Графиня Суровая - обновление

Шарлотта взялась за виски тем же жестом, что и Мария-Антуанетта.

— Это ТАК сложно?

— Это еще сложнее, — вздохнула Варя. — А еще задумайся. Вот, ты выйдешь замуж. И будешь хлопать глазами и устраивать праздники?

— Но... мама же... м-да.

Осознала.

— Кто-то в семье обязан заниматься хозяйством. Допустим, у тебя есть шанс этого НЕ делать. Но тогда — можешь закончить жизнь в нищете, штопая чулки. Кстати — умеешь?

— Нет.

— Вот. А зря. Научу.

Франсуа молчал. Понимал, что возразить не получится. Все так. И кто-то должен, и плохо, если никто... что уж там! Вот он — Людовик Тринадцатый. А вот кардинал Ришелье. И хватило запаса прочности на несколько поколений, а потом — увы. Закончилось.

В Оленьем парке прободалось, на рога намоталось!

— Я буду учиться, — подал голос Карл. — И чулки штопать — тоже.

Варя погладила его по голове.

— И тебя научу.

— Но это женское... — вякнул Франсуа, и осекся.

— Нет мужских и женских знаний и умений, граф, — тихо сказала Варя. — Есть вещи, которые в какой-то момент могут спасти вам жизнь. Или — погубить.

Митчелл хлопнул в ладоши.

— Вот и договорились. Учиться и радоваться жизни! А сейчас — гусь с яблоками! Шарлотта, будешь ножку?

— Буду. И яблоки тоже, — твердо сказала девочка.

Не то, чтобы ей стало легче. Или веселее. Но сейчас у нее появилась цель, и она увидела дорогу, по которой можно идти. А это уже неплохо.

* * *

— Слово месье Гильотену!

Учредительное собрание шумело, доктор Гильотен спустился вниз, к трибуне. Откашлялся...

— Уважаемые члены собрания! Граждане свободной Франции! Я хочу сегодня внести на ваше рассмотрение важный закон! Мы все стремимся к равенству и братству, но как быть, если до сих пор всех казнят по-разному?!

На Собрание словно пелена тишины упала. Стало так тихо, что было слышно даже пролетающих мимо мух. Замолчали все и разом, никто даже не чесался. Доктор Гильотен воспринял это, как подтверждение своей правоты, и увлеченно продолжил.

— Я беседовал с месье Сансоном, чтобы сегодня предложить вам этот закон! Если до сих пор способ наказания зависит от благородства происхождения — преступников из простонародья вешают, сжигают или четвертуют, а дворян удостаивают чести обезглавливания мечом, теперь эту безобразную ситуацию следует в корне изменить!*

*— данное событие и речь доброго доктора Гильотена имели место 10.10.1789, у нас чуточку попозже, но бегство короля немного отвлекло революционеров от обустройства новой, свободной и радостной жизни. Прим. авт.

Мирабо откашлялся.

— И что же вы хотите предложить нам, доктор?

— Я предлагаю упростить и улучшить смертную казнь, ведь даже казнь мечом имеет свои недостатки! Инструмент должен быть в исправности и готовности, приговоренный должен быть спокоен, а исполнитель достаточно ловок. Только тогда голова будет отделена от тела быстро и безболезненно. И это только для одного человека, а если приходится казнить сразу нескольких? Меч надо править и точить после каждого клиента, и не всегда есть на это достаточно времени. В противном случае он затупится, и голову придется рубить в несколько приемов, а это безумно мучительно. Не говоря уж о том, что льется кровь, что другие осужденные вынуждены любоваться на смерти их предшественников, и конечно, ни о каком спокойствии тут речь уже не идет. Часто палач и его подручные работают по шею в крови, словно на бойне! Разве это достойно и справедливо?

— Довольно! — поднял руку Мирабо.

Он наконец-то вспомнил слова гадалки, и его затрясло.

— Что ж, проверьте мои слова. Когда доктор Гильотен приведет во Францию Шотландскую деву, и люди начнут ей кланяться, теряя головы, вы можете прийти еще раз. Вы еще успеете прийти.

Но приходить не к кому.

Гадалка ушла, но остались ее слова. Если сейчас Жозеф Игнас скажет то, о чем думает Оноре...

Присутствующие заволновались.

— У меня есть решение этой проблемы! — перекричал всех Гильотен. — Я разработал чертеж машины, который позволит отделять голову от тела практически мгновенно и безболезненно! Гражданин Мирабо, что с вами?!

С Оноре почти все было в порядке. Просто он потерял сознание.

Его вынесли из зала, и мужчина уже не услышал, как Собрание постановляет доверить разработку и испытание полезной машины доктору Гильотену, палачу Сансону, королевскому лейб-медику и немецкому инженеру Томасу Шмидту.

А что?

Революции никак нельзя без такого полезного инструмента!

А всякие глупости, которые говорил Шарль Анри Сансон, представители Собрания просто проигнорировали. Они-то лучше знают!

Что он там за чушь несет?

Что после отсечения головы человек может прожить еще пару минут? Что при этом он испытывает ужасные мучения?

Позвольте, что может понимать какой-то палач? Пусть даже он и наследовал свое ремесло, и семья его занимается казнями уже больше ста лет? *

*— с 1648 года, прим. авт.

Депутатам идея понравилась, они ее приняли, так что пусть мастера работают!

* * *

— Мы, милостию Божию, императрица...

Екатерина Вторая сильно не раздумывала, что делать с Францией.

После таких свинских поступков?

После того, как убили короля и королеву? Убили или увезли малолетних принца и принцессу?

Ну, знаете!

Такого ни один порядочный монарх не спустит!

При дворе был объявлен шестинедельный траур. Отменены все рождественские праздники и гуляния — они как раз попали в этот срок.

Екатерина приняла нелегкое решение, и теперь диктовала указ.

— ...Мы почитаем себе долгом пред Богом и совестью Нашею не терпеть между Империею Нашею и Франциею никаких сношений, каковые между Государствами благоустроенными существуют, доколе правосудие Всевышнего накажет злодеев и Его святой воле угодно будет положить предел несчастиям сего Королевства, восстановя в нем порядок и силу власти законной. Вследствие того повелеваем: Действие торгового договора между Нами и покойным Королем Французским Людовиком XVI, в 31 день Декабря 1786 года заключенного, до вышеписанной эпохи восстановления порядка и власти законной во Франции прекратить. До того же времени запрещается впускать в порты Наши на разных морях находящаяся суда под флагом национальным Французским; равным образом запрещается и Нашему купечеству и хозяевам кораблей посылать торговые их суда во Французские порты. Бывших Французских Консулей, Вице-Консулей, Агентов и прочих к сим принадлежащих выслать из обеих столиц Наших и из прочих мест, где они находятся, объявя им, что дается каждому из них для распоряжения дел срок трехнедельный, по истечении которого обязан он непременно оставить место настоящего своего пребывания... Сходно тому и Нашим Консулям, Вице-Консулям и принадлежащим к ним, да и вообще всем Российским обоего пола предписывается тотчас по получении указов, к ним посылаемых, выехать из Франции...

Секретарь покорно записывал.

— Разослать указания в пограничные таможни: отбирать и сжигать все издания, 'имеющие какое-либо отношение к Французской революции, запретить ввоз в Россию ведомостей, журналов и других сочинений из Франции. По прекращении действия торгового договора, между Нами и покойным Королем Французским существовавшего, доколе во Франции порядок и власть законная в особе Короля восстановится, Мы почитаем за нужное пресечь ввоз в Империю Нашу Французских товаров и торг оными тем более, что большая часть из них служат единственно к излишеству и разорительной роскоши, другие же могут заменены быть продуктами и рукоделиями как собственными Империи Нашей, так и доставляемыми из иных мест, с которыми подданные Наши дозволенную и выгодную производят торговлю.*

*— автор ничего не придумывает. Кому интересно — см. именной Указ Императрицы 28.02.1793, а потом еще, вдогонку, от 16.09.1796. Просто у нас все случилось чуточку пораньше. Прим. авт.

— Всех Французов без изъятия обоего пола, купеческие и мещанские промыслы имеющих, художников, ремесленников, в услужении у частных людей находящихся, разумея тут учителей и учительниц и прочих, признающих нынешнее в земле их правление и оному повинующихся, не терпеть в Империи Нашей и из всех мест, где они находятся, выслать, дав каждому из них трехнедельный срок для распоряжения домашних его дел с обязательством оставить границы Российские в течение времени, назначаемого в его паспорте, и впредь не въезжать в оные под страхом неизбежного по законам Нашим наказания.

Изъемлются из сего те Французы обоего пола, которые по призыве их пред надлежащее Правительство для объявления им воли Нашей окажут искреннее их намерение и желание отрешиться присягою... от правил безбожных и возмутительных, в земле их ныне исповедуемых, введенных похитителями правления и власти, признают злодеяние последнее, над особою Королевскою сими извергами учиненное, во всем том омерзении, каковое оно возбуждает во всяком добром гражданине или человеке, и докажут чистосердечное их убеждение в том; чтоб, исповедуя веру Христианскую, каждому из них природную, быть верными и послушными Королю, который по праву наследства получит сию корону, а притом тут же обяжутся во все время пребывания их в России до восстановления порядка в отечестве их прервать всякое сношение с одноземцами своими, повинующимися нынешнему незаконному и неистовому правлению. Все таковые обоего пола Французы могут свободно остаться в России под защитою Наших законов, пользуяся безопасно торгами, промыслами, ремеслами и прочими дозволенными упражнениями; а дабы не возомнили иные, что могут учинить подобное отрицание и присягу для единого вида притворно, с намерением сокрыть оное и свои имена от своих единоземцев, тут же им объявить, что помянутое их отрицание с именами подписавшихся обнародовано будет в Российских и иностранных ведомостях...

Екатерина не собиралась распространять и насаждать заразу в своей стране.

Р-революция?

Р-разорву!

И возможно, у ее внука Николая, когда он отдавал приказ стрелять по декабристам, было такое же настроение.

* * *

Кого не ожидал увидеть на своем пороге гражданин Лафайетт, так это гражданина Мирабо.

— Оноре? Что привело вас ко мне?

— Я уезжаю, Жильбер.

Лафайетт где стоял, там и сел.

— Уезжаете?! Но позвольте!

Мирабо был героем толпы, ему доверили создание национальной гвардии, его речами восторгались, он сочинил Декларацию прав человека и гражданина... и он уезжает?!

Это вообще не укладывалось в голове!

Мирабо развел руками.

— Я не могу остаться. Да и вряд ли от меня будет польза, я все равно скоро умру.

— Умрете? Оноре, извольте объясниться!

Можно обозвать себя хоть гражданином, хоть папуасом, но что в детстве вбили, то и вылезет в сложных моментах жизни. Хоть ты три раза от все приставок откажись, все равно останешься де ла Файеттом!

Мирабо тоже был не из простых и безобидных, но ему не хотелось сопротивляться. Даже наоборот — приняв решение, которое перевернуло его жизнь, он хотел поговорить о нем.

Ну кто-то же должен его понять?

Правда же?

— Вы помните мадам Изиду, Жильбер?

Помните?

Да ее весь Париж помнил. А некоторые — особенно. Вон, Робеспьер до сих пор на людях не появляется лишний раз. Аукнулась ему та коза, народ то блеет, то ржет...

— Это из-за нее?

— Вы можете мне не верить, Жильбер, это ваше право. Но она сказала мне что Гильотен приведет в пари шотландскую деву.

— И...?

— Вы видели его чертежи?

Лафайетт потер двумя руками лицо. Не помогло.

— Видел... да, похоже. Но что в этом такого?

— Она сказала, что я еще смогу прийти... найти... если я уеду сейчас, у меня еще есть шанс пожить. А если останусь, то скоро умру, и даже мой прах не узнает покоя.

Лафайетт подошел к столу и налил вина в два кубка.

— Выпьем, Оноре?

— Благодарю.

Мирабо сделал глоток вина.

— Хорошее...

— Из старых запасов. Оноре, вы уверены? От вас многое зависит, на ваших плечах огромная ответственность, Франция нуждается в нас!

— Какая разница? Если я все равно скоро умру? Годом больше, годом меньше... что это даст франции? Что это даст мне?

Лафайетт качнул головой.

— Я не знаю, как вас разубедить, Оноре.

— Никак. Да и вы, Жильбер... вы же к ней ходили? Не надо отрицать!

— Я и не стану. И я, и Демулен, и... да все мы у нее побывали!

— Я не знаю, что она предсказала другим, но Камиль уехал. И это правильно.

— Вы поедете к нему?

— Я поеду в Египет.

— КУДА?!

— В Египет.

— Но это так далеко!

— А мне все равно. Я хочу перед смертью увидеть Нил. Увидеть пальмы, и может, сорвать с пальмы свежий финик. Почему нет?

— Но... ваша цель? Наши мечты? Идеалы? Свобода, равенство, братство?! Разве они не стоят того, чтобы отдать им свою жизнь?!

— Свою — безусловно.

— Но... ?

— Король умер. Королева. И где сейчас дофин и принцесса?

Лафайетт замялся.

Ответа у него не было. И если сознаваться самому себе, честно... да этим бы и кончилось. Короля нельзя приговорить?

Карлу Первому об этом расскажите! А Лафайетт насмотрелся в Штатах, и понимал — можно. И такое было вполне вероятно!

Не верите?

А вы на Робеспьера посмотрите! Думаете, он удовольствуется тем, что уже получил? Лафайетт понимал, что Людовик Шестнадцатый — не идеал правителя. Но вот беда-то, свергнув его, народ получил на свою голову целую свору крыс, которая готова была произносить патриотические речи, но не работать реально.

Гильотен сегодня был в этом смысле особо показателен.

Как удобнее казнить?

А чем людей кормить? Или ты просто предлагаешь казнить всех лишних? Тоже решение, но кто тогда будет жить во Франции?

— Это случайность.

— Нет. Это закономерность. Гадалка сказала, что мы приговорим короля, что по улицам польются реки крови, что все мы будем по горло в крови...

Варя сказала.

Она много чего наговорила, почему, собственно, нет?

Что такого? Гадалкам положено пугать, вот она и пугала! И надеялась, если честно. Вдруг кто-то да уцелеет? И террора не случится?

Хотя... не стоит обольщаться. Свято место пусто не бывает. А проклятое место — тем более пустым не будет.

— Оноре...

— Все, Жильбер, вы меня не убедите и не заставите ни от чего отказаться. Я уезжаю, а вам оставляю вот эти бумаги. Надеюсь, вы сможете перехватить из моих рук вожжи.

— Но почему вот так, втайне?

— Потому что я бегу. От людей, от себя... Жильбер, мы породили чудовище. И я не хочу стать его первой жертвой. Даже и не первой уже...

— Я не понимаю вас, Оноре, но приму ваш выбор.

— Вот и отлично, Жильбер. Мир велик, может быть, мы еще и встретимся, кто знает?

— До встречи, Оноре?

— До встречи, Жильбер.

Хлопнула дверь.

Оноре Габриэль Рикетти, граф де Мирабо, покинул дом своего друга.

Больше они не встретились.

Мирабо вообще никто не видел. И даже не слышал о нем, хотя пламенный революционер остался в живых. Уехав из Франции, он действительно поехал в Египет, где и прожил остаток своей жизни в мужском православном монастыре Святой Екатерины. Совершенно случайно приехал, потом решил пожить там недолго, в Санта-Катарин, а потом и остался. Что-то с ним случилось, может, когда он осознал, насколько бесконечна пустыня, и насколько мелкая рядом с ней вся его жизнь... кто знает?