Графиня Суровая - обновление

И помещения внутри.

Варя не стала рассуждать, она просто сделала все в старорусском стиле.

Витые колонны, резная мебель из светлого дерева, зеленые и золотые тона, теплые, уютные. Кушетки манят к себе, камин отделан изразцами, стены в росписи, настоящий терем.

Роскошью здесь никого не удивить. Остается уют и спокойствие.

Чтобы глаз отдохнул, чтобы тепло и светло, чтобы уходить отсюда не хотелось.

Это — Петербург. Балтийское море, Нева, она красивая, но теплых тонов здесь мало. Варя решила их дать.

И ковры на полу, песочного и шоколадного цвета, и медные светильники, и искусная резьба по дереву — дорого, но красиво.

И сама Василиса Прекрасная — и лягушкой и царевной. Варя решила сделать это символом модного дома — девушка с лягушкой на ладони. Девушка была подозрительно похожа на Дашу. А если попроще символику сделать — одну лягушку. Мешочки с вышитой лягушкой, скромная вышивка на одежде — в потайном месте, сувениры — медные лягушечки, а для особо ценных клиентов из малахита, из зеленого стекла... это будет зависеть от сезона и суммы заказа.

Варя отлично знала, какие приемы действуют в ее время. Здесь — тоже пригодится!*

*— к примеру, символ 'Пума'. 'Адидас'. 'Луи Виттон'. 'Шанель'. И многие другие. Прим. авт.

— Дашенька, тут твое царство.

Даша сияла от счастья.

Матвей, который был доволен и счастлив за супругу, только головой кивал. Он получил модный костюм с вышитой лягушкой, большую часть времени он тут будет проводить. Рядом с женой.

Конечно, отлучаться придется, они все сейчас мотаются и туда, и сюда, и фабрику достраивают, и в разъездах, и договора заключают...

Это не так легко.

Варя уже подумывала, что надо договориться с кем-то на гарантированное сырье. Чтобы кто-то для нее выращивал тех же овец или коз, чтобы тот же лен или хлопок... фабрика должна работать без перерыва и выходных. Фабрика, а не рабочие, три смены по восемь часов никто не отменял.

Ничего, она справится.

Только вот...

Почему она за Земле живет?

Вот на Венере приличные сутки, почти шесть тысяч часов! Там можно все успеть. А тут... ничего она не успевает!

С ума сойти можно!

Гррррррр!*

*— вообще 1 венерианский день = 243 земных дня. но с такой точностью Варя об этом не помнит. Прим. авт.

* * *

— Петербург!

Торжественный въезд должен состояться завтра. Проход по улицам, осыпание героев цветами, даром, что весна, что грязи по уши, что цветы еще пойди, найди... это никого не волновало!

Нашли же!

Наполеону все было интересно.

Россия!

Он еще никогда не был в Петербурге. Хотелось бы по дороге в Москву заехать — но не получилось. Маме он написал, и та пообещала приехать.

Мадам Барбаре он тоже написал, еще оттуда, и даже ответное письмо получить успел.

Его очень любят и ждут.

Ему всегда рады.

Наполеон коснулся письма во внутреннем кармане мундира.

Греет. Когда у тебя кто-то есть, когда знаешь, что за тобой семья — это так хорошо!

— Волнуешься?

Суворов тоже волновался. Сколько лет он дома не был! Наташенька уже выросла, радость его... последние полгода ни одного письма, даже уже больше. В порядке ли они? Здоровы ли?

И она, и мадемуазель Мари, Суворов уж и Софье Ивановне писал, но ответа не получил. Странно как-то... вот приедет — на месте разберется!

— Волнуюсь, — не стал скрывать Бонапарт. — На поле боя проще было.

— Ничего, при дворе у нас хищников нет, не укусят. Тебе есть, где остановиться?

— Да. У меня тут родные.

— Родные? Приехали твои, значит?

Суворов знал, что родня Наполеоне живет под Москвой, но в подробности парень не вдавался.

— Да. Меня ждут.

— А я вот, к дочке поеду сразу. В Смольный. Обрадуется, наверное.

Улыбка у Суворова была мечтательной. Наполеон не стал говорить, что Наташа точно не в Смольном. Он уже успел и написать подруге про отца, и получил огромную просьбу — МОЛЧАТЬ! И еще раз молчать. Потом все разъяснится.

— Наверное, — кое-как выдавил Бонапарт.

— Сейчас торжества будут, места в Петербурге свободного не будет. Учти, если что — мой дом для тебя открыт.

— Благодарю, ваше сиятельство.

Суворов, который получил недавно по почте бумаги на графский титул, улыбнулся.

Да, граф.

И Наташенька теперь не просто так, графская дочь. Красота, да и только.

Вот, развестись бы еще... может, и развод теперь дадут? Он обязательно попросит.

* * *

Когда еще и поговорить, пока тебе подгоняют новое платье?

Екатерина была более, чем довольна Варварой Суворовой.

Шила та быстро, постоянными примерками не мучила, платья были шикарные, необычных фасонов, выглядела в них императрица так, что придворные дамы от зависти зеленели — чего желать?

Есть чего! У настоящей женщины желания всегда найдутся!

К примеру, вот это платье цвета спелой вишни. Которое так чудесно облегает фигуру, и шлейф асимметричный, и пряжки на плечах, и руки видны в разрезах рукавов... надо только чуть-чуть подправить, и все это сразу же подшить.

Модный дом 'Василиса Прекрасная' еще не открылся, но от клиенток там точно отбоя не будет.

Варвара сначала рисовала платье, потом Екатерина согласовывала фасон, потом уже все шилось. И обходилось-то достаточно дешево!

Придворные дамы о том не узнают, но за одно ее прежнее платье таких — четыре пошить можно. Ткани уходит меньше, а выглядит все...

Ах, как это шикарно выглядит! Мужчины так и облизываются. *

*— см. платья для моделей кинг-сайз. И не обязательно в стиле 'разлетайка', фигуру надо не прятать, а правильно подчеркивать. Портные знают. Прим. авт.

Екатерина и разговаривала.

— Расскажи мне, матушка, что ты такое за городом затеяла? Говорят, строительство развернула, всем на зависть?

Варя кивнула.

— Да, государыня. Развернула.

— И что строить будешь? Завод али фабрику?

— Фабрику, государыня, но не совсем обычную. С пристройками.

— Пристройками? Какими и для чего?

Варя кивнула. И принялась объясняться.

— Государыня, часто бывает у нас, что женщина, оставшись одна, себя и детей прокормить не может. Сгинет так муж ее — и все. Конец. И сама она в девки гулящие пойдет, и дети ее погибнут.

Екатерина кивнула. Это было, что уж... о крепостных худо-бедно барин заботиться должен (хоть в теории), а о городской бедноте кто?

Свободные? Кушайте, не подавитесь своей свободой! Она хороша, когда в кармане деньги есть, а когда их нет... поди, и в крепости лучше бывает.

— А еще, государыня, бывает, что брюхатых баб у нас на улицу выгоняют. И идти им некуда. А она... виновата ли? Сама ли, доброй ли волей шла, или ссильничал барин, кто ж ее слушать будет? А деваться-то и некуда.

— Это я знаю, Варвара. А дальше что?

Екатерина и правда знала, не дура же! Только вот как сломать эту систему? И что потом делать с обломками? Лучше уж не трогать, пока хоть как-то работает, а то обломки и ее под собой погребут.

— Плетью мне обуха не переломить, государыня. Но вот как получается, мне швеи нужны, мне мастерицы надобны, а тут они на улице оказываются, там и гибнут. А работать кому?

— Хммммм?

— Вот я и решила. Буду принимать на работу вот таких баб. С детьми, а то и беременных. А что строю... дом. Вот, коридор длинный, кухня с одного конца, со второго, — Варя, недолго думая, вспомнила, как была устроена ее общага. — Комнатушки на одну семью. Здесь — жить. А вот рядом — два здания, это школа, а вот это садик для детей.

— Школа? Садик?

Идею Варя объяснила быстро.

Екатерина задумалась.

С одной стороны — странно это, раньше так не делали.

С другой стороны — почему нет? Сейчас как рабочие на фабриках живут, лучше и не думать. И не знать даже. Она, конечно, знает, но что сделать-то можно?

Ничего. *

*— о том, что такое фабричные бараки, лучше читать не на ночь. И как там люди жили — тоже. После такого коммуналка с коридорной системой — рай. Прим. авт.

— Значит, пока родители работают, за детьми приглядят, накормят их два раза горячим и учить будут?

— Да, государыня.

— Платить, понятно, ты меньше будешь, а через несколько лет оно и окупится.

— Почему нет, государыня? Из Франции мы много чего не получим, не до торговли им сейчас. Свое развивать надо. Станки мы выписали, они приедут, о сырье я договариваюсь, сеять будем, и рабочих я вот так найду. Они еще и уходить от меня не захотят. И расширяться буду — искать долго не придется, дети ко мне пойдут. Из своих тканей будем платья шить, чего нам на Европу оглядываться?

Екатерина задумчиво кивнула.

— Пожалуй что. Но грамоте их учить? Стоит ли?

— А как же, государыня? — Варя смотрела с улыбкой. — Еще как стоит! Станки — дело сложное, тупому да неграмотному с ними сложно будет. Сломает станок — потом чини, а это простой, делу убыток. А если человек с руками, с головой, он и не сломает, а то и сам починит. Опять же, неграмотного человека легче на бунт подтолкнуть, он что услышал тому и поверит. А если человек соображать будет, его уж так легко с толку крикуны не собьют.

— Посмотрю я, что получится. Но дорого это встанет.

— Потом окупится, — уверено сказала Варя. — Обязательно. А деньги для того и надобны, чтобы работали. В гроб я их с собой не сложу, детям-внукам хватит, так может, и на дело потратить? Чего сидеть-то на них? Лучше я родной стране пользу принести попробую.

— Пользу... с бедняками возишься, — не то, чтобы императрица осуждала, словно вспомнила о чем-то неприятном.

— А с кем же еще возиться, государыня?

— У меня, вот, Смольный не досмотрен. Де Лафон уволена, а кому вот дела передавать теперь? Кто этим займется?

Варя и думать не стала. Ей ли не знать?

— Государыня, так есть женщина, которая и занялась бы с радостью, и сделала бы много, и воровать точно не стала, не та у ней порода.

— И что ж это за бриллиант такой?

— Мария де Ламбаль, государыня.

— Де Ламбаль...

Екатерина вспоминала. А Варе и забывать не надо было, потому что где Шарлотта, там и мадам де Ламбаль, а рядом и Наташа, и братец подозрительно интересоваться стал красивой француженкой. Почему бы и не да?

Только вот с домашней клушей Андрею быстро станет грустно и скучно. А если Мария станет директрисой?

Есть подозрение, что выиграют все.

И Смольный тоже. Пусть директриса будет замужем и счастлива, а не вот это... деплафонистое!

— Принцесса. И благотворительностью занималась.

— Посмотрим, матушка, — Екатерина опять пришла в хорошее настроение. Может, потому, что Варя закончила подкалывать юбку, и можно было посмотреть на себя в зеркало.

Хороша!

Как есть — красотка!

В ее бы семнадцать такое платье, но и сейчас отлично! Бедра подчеркнуты, и юбка при движении чуть расходится, и показывает нижнюю, и туфельки видны, и шлейф тянется, причем не обычный, тяжелый и скучный, а асимметричный, с ломаным краем, но как же это замечательно выглядит!

Она словно двадцать лет сбросила.

И Платоша так и норовит руки протянуть! Очень ему это нравится!

— Ты бы, матушка, еще что для мужчин придумала.

— Мне ли тут хвост поднимать, государыня? Григорий Александрович и лучше и ловчее меня придумал. Какую он замечательную реформу в армии проводить стал — ему только в ноги поклониться можно. Гениальная идея!

Екатерина улыбнулась. Когда твоего мужчину так-то хвалят, и на душе теплее. Это же и ее заслуга, найти такого, рядом с собой удержать, и не короной ведь держала, а умом, характером, чувствами!

— А ты ему о том скажи, ему приятно будет.

— Когда позволишь, государыня.

— Чего ж не позволить, как приедет он, так ему и скажешь.

Варя низко поклонилась.

Потемкин в доступе?

Отлично! Заверните, беру!

* * *

Народ шумел и восторгался, по случаю победы на улицы выкатили бочки с вином, устраивали фейерверки, Петербург гулял. Гулял и двор.

— Александр Васильевич, дорогой!

Екатерина Вторая от души протянула Суворову руку, к которой тот и припал.

— Если бы не вы!

Потемкин почти отечески улыбался.

Он-он! Под личным и чутким руководством лично Григория Александровича.

Есть сомнения?

Потемкин тут ночи не спал, не доедал, не... ладно, опустим для ясности! Руководил, не отрываясь!

Екатерина сияла, как ясное солнышко.

Потемкин предсказуемо получил ордена, и отныне будет именоваться, как и предугадал — Потемкин — Таврический — Константинопольский. А то как же?

Суворов получил графский титул, и отныне именовался граф Суворов-Рымникский, а от союзников ему пришло пожалование в титул князя. Италийского. И тоже орден, правда, на поместье не расщедрились.

А вот Екатерина Вторая не поскупилась. Пожаловала ему еще земли, неподалеку от Гаджибея.

Награждение одного, второго, третьего... дошла очередь и до Наполеона.

— А вот и наш юный гений? Левушка Бонапарте?

Наполеон низко поклонился.

— Счастлив приветствовать, ваше императорское величество. И служить великой стране, в которой надеюсь обрести свой дом и свое счастье!

Екатерина почти отечески протянула ему руку.

— Служи, Левушка, а от меня отказа не будет. Про чин тебе уж сказали? Подполковничий? Заслужил честно! И земли я тебе пожалую из казны, и денег дам, и душ крепостных. Стройся, обживайся, там и женишься, дети пойдут. А случится война — позову. Много ты нам людей сберег, для меня это важнее всего.

Наполеон поклонился. И словно за язык кто дернул.

— Высшая доблесть солдата — не только умирать за родину свою, но сделать так, чтобы умирали враги его родины.*

*— нечто близкое сказал генерал Паттон, 1970 примерно годы. Не все его афоризмы достойны памяти, но этот — правильный. Прим. авт.

Екатерина оценила.

— Благодарю за службу, Левушка.

— Моя жизнь и честь принадлежат моей императрице.

Екатерина погрозила пальцем и улыбнулась. Прикрепила орден — и прошла дальше.

Наполеон остался стоять с блаженной улыбкой.

Подумать только! Ордена! Чины! Земли!

И все это потому, что спас он когда-то в темном парижском переулке маленькую девочку. Не рассчитывая на награду, просто помог — и вот он здесь! А могло бы и не сложиться. И где бы он был сейчас? В своем полку? И не было бы снаряда, который назвали его именем, не было бы пули, не было бы... да ничего бы и не было! Даже подумать страшно!

Обязательно надо рассказать Натали и синьоре... и маме тоже, как можно скорее, и написать, и позвать ее в Петербург.

— Чего стоим, Лева?

Князь Шаховский дружески хлопнул Бонапарта по плечу.

— В себя прийти не могу, — сознался Наполеон. — Ваша...

— Просто Николай, мы с тобой в одних чинах. Очень нам твои снаряды помогли.

— Не до конца ж, — Наполеон посмотрел на культю левой руки князя.

Николай Леонтьевич махнул рукой.

— Все не предусмотришь, турка с саблей так точно! Но кажется мне, когда б не твои придумки, мы бы так далеко не прошли. А и прошли бы, так сколько людей потеряли?

— Я рад.

— Союзники уже прознали, уже расспрашивают. Надолго секрет не удержим, конечно, но уж сколько достанет!