и побить, и мыло отобрать, а его на выходе надзирателю надо вернуть, в коробку сбросить, а нет обмылка, так получишь дубинкой. Ну, и всякое ещё могла быть. Надзиратели в душевую к нам не заходили, — злая насмешка, — боялись. А что, поскользнулся, упал, затылком ударился, и всё. Кранты господину надзирателю. А мы при чём, что у него нога подвернулась.
Большое Крыло понимающе кивнул.
— Ну, уборная. Просто ряд унитазов. И надзиратель от двери следит, чтоб впустую не толпились. Это всё так, пустяки. А вот в камерах было по-разному. Камера на четверых, ну, сколько на пол можно рядом положить, а нас туда двадцать пять человек втолкнули. Вот только успел руками прикрыться и стоишь.
— Долго стояли?
— По-разному. Это не наказание, а, — новая злая улыбка и подчёркнуто официальная интонация, — оптимальные условия содержания.
Дверь вдруг приоткрылась, и они тут же повернулись к ней. Мирон Трофимович, не входя, поздоровался и, глядя на Большое Крыло, попросил:
— Когда закончите, зайдите ко мне, пожалуйста.
— Да, конечно, — энергично кивнул Большое Крыло. — Обязательно.
Дверь закрылась, Эркин выждал несколько секунд и продолжил:
— Так вот. Коридор. Длинный. Одна стена глухая, другая решетчатая. За ней камеры. Дверь откатывается. Сначала камеры для рабов. Потом как перекрёсток. Направо коридор с детскими камерами. Все такие же. Ни окон, ни на полу ничего. Три стены бетонные, а четвёртая — решётка. А дальше прямо камеры для индейцев. А налево самые страшные. Двери глухие с глазком. Там держали лагерников. К ним надзиратели только вдвоём заходили, и один обязательно с автоматом. Их когда мимо нас на выход гнали, мы зажмуривались и не смотрели.
— Почему? — вырвалось у Большого Крыла.
— И надзиратели запрещали, по глазеющим могли выстрелить, ну, чтоб мы не видели, что белых можно... дубинками. И самим страшно. Но тебе про индейцев нужно. Иногда случалось, что индеец попадал в рабскую камеру, а раб в индейскую. Ну и если хоть какой простор есть, то сразу... драка.
— Почему?
Эркин даже засмеялся.
— Ну, не любили мы друг друга. А мне-то... что так, что этак. Для рабов я индеец. Для индейцев — раб. Много драться пришлось.
— А сейчас? — вырвалось у Большого Крыла.
— Сейчас? — переспросил Эркин, улыбнулся и подмигнул. — Я репатриант, индеец, бывший раб, работаю на заводе грузчиком. Ну и ещё чего о себе сказать?
— Не любишь индейцев, — не спросил, а констатировал Большое Крыло.
— А должен? — ехидно поинтересовался Эркин. — Всех и каждого, да? Ладно. Ещё про отработочных?
Большое Крыло кивнул.
И тут опять распахнулась дверь, и вошла Красное Облако. Не здороваясь, решительно подошла к столу и села рядом с Большим Крылом, достала и приготовила блокнот и ручку. Эркин улыбнулся с заметной насмешкой и подчёркнуто обратился к Большому Крылу по-русски.
— Ты уверен, что ей надо это слышать?
Большое Крыло пожал плечами.
— Проще разрешить, чем выгонять.
— Мужчина не спорит с женщиной, — кивнул Эркин, переходя на английский. — Он молча слушает и делает по-своему.
— Мудро, — согласился Большое Крыло так же по-английски.
— Ковбойская мудрость, — уточнил Эркин. — Ну, продолжим. Так о распределителях. Индейцев, как привезут из резервации или уже от хозяев, сразу стригли наголо машинкой. Говорили, что от вшей. Их все так и звали: вшивые, вшивая рвань. Ну, остальное положенное: краснорожие тупари, краснозадые... там много, — злая улыбка, — вариантов. Затем сортировочный зал. Там раздевали догола. Отбирали одежду и, ну, у многих на шеях как бусы висели. Это не просто отбирали, а срывали и топтали. И потом заставляли стоять голыми в рабской стойке. Это руки за спину, ноги расставлены, голова прямо, а глаза опущены. Пытавшихся прикрыться или глаза поднять... вразумляли дубинками. Ну, мы-то, рабы, к этому с детства приучены, нам даже смешно было, чего они трепыхаются. Стой как положено, на одну оплеуху меньше получишь. Стоять долго. Это предварительная сортировка. Кто не успокаивался, продолжал дёргаться, и тех, кто наоборот, падал, а то и сознание терял, тех убирали. В другое помещение утаскивали, а там... слабаков на Пустырь или ещё куда, всякое болтали. А трепыхливых били уже до полной покорности. И тогда могли вернуть в зал, ну, если не до смерти забили.
— Забивали? — глухо спросил Большое Крыло.
— Ну да, сортировка же, выбраковка, — злая улыбка. — Целенаправленный отбор, селекция. Ещё по-всякому называли.
— Вам так и говорили?
— Нет, конечно. Просто, понимаешь, мы не люди для них, а так... мебель говорящая, скотина двуногая. Они и говорили при нас между собой. А мы слушали и запоминали. Ну и понимали, конечно, чем какое слово для нас обернётся.
Эркин говорил, подчёркнуто глядя только на Большое Крыло, а Красного Облака для него как будто и не существовало.
— Потом давали рабские штаны, дикарей же надо цивилизовать, и отправляли в камеры.
— Не кормили?
— Редко. Но иногда давали хлеба по куску на рыло, а пить... вода в душевой и в уборной из унитаза. Но вот если надзиратель взял себе на ночь позабавиться, то да, там можно было и перехватить: допить за ним, доесть. Но это редкость. Не все надзиратели этим баловались, и не каждого отбирали. А индейцев для этого вообще не трогали. Но только взрослых. Мальчишек, которые только из резервации, а они во взрослых камерах сидели, тех да, поголовно. Но это не для развлечения, а для покорности.
Голос Эркина по-прежнему ровен и спокоен, но кожа на сцепленных пальцах посветлела от натяжения.
— Но... — голос Красного Облака дрожал от сдерживаемых слёз, — но нам никто об этом не говорил.
Эркин повернул голову и долго смотрел ей в глаза, пока она не отвернулась. Потом перевёл взгляд на Большое Крыло.
— А какой мужчина будет рассказывать, как его заставляли стоять голым, щупали и лапали, как его мальчишкой, а может, и потом насиловали?
— Щупали и лапали? — заставил себя переспросить Большое Крыло.
— Да, надзиратели по своему выбору, а врачи на сортировке перед торгами всех обязательно. Были врачи, которые просто щупали, мускулы там, ещё что, а были, которые специально щипали, больно давили. Но тоже для проверки покорности. И это всё ничего. Это не самое страшное. И боль не такая, чтобы уж очень, — Эркин усмехнулся. — Перед торгами товар портить незачем. С этим ясно? — и повернулся опять к Красному Облаку, отвечая на непрозвучавший вопрос. — Да, с женщинами, девочками всё так же. Только насиловали всех.
— Замолчи! — не выдержала она.
— Я тебя не звал, — жёстко ответил Эркин. — Ты сама пришла. Теперь знаешь. И что с этим знанием делать, сама решай.
Она попыталась встать, но Большое Крыло рывком за руку посадил её обратно.
— Сиди! Сама напросилась, — и Эркину: — Дальше.
Эркин кивнул.
— Дальше, торги. Опять зал. Да, перед торгами давали помыться. Ну, по залу такие как ступеньки, что ли. Стояли в штанах, женщины отдельно, в рубашках на бретельках, коротких, до середины бедра, и грудь наружу. Совсем маленькие дети, пятилетки нагишом. И да, — он усмехнулся, — по сортам. Мужчины от малявок до мужиков, женщины, тоже от малявок и до баб. Индейцы обычно отдельно, но иногда вперемешку. Стойка рабская. Джентльмены и леди, — в его голосе на мгновение прорвалась клокочущая ненависть, — ходят, смотрят, щупают. Могут приказать спустить штаны или задрать рубашку. Надзиратели ходят за спиной, следят, чтобы стояли правильно.
Эркин остановился, переводя дыхание, потёр ладонью себе горло и опять сцепил пальцы в замок.
— Ну, это всё почти одинаково, что рабам, что отработочным, а вот когда купили и привезли на место... Раба просто бьют по лицу и дают поцеловать ударившую руку в ладонь. И всё. Ну, редко, но случалось, что дадут там хлеба кусок, воды глотнуть. Дескать всё, покорен, удар принял, поблагодарил. А вот отработочных сразу пороли, в кровь. И били почти до отключки. Так и говорили, что индейцы дикие, слов не понимают, рабы домашняя скотина, почти ручная, а это дикари, их ломать надо. Это так и называлось ломкой. Меня в двадцать лет в имение купили, надзиратель спьяну не посмотрел, что я раб. Ну, индеец и индеец. И на ломку отправили. Я болел потом долго. Надзирателю хозяйка штраф влепила за неправильную покупку, так он, пока штраф отрабатывал, в каждую получку меня отыскивал и лупцевал. За свой штраф.
Большое Крыло молча смотрел на чистую страницу своего блокнота. Он так ничего и не записал из сказанного Эркином. Красное Облако тихо плакала. Эркин упрямо тряхнул головой.
— Хотели услышать, так слушайте. Это всё так, пустяк не пустяк, но... ладно. А вот главная подлость с отработочными в другом. Из резервации забирали на три года. Вот привезли к хозяину, напороли и заставили работать. Пошёл счёт. И тут его продают другому беляку. Через торги или из рук в руки. И снова ломка, и счёт пошёл заново. А продать могут хоть за час до окончания срока. И так раз за разом. Не выдержал, сбежал. Поймали. Если остался жив после наказания за побег, то ставят клеймо на спину, и срок уже десять лет. И опять ломка сначала. И перепродать могут опять же в любой день и час. Второй побег. Поймали, наказали. Если выжил, второе клеймо и номер на руку. И он уже полностью раб. Третий побег это уже смертная казнь. Говорят, для этого таких специально привозили в резервацию и казнили у всех на глазах. Для вразумления.
— Хватит, — тихо сказал Большое Крыло.
Эркин усмехнулся.
— Понял теперь, почему они, ну, отработочные, такие? Это ещё не всё. А работали отработочные кто как, но, в основном, плохо, и с нами, рабами, во вражде, и в работе старались свой груз на нас перекидывать. Дескать вы — рабы, вы и работайте, а мы свободные. Ну и получали в ответку. Надзиратели ругались, могли и побить, но не сильно. Они этой вражде, как и ссорам из-за еды не препятствовали. Смешно им было смотреть, как мы друг друга за кусок хлеба уродуем. И после Свободы... промышляли мелким воровством по фермам. В город мы, бывшие рабы, их не пускали. Они напакостят и усвистят в резервацию, а полиция нас утюжит и мордует.
— Ссоры из-за еды? — тихо спросила Красное Облако.
— Ну да, — кивнул Эркин. — Что успел заглотать, то и твоё, что не успел, то уже в чужой глотке. А из неё не вынешь. Стол в рабском бараке длинный, общий. Рабская кухарка расставила миски, навалила каши, мы все у двери стоим слюну глотаем, -Эркин рассказывал теперь весело, не просто улыбаясь, а смеясь. — Надзиратель махнёт рукой, и мы к столу по своим местам. И сразу за миски хватаемся. Какое там руки мыть, на секунду отвернись, и твою миску очистят. Одной рукой миску держишь, другой ложкой орудуешь.
Большое Крыло прикусил губу, сразу вспомнив эти безобразные драки за общим столом в столовой эртильской школы, где временно разместили переселенцев. И как те стояли в спортзале, где их собирали для распределения по стойбищам. Для них это было... да, то же самое.
— Ну, как? — Эркин всё ещё смеясь, оглядел их. — Всё поняли?
Теперь о рабах.
Эркин вдохнул-выдохнул, расцепил пальцы, размял их, помассировал, снова соединил в жёсткий сдвоенный кулак и полностью перешёл на английский.
— Ну, начнём с начала. С рождения. Как и от кого рабы рождаются. Помнишь, я рассказывал тебе, что бывает, когда мужчина цветной, а женщина белая? — и кивнул, не дожидаясь ответа. — Помнишь. А когда наоборот? Он белый, а она цветная. Он хозяин, а она рабыня. Если его собственность, то тут только его хозяйская воля. Когда и как, он решает. А если она чужая? Ну, другой у неё хозяин. То тут джентльмены, — слово прозвучало ругательством, — между собой договариваются. Перекупить, взять в аренду, в гостях полакомиться, вместо долга получить. Опять же не ей решать, а любое трепыхание — это уже неповиновение и наказание за него очень серьёзное.
Красное Облако испуганно смотрела на него, полуоткрыв рот, Большое Крыло угрюмо рассматривал свой чистый блокнот.
— Ну, а ребёнок если? Так тут совсем просто, — и вдруг на шауни, очень правильно, без малейшего акцента: — Чья кобыла, того и жеребёнок, — и опять по-английски. — Правильно?
— Но это... о животных, — неуверенно пискнула Красное Облако. — О скотине.
Эркин насмешливо посмотрел на неё.
— А мы, рабы, и есть скотина. Только двуногая и немного говорящая. Но есть ещё вариант. И он, и она рабы. Это когда хозяева решили разведением двуногой скотины заняться. И вот опять же джентльмены, а бывает и леди, ну, хозяева с хозяйками договорятся и отбирают у себя самцов и самок для случки.
Эркин со злой насмешкой оглядел покрасневшую Красное Облако и еле сдерживающего рвущуюся наружу ругань Большое Крыло.
— Да, именно так они нас и называли. Это когда вежливо, а то и другие названия были, но они не для ваших ушей. Да и я сорвусь, если вслух скажу. Ну вот. Как отбирали и договаривались? Как на торгах. Приезжали в гости, смотрели, щупали. Обычно смотрели самцов, но тоже по-всякому бывало. Потом привозили... рабынь. Для случки отдельные клетушки были. В отдельном бараке, или ещё где. Но сами клетушки везде одинаковые. Нары низкие, и, как положено, кольцо в стене с цепью для приковывания. К кольцу крепится цепь с ошейником. Не длинная, но сесть или лечь на нарах даёт. И вот тут по-разному. Или сначала рабов, отобранных на случку, заводят, приковывают, дают выпить растравки.
— Чего?! -изумился Большое Крыло. — Спиртного?
— Нет, — засмеялся Эркин. — Это такой... а, вспомнил, возбудитель называется. Ну, чтобы уже ничего, кроме траха не хотелось. Вталкивают к нему рабыню, и дверь захлопывают, запирают. На замок или на засов. У разных хозяев по-разному. Понимаешь, треплются об этом много. Рассказывают где как, — новая усмешка, — у кого как было, скольких дали. Ну вот, сутки держат взаперти. Потом выпускают, дают пожрать, поспать, и снова в камеру, кружка растравки и по новой. И так несколько суток. Потом выпускают в общий барак и пошёл на обычную работу. За рабынями присматривают и, когда заметно, что затяжелела, возвращают хозяину. Ну вот, привезли рабынь, которых на случку возили, и ходит она, беременная, до родов. Нет, если хозяин, — злая улыбка и прорывающая в голосе ненависть, — разумный и о скотине заботится, то и работу полегче, и паёк получше. Дают родить, и до года ребёнок с ней у груди, пока она грудью кормит. А в год он уже и другое есть может. И вот тут... ещё одна подлость. В год ребёнка отбирают и отправляют в питомник. Зачем такое? А чтоб ни она, ни он, ни ребёнок не знали, кто и от кого. Чтоб... не привязывались. Так что ни один раб своих родителей не знает, отца в глаза не видел, а мать помнить не может, ну, не помнишь себя таким маленьким. Да, у мулатов и метисов отец всегда белый. Хозяин, надзиратель... по-всякому. Отработочных на случку редко отбирали. Слышал об этом, это когда трёхкровок хотят получить. Ну, и покроют мулатку индейцем. Но... детей-то всё равно в год отберут, а парень и знать не знает, откуда к нему... — Эркин проглотил уже готовое вырваться слово, — к нему привозили, куда потом увезли, и кто там родился. Нет у рабов ни детей, ни родителей. Вот и ещё одно, из-за чего у рабов с отработочными было... — снова проглоченные слова. — В резервациях же до двенадцати лет, а то дольше держали. Про отцов не знаю, говорили, что женщин чаще мужчин с места на место перевозили, но матери-то у них были. Вот они и заносились перед нами, что мы безродные, матерей-отцов не знаем, ну и... хлеще, чем за жратву, дрались из-за этого.
Красное Облако сидела, закрыв лицо ладонями, Большое Крыло теперь рассматривал окно, старательно отводя взгляд от Эркина.
— А без хозяйской воли, без белого приказа ни-ни. В общем бараке женщин отдельно от мужчин приковывали, следили, чтоб... Рабыня должна под кого приказано ложиться и рожать, когда разрешено и от кого велено. Но, мы всё равно... Ведь когда запрещено, то нам надо. Но если просто улучили момент, трахнулись и разбежались, то это ещё ничего. Ну, выпорют, ну, побьют, ещё как-нибудь поиздеваются... а вот, если чувство... настоящее... то это уже неповиновение. И за это... трамвай. И обязательно у всех на глазах. Чтоб видели и вразумлялись.
Эркин шумным всхлипом перевёл дыхание.
— Трамвай... это... — не договорил Большое Крыло.
— Оно, — кивнул Эркин. И чётко выговаривая слова, явно цитируя книжный текст: — Групповое изнасилование с нанесением тяжких телесных повреждений вплоть до летального исхода. После трамвая не живут. Кто выжил, то сам себя кончает. Надзиратели... участвуют. С гоготом, смехом... Им это весельем было. Одни... — снова проглоченные, но понятные ругательства. — А кому неохота, так те за нами следят. Чтоб смотрели, не жмурились, не отворачивались. А то рядом с этими ляжешь, — и твёрдо. — Не со слов говорю. Я видел это. Каждому рабу хоть раз, да показали. Это самое страшное. Страшнее этого ничего нет. И бывало... нет, не могу. Сам пойми и догадайся.
Тихий плач Красного Облака, шевелящиеся в беззвучных ругательствах губы Большого Крыла, исступлённо застывшее лицо Эркина.
Несколько секунд Эркин посидел, закрыв глаза, потом шевельнул плечами, будто стряхивая что-то, и продолжил:
— Ну, увезли детей в питомник. Там первая сортировка на выживаемость, прошедшим ставили номер и уже всё, на всю оставшуюся жизнь раб. Да, питомники разные были. Питомники для выращивания и отдельные для разведения. Я, — и снова улыбка, от которой страшно меняется лицо. — из разведенческого. Там отбирали сразу после рождения и следили, чтобы выкармливали другие... кормящие. Их ещё молочницами называли. И дойными самками. Так что свою мать я ни разу не видел. Как и она меня. И с пяти лет нас в работу брали, помогать уборщицам, носить, таскать, мыть. Почему я и знаю об этом. А в остальных питомниках растили до пяти лет, приучали к повиновению и прочему рабам положенному. И в пять лет основная сортировка, хотя выбраковки больных и слабых постоянно шли. И на торги. И пошло-поехало.
Эркин снова потёр себе горло, заставляя себя успокоиться.
— И вот ещё о детях и родителях рабских. Был ещё, не знаю, закон или обычай такой. Что десятого ребёнка отдают. Но это только по воле хозяйской. И вот ставят перед рабом или рабыней мальца, а могут и взрослого и говорят, что от тебя много рабов родилось, вот и получи в награду... сына или дочь. И тому, что теперь это мать или отец твой, слушай, люби и почитай. Меня так, ну, захотел надзиратель, гнусняк был редкостный, повеселиться-поиздеваться, и старику-скотнику негру в сыновья определил. Все рабы ржали, насмешничали, издевались, как могли. Ну и надзиратели, конечно. А старик, да, Зибо за две зимы до Свободы умер, он так и верил. Целую историю придумал, что привозили, дескать, ему персонально из питомника. С отработочными так не шутили.
Эркин вздохнул, секунду посидел, закрыв глаза, и продолжил:
— А заканчивалась рабская жизнь в Овраге. Или сначала на Пустырь и уже оттуда в Овраг. Пустырь... Это место такое, туда хозяева старых, больных и тех, кто работать не может, или сильно трепыхливых, а самому убивать неохота, свозили. Забор в два роста, колючая проволока поверху. И будка для сторожа у ворот. Вот привезли и бросили голого без еды и воды умирать. Зимой, хоть холод и снег, быстро замерзали, а летом... долго. Трупы вывозили в ближайший Овраг. Теперь Овраг. Это как ров длинный глубокий, привезли трупы, свалили, известью от заразы и землёй присыпали, друг на друга, штабелем. Дошли до верха, стали рядом класть. Там свои овражные бригады из рабов были, жили рядом в рабском бараке, ну и забор, охрана, надзиратели. Как положено. Отработочных, кстати, туда же на Пустырь или в сразу в Овраг свозили. Не слышал я, чтобы кого-то, кто отработку закончил, обратно в резервацию отправили. Вообще, чтоб дали отработку закончить и отпустили, никто не слышал.
Эркин перевёл дыхание, тряхнул головой.
— Ну и вот вся она, жизнь рабская. От питомника до Оврага. Редко кому из дворовых работяг больше сорока лет удавалось продержаться.
Эркин снова вдохнул-выдохнул, помотал головой, будто стряхивая что-то невидимое с волос, улыбнулся уже открыто и перешёл на русский язык.
— Ну, о чём ещё рассказать? Или хватит?
— Хватит, — выдохнул, поворачиваясь к нему, Большое Крыло.
— И в протокол ничего не записал? — подчёркнуто удивился Эркин. — Что ж так?
— И так не забуду.
Большое Крыло захлопнул свой блокнот и убрал в карман пиджака. Красное Облако, всхлипнув, вытерла лицо и также убрала оставшийся чистым блокнот. Эркин кивнул, с печальной улыбкой глядя на них.
— Понял теперь, — он по-прежнему обращался к Большому Крылу, — что "жрали вместе" значит? Это высшее доверие. Андрея когда прописывали в Цветном, меня так и спросили, — и по-английски: — Работали вместе или жрали вместе? Я сказал, что и то, и то. И нет вопросов ни ко мне, ни к нему. И мы вместе и заодно. Напарники. Понял?
Большое Крыло кивнул.
— Да. Ты поэтому парней на обед позвал?
— И поэтому тоже, — улыбнулся Эркин. — Вместе мы уже работали, надо было закрепить. А давай и с тобой так, а? Приходи ко мне сегодня на ужин.
— Субботнего тебе мало? — заставил себя рассмеяться Большое Крыло
— Там мы были так, — Эркин вдруг сжал кулаки и столкнул их перед собой. — А я хочу так, — он изобразил рукопожатие. — Андрея, жаль, не будет, он во вторую сегодня, не раньше полуночи придёт. Посидим, поговорим, — и подмигнул Красному Облаку. — Вам ведь тоже интересно, как асфальтовые живут.
— Да! — с вызовом ответила уже успокоившаяся Красное Облако.
— Ужин? — задумчиво переспросил Большое Крыло. — Может, лучше чай?
Эркин рассмеялся.
— Ужин, переходящий в чай, или чай, переходящий в ужин. Решай. Будем ждать с пяти и до упора.
Он привычным жестом посмотрел на часы и встал.
— А мне пора за Алисой и по магазинам. Обед готовить, уроки на завтра делать и, — подмигнул, — гостей ждать.
Встал и Большое Крыло, кивком показал на левую руку Эркина.
— Боевой трофей?
Эркин мотнул головой.
— Подарок на память.
— От имперского офицера?
Эркин твёрдо посмотрел ему в глаза и ответил по-английски.
— Под белыми пулями плечом к плечу стояли. В тюрьме на соседних койках спали. На допросах друг друга выгораживал, — и на шауни: — Я ушёл, он остался.
— Извини, — тихо почти шёпотом сказал Большое Крыло.
Эркин кивнул, принимая извинение, взял свою куртку и вышел первым.
...Вечер понедельника Громовой Камень провёл в своей комнате над полученными из вышестоящих инстанций бумагами. Поход к Морозу на чае-ужин, конечно, заманчив и даже соблазнителен, но, во-первых, его персонально не приглашали, а во-вторых, там сразу двое его учеников, даже трое, если считать Андрея, что делает такое посещение малоудобным, и в-третьих, грядут перемены в работе такие, что ни до чего постороннего. Ну, как всегда, ну, почему всё впопыхах, срочно и... То с ног на голову, то обратно, и "ну вы же понимаете". Понимаю, конечно, куда я денусь.
Но до чего суетливый день выдался. Уроки прошли как раз нормально. В учительской, правда поглядывали с плохо скрытым специфическим любопытством. Но это понятно: Большое Крыло ему ещё в воскресенье, пока они вдвоём шли от барака к гостинице, рассказал, какой слух пустили о перспективе его женитьбы на дочери Большого Крыла. Посмеялись, конечно, но царапнуло. Как ещё Джинни отреагирует. Впрямую никто ни о чём его не спрашивал, но... слухи всегда и везде... чреваты. Мороз хорошо сказал, что чего впрямую не сказано, то этого для тебя и нет. Но у многих, да что там, у большинства есть то, что услышали. И неважно от кого, знает ли тот, сказавший, о чём и о ком говорит, и чем это может обернуться.
Ключ ему к концу уроков принесла Красное Облако, передала, что Мирон Трофимович и Большое Крыло ждут его в Культурном Центре, и осталась беседовать уже со школьным начальством и собирать информацию о преподавании шауни. А он побежал быстро, ну, насколько позволяла нога, в Центр.
Итак, шауни теперь полноценный иностранный. То есть вся программа начальной и средней школы должна быть усвоена и освоена на этом языке. И потому для каждого уровня положен новый комплект учебников, вернее, комплект новых учебников. Которых ещё нет. А начальная школа для взрослых начинает работу уже в следующий понедельник, так что поездка в Краеведческий музей в Ижорск откладывается на... ладно, не будем себе душу травить, как говорят русские. А средняя... Придётся начать уже в эту субботу.
Ладно, там только трое. Девятый класс... подгоним. Из десятого только месяц прошёл, здесь отставание... корректируется. Хорошо, что и Морозы, и Чернов — отличники по другим предметам, а значит, не надо объяснений, только переводы. А пока нет новых учебников... берём соответствующие учебники на русском и переводим, переводим, переводим...
Громовой Камень представил, чего и сколько ему предстоит прочитать и написать. И поёжился. Опять у него все планы насмарку, а он расписал всё до нового года и рассчитывал выделить время для самообразования, а то с Андреем Морозом вот-вот окажешься учеником, а не учителем. Ведь на каждом уроке у того какая-то новая книга. То на русском, то на английском, и попытки самостоятельно перевести. И иногда у него получается так, что самому интересно и познавательно. Когда парень только успевает столько читать? Нет, со средней особой проблемой не будет.
А вот начальная... Ну, Большое Крыло вразумлять умеет. Вся пятёрка послушно записалась. Ох, Гитчи-Маниту, сделай так, чтобы только они в этой группе, нет, классе и остались. Тогда, по крайней мере, с разговорным проблем нет, чтение и письмо худо-бедно сделано, значит... а программу полноценной начальной школы он знает, имеет право преподавания. Так что... И ведь наверняка по привычке придут в эту субботу. Вот и попробуем как-то совместить. Но получается слишком хорошо. Надейся на лучшее, но готовься к худшему.
Громовой Камень откинулся на спинку стула и так посидел, закрыв глаза. Так, вдохнул, выдохнул, мысленно охарактеризовал всех затянувших с введением новых программ до конца сентября. Не могли сделать то же самое в июле. Успел бы тогда подготовиться. Да и остальным учителям тоже...не позавидуешь. Той же Джинни. В прошлой нулевой группе все хоть разговорный английский знали, а эти пятеро в английском полные нули. И в русском не сильны. А его надо знать на уровне родного.
Мысленно посочувствовав коллегам и ещё раз обругав начальство в Царьграде и Эртиле на трёх языках, Громовой Камень вернулся к своим тетрадям.
...
Как обычно после второй смены, но накануне школы Андрей пришёл к Эркину. Ещё на подходе он с удивлением обнаружил, что светятся окна кухни и маленькой комнаты. Эркин и Женя не спят. Ну, Эркин-то в отпуске, но Жене завтра на работу. Что-то было вечером такое... Он прибавил шагу и взбежал по лестнице на второй этаж. Пробежал по пустынному в это время коридору, но у двери заставил себя остановиться и прислушаться. И только убедившись в спокойной тишине за дверью, достал ключи.
Когда он вошёл, из кухни сразу выглянула Женя с обычным своим:
— Андрюша, как хорошо! Мой руки, сейчас поешь.
— Женя, что тут было? — спросил, снимая куртку Андрей
— Ничего особенного, — вышел в прихожую Эркин и улыбнулся. — Гости были, чай пили.
— Гости? — переспросил Андрей и догадался. — Этот, как его, Большое Крыло?
— Ну да, — кивнул Эркин и уточнил. — Со своим заместителем.
— Очень милые люди, — улыбнулась Женя, ставя перед Андреем чашку с чаем, тарелку с бутербродами и блюдце с куском торта.
— Во! — восхитился Андрей. — Всё как я люблю, всего и сразу. Жень, а ты с ним была раньше знакома?
— Ну да, — Женя проверила, налил ли Эркин себе чай и села за стол. — Он приезжал в Джексонвилл с комиссией по переселению индейцев, там тогда была большая резервация, а меня взяли как переводчицу.
Андрей кивнул.
— Понятно. Возобновили, значит, знакомство. Посидели, чаю попили.
Его интонация не понравилась Жене, и она нахмурилась.
— Андрей, — негромко, но предостерегающим тоном сказал Эркин.
Андрей быстро посмотрел на него и кивнул, тряхнув кудрями.
— Да, брат. Всё в порядке.
Несмотря на позднее время и необходимость завтра с утра не отсыпаться, а идти в школу, они вдвоём ушли в маленькую комнату.
— Ты чего, Андрей? — тихо спросил Эркин.
Андрей молча дёрнул плечом, разглядывая книги в шкафу. Эркин ждал, стоя рядом, и Андрей нехотя ответил:
— Засветка сильная.
Эркин кивнул, но возразил.
— Засветилась Женя ещё там, в Джексонвилле, а мы на выпасе, помнишь?
— Ещё бы, — хмыкнул Андрей. — Но это-то ладно. А вот кому и чего он потом растреплет...
— Надо было с него, да и с неё подписку о неразглашении взять? — очень серьёзно спросил Эркин.
И Андрей не выдержал, засмеялся.
— Ну ты, брат, даёшь. А ты...
— А я с ним полдня с утра просидел, — усмехнулся Эркин. — Про рабов и отработочных ему рассказывал. Выговорился почти по полной.
Андрей кивнул.
— Полегчало?
— Да. И сам многое понял. Про себя. И остальных.
— Выговориться — великое дело, — согласился Андрей. — А он...
— Вот и пусть на Равнине другим в Совете или ещё где захочет, расскажет. А то... Знаешь, — Эркин как-то смущённо улыбнулся, — я ведь ни разу не сорвался, пока рассказывал. Помнишь, тогда... ну, на выпасе, я не мог, сразу в раскрутку шёл.
— Горячо тогда было, — задумчиво сказал Андрей. — Сейчас-то... Да и помогли нам.
Эркин кивнул. Да, эти десять дней в Центральном Военном Госпитале... Он не понимал, а чувствовал, ощущал, как сильно они изменили и его, и Андрея, и Тима...
— Ладно, брат, — тряхнул кудрями Андрей. — Что сделано, то сделано. Поживём, увидим, как обернётся.
— Увидим, — согласился Эркин. — Давай на боковую. А то, — он улыбнулся: — в школу проспим.
— Да ни в жисть! — ужаснулся Андрей.
25 сентября. Вторник
Выезд в Сосняки на такси рано утром. Очень рано, практически на рассвете. Пришлось звонить из гостиницы в автохозяйство, заказывать машину. Но добрались благополучно, и начался самый безопасный и безмятежный этап. Ты сидишь или полулежишь, и тебя везут. От тебя ничего не зависит Большое Крыло расслабил мышцы и полуприкрыл глаза.
Дико хочется спать и страшно заснуть. Потому что увидишь то, о чём рассказал Мороз. Но спасает вполне мирный, приятный по-настоящему вечер в квартире Мороза, возобновлённое знакомство с тогда Джен — девушкой-переводчицей, а он её помнит, помнит, как легко и непринуждённо она нарушала все неписанные правила чёртовой Империи, её непоказное дружелюбие... Евгения Дмитриевна Мороз... И он понимает Мороза. И где-то в глубине души, скрывая от себя, но завидует ему. Встретить и не потерять. Да, пойдёшь на всё, согласишься со всем, всё примешь... и убьёшь любого посягнувшего.
А живёт "асфальтовый" очень даже и весьма. На пределе доступного комфорта. Отдельная комната для занятий. Надо же! И книги не для красоты, видно, что их читают. Там у младшего Мороза Громовой Камень от зависти чуть не сорвался. И у самого так и вертится в мыслях и вот-вот на язык выскочит: "Мне бы такое...". Да, он слышал, конечно, и не раз о комитетских ссудах: "Да за что им такие деньжищи!". И сам так думал и говорил. Теперь он знает, нет, догадывается. За что? За перенесённое. И да, высшая справедливость в том, что деньги со счётов СБ, а об источнике средств Комитета, в открытую и впрямую говорят, что Комитет и лично Бурлаков ограбил Империю, пошли именно им, бывшим узникам и жертвам. Да, нашим, отработочным не досталось. Но это мы сами виноваты, не подсуетились вовремя приравнять вывезенных к жертвам, вот и расхлёбываем. Но ведь мало взять, надо ещё и потратить с умом. Вспомни младшего Мороза с его: "За два месяца в лагере мозги на место встают".
И сами Морозы о лагерях. И о региональном, и о Центральном рассказывали много, весело и охотно. Вспоминали разные смешные, как это понимали теперь, случаи, описывали жизнь в бараках. Да, Мороз явно о чём-то не договаривал, но... догадываться можно, а пока вслух не сказано, не знаешь. Гениально! И вполне соответствует нашим традициям.
А по инспекции. Что осталось? Остался Царьград. Тоже не самое простое и лёгкое. В частности, серьёзный разговор в постпредстве. И с Чёрным Лисом, и с Берёзовой Веткой. С магазином надо не просто решать, а делать.
23.07.2026 — 5.10.2026
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
