Бой без конца

— Ты их убил? — спросила она без тени осуждения или страха. Просто констатация.

— Нет, — он резко мотнул головой. — Они... не тронули меня. Они кричали "Хищник". И боялись. — Он наконец посмотрел на неё и в его густо-синих глазах плясали отблески воды и недоумение. — Отчего так, Лина? Отчего они носят железо, чтобы ломать, а не глаза, чтобы видеть?

Она не ответила сразу. Её пальцы коснулись цветов в его волосах.

— А это для меня? — её губы тронула улыбка.

Вайми смотрел на неё, и казалось, впитывал её спокойствие, как губка. Кивнул, снова не в силах вымолвить слова. Он снял венок и протянул ей. Жест был неловким, почти мальчишеским, таким контрастным его обычной ловкой уверенности.

Лина приняла дар, поднесла к лицу, вдыхая аромат.

— Они пахнут... далеким небом. Спасибо.

Она наклонилась и легонько коснулась губами его щеки. У Вайми перехватило дыхание. Весь мир — и чужаки, и сломанная птица, и яростные вопросы — сузился до этого прикосновения.

— Ты весь дрожишь, — прошептала она, отодвигаясь.

— Не от страха, — тут же выпалил он, хмурясь. — Я никогда... — он искал свое, придуманное слово, чтобы точнее выразить состояние. — Это... несогласие. Внутри. Мир не должен быть таким.

— А каким он должен быть? — её вопрос прозвучал мягко, как риторический.

— Таким, как в моей голове! — вырвалось у него с внезапной страстью. Он вскочил на ноги, снова задвигался, его руки совершали резкие взмахи. — Там нет... сломанных крыльев! Там красота не умирает от одного движения ноги! Там всё имеет смысл, а не просто существует! Я... — он замолкает, сжав кулаки. — Я хочу остаться тем, кто это видит. Таким же мечтателем. Но он... — он ткнул пальцем в сторону леса, где остались чужаки, — он постоянно пытается меня изменить. Заставить смириться.

Лина смотрела на него, на это прекрасное, диковатое существо, застрявшее между двумя мирами, и в её глазах была не жалость, а понимание.

— А ты смирись, — сказала она просто.

Он застыл, пораженный.

— Смирись с тем, что ты — Мечтатель, — продолжила она. — С тем, что видишь иначе. И что иногда... — она подняла сломанный цветок из венка, — крылья ломаются. Но запах от этого не становится менее прекрасным.

Вайми смотрел на неё, на сломанный стебель в её пальцах, и казалось, что-то внутри него сдвигалось. Не сдавалось, нет. Но принимало новый тактический план. Битва была не с миром, а за свое право видеть его по-своему.

Он тяжело выдохнул и снова опустился рядом с ней, на этот раз положив голову ей на колени. Он закрыл глаза, чувствуя, как ее пальцы вплетаются в его черные кудри. Он был цепким охотником, безжалостным к врагам, но здесь, у её ног, он был просто... Вайми. Тем, кто носил её сердце в своей ладони. И это, возможно, было самой большой и самой непонятной красотой из всех, что он когда-либо пытался постичь.

Тишина, окружавшая их, была живой и насыщенной. Она состояла из плеска воды, шелеста ивовых ветвей и ровного дыхания Лины. Вайми лежал с закрытыми глазами, ощущая, как её пальцы разглаживают напряженные мускулы на его плечах. Тихое несогласие внутри него еще не утихло, но теперь оно стало глубже, тяжелее, превратилось из яростного шторма в упрямое, холодное течение.

Он открыл глаза и уставился в переплетение ветвей над головой. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, отбрасывали на его лицо движущиеся узоры.

— Они ещё вернутся, — произнес он тихо, но с абсолютной уверенностью. — Те чужаки. Их было трое. Они шли с юга. И шли целенаправленно.

Его ум, отточенный охотой и интуицией, уже складывал разрозненные детали в единую картину. Их оружие, не походное, а готовое к бою. Их взгляды, вышаривающие что-то в лесу. Не просто бродяги.

— Они ищут что-то. Или... кого-то.

Лина не переставая, водила пальцами по его волосам.

— Может, просто забрели.

— Нет, — отрезал он, и в его голосе прозвучала привычная упрямая твердость. — Их шаг был... тяжелым. Как у того, кто несет груз далекой дороги. Они не забрели. Они пришли.

Он внезапно поднялся, движение его было резким, полным новой энергии. Меланхолия испарилась, сменившись холодной аналитической яростью. Его глаза горели.

— Я должен знать. Должен понять. Почему они здесь? Что им нужно от наших лесов?

— И что ты будешь делать? — спросила Лина, глядя на него с той смесью тревоги и принятия, которую он никогда не мог до конца расшифровать. — Пойдешь один против троих? Снова?

— Я не буду с ними драться, — сказал он, и его губы тронула чуть заметная улыбка, лишенная веселья. — Я буду смотреть. И слушать. Я хочу знать их слова. Хочу понять, о чем они говорят. Почему они... такие.

Он потянулся к своей наплечной сумке, вытащил оттуда заостренный уголек и небольшой, почти плоский камень с гладкой поверхностью — его импровизированный дневник. Он начал наносить на камень резкие, угловатые знаки. Это были не руны Аниу, а его собственные символы, "слова для краткости", которые он придумал, чтобы фиксировать мысли и наблюдения. Он рисовал три схематических фигуры, отметку направления, знак вопроса. Потом изобразил сломанную птицу и перечеркнул её.

— Я не позволю им вселить в меня страх, — прошептал он, больше для себя, глядя на свои записи. — И не позволю им безнаказанно ломать мой мир. Даже если они не знают, что ломают его.

Он встал во весь рост, его темно-золотое тело напряглось, как тетива лука.

— Мне нужно найти Вайэрси.

Лина подняла брови. Это было... неожиданно.

— Твоего брата? Ты же говорил...

— Я знаю, что говорил! — он сморщился, словно от горького вкуса. — "Не хочу, чтобы меня гладили по голове". Но он... старший. Он наш вождь. Он знает внешний мир лучше. Он общался с караванами. Может, знает этих людей. Их обычаи. — Вайми говорил быстро, стремительно выстраивая логическую цепь. — Это не просьба о защите. Это... сбор сведений. Тактический ход.

Он посмотрел на Лину, и в его взгляде читалась та самая безжалостная решимость, которую он проявлял в бою.

— Я не позволю неизвестности диктовать мне правила. Я должен всё понять. Чтобы защитить. Все это. — Его широкий жест охватил и озеро, и лес, и её.

Собрав свои вещи, он на мгновение задержался, его взгляд упал на венок из синих цветов, лежавший у её ног.

— Я вернусь, — сказал он просто. И в этих словах не было обещания, это была констатация факта, такая же неоспоримая, как восход солнца.

И снова он растворился в зеленой мгле леса, но теперь его движение было иным — не бегство от ярости и не порыв к красоте, а целенаправленное, неумолимое скольжение охотника, идущего по следу. След вел его к брату, к неприятному, но необходимому разговору. К новой загадке, которую он был полон решимости разгадать, чего бы это ему ни стоило. Внутри него снова бушевала буря, но теперь это была буря любопытства, подпитанного холодной яростью защитника.

Вайми не бежал теперь. Он шел, и каждый его шаг был обдуманным и твердым, как удар точильного камня о сталь. Встреча с братом была необходимостью, тактической неизбежностью, но она отзывалась в нем глухим, неприятным гулом. Он прокручивал в голове возможные диалоги, заранее злясь на снисходительные интонации Вайэрси, на его вечную готовность видеть в нем не охотника, а "братишку".

Лагерь Аниу раскинулся в древнем дубовом редколесье, где мощные стволы служили естественными колоннами, а густые кроны — надежным укрытием. Воздух здесь пах дымом очагов, дубленой кожей и сладковатым запахом кореньев, которые женщины толкли в ступах. Для Вайми этот запах был запахом детства, но сейчас он казался ему удушающим, символом замкнутого мира, который отказывался видеть дальше своих границ.

Его появление не осталось незамеченным. Многие соплеменники смотрели на него с привычной смесью восхищения его силой и недоверия к его "странностям". Кто-то из ровесников крикнул ему вдогонку: "Эй, Бродяга! Опять новые слова придумал, пока по вершинам лазил?" Вайми проигнорировал вызов. Его взгляд был прикован к высокой фигуре у центрального костра.

Вайэрси, старший брат, был вылитым, более грубым оттиском Вайми — те же плавные, но более тяжелые мускулы, та же темно-золотая кожа, но волосы, коротко заплетенные в боевые косы, и лицо, на котором забота и ответственность высекли морщины, которых не было у младшего. Он чинил сеть, его движения были размеренными и точными.

Вайми подошел и остановился в нескольких шагах, демонстративно отказываясь от привычного приветствия.

Вайэрси поднял на него взгляд. Его глаза, того же густо-синего цвета, но более притушенные житейским опытом, сузились.

— Грива твоя вся в листьях и цветах, — произнес он без тени улыбки. — И смотрит Мечтатель на меня, как на врага. Что случилось?

— Чужаки, — выдохнул Вайми, опускаясь на корточки напротив брата. Его поза была неестественно напряженной, он словно готовился к прыжку. — Трое. К югу от Серебряного ручья. Бледные, в грубых тряпках с головы до ног. С железом.

Вайэрси отложил сеть. Его лицо стало серьезным.

— Увидели тебя?

— Да.

— И ты жив. Повезло. Это не бродяги, Вайми. Судя по твоим словам — люди из-за Великого Моря. Их называют найрами. Они сильны. И опасны.

— Они сломали красивую вещь, — сквозь зубы проговорил Вайми, игнорируя предостережение. — Деревянную птицу. Не увидели в ней ничего. Они... они слепы.

— Их глаза видят иначе, — холодно парировал Вайэрси. — Они видят землю, которую можно вспахать, лес, который можно срубить, и рабов, которых можно подчинить. Для них это и есть красота. Твои сны их не интересуют.

— Почему они здесь? — Вайми встал, не в силах усидеть на месте. Его руки совершили резкий взмах. — Что им нужно?

— Возможно, разведка, — Вайэрси следил за его метаниями с невозмутимым спокойствием, которое бесило Вайми ещё сильнее. — Доходили слухи, что их вожди жаждут новых земель. Наших земель. Ты принес важную весть, брат. Но теперь оставь это нам, старшим. Мы разберемся.

Это было то самое, чего Вайми боялся. Гладящее по голове снисхождение.

— Оставь?.. — его голос прозвучал как щелкнувшая ловушка. — Они пришли в мой лес. Назвали меня "Хищником". Сломали то, что было красиво. И я должен "оставить" это? Сидеть сложа руки, пока вы, "старшие", будете "разбираться"?

— Ты безрассуден, Вайми! — в голосе Вайэрси впервые прозвучала сталь. — Это не охота на кой-рага! Это война. Война, которую не выиграть одной ловкостью и острым зрением. Сюда придут не трое. Они придут сотнями. Может быть, даже тысячами. А нас, Аниу... мало.

— А ты уже сдался? — бросил Вайми, и его слова повисли в воздухе, острые и ядовитые, как иглы того самого грызуна. — Прежде чем увидел их сам? Я не позволю им изменить меня. И не позволю им изменить эту землю. Я буду сражаться. Один, если придется.

Он резко развернулся, чтобы уйти, но голос брата остановил его:

— И что ты будешь делать? Один против сотен?

Вайми обернулся. На его задумчивом, хмуром лице горел тот самый "невидимый свет", который бывал лишь в минуты наивысшей ясности.

— Я не буду драться с сотнями. Я буду вашими глазами и ушами. Я буду тем, кого они не увидят, но кто будет видеть их. Я узнаю их. Пойму их слабости. Их страхи. — Он ткнул пальцем в свой собственный висок. — Оружие — здесь. И здесь. — Он положил руку на грудь, где билось его яростное, непокорное сердце. — А не только в куске железа.

Он больше не ждал ответа. Он ушел тем же упрямым, безмолвным шагом, каким пришел. Вайэрси не пытался его остановить. Он лишь смотрел всему удаляющейся фигуре брата, и в его обычно спокойных глазах читалось нечто новое — не просто тревога, а смутное, нежеланное уважение.

Вайми шел прочь от лагеря, и каждая клеточка его тела кричала о действии. Он не просто бунтовал против брата. Он бунтовал против всей неизбежности, которую несли с собой эти бледные люди в грубых одеждах.

План уже складывался в его голове, стремительный и безрассудный. Он не будет ждать. Он станет тенью, которая будет преследовать тени. Он заставит этих "Слепых котят" из его сна увидеть настоящего Хищника. И впервые его яростное стремление защитить свой внутренний мир слилось с холодной, безжалостной необходимостью защитить мир внешний. Он возвращался к Лине. Ему нужно было ее молчаливое понимание, её тихое "смирись с тем, кто ты есть", чтобы превратить его ярость в оружие.

Возвращение к озеру было... иным. Он не летел стремглав, не срывал кору с деревьев в порыве ярости. Его бег был подобен течению подземной реки — невидимый, неслышный, но неумолимый. Каждый мускул, каждый нерв был натянут тетивой, но теперь эта тетива была направлена не в пустоту отчаяния, а в конкретную, пусть и призрачную, цель.

Лина всё ещё сидела у воды, но теперь она не смотрела на озеро. Она смотрела на тропу, по которой он ушел, как будто знала, что он вернется именно сейчас. В её руках был тот самый венок, и её пальцы бережно расправляли помятые синие лепестки.

Вайми вышел из чащи беззвучно, но она вздрогнула, почувствовав его. Ее глаза встретились с его горящим взглядом, и она всё поняла без слов. Не вставая, она протянула к нему руку.

Он подошел и опустился перед ней на колени, совсем по-мальчишески, положив голову ей на колени. Но это была не просьба об утешении, а скорее ритуал, зарядка перед битвой. Он вдыхал её запах — смесь озерной свежести и дикого меда — и чувствовал, как последние клочья дыма от гнева на брата рассеиваются, оставляя после себя чистый, холодный уголь решимости.

— Они придут, — прошептал он, и его губы коснулись ткани ее платья. — Вайэрси подтвердил. Их много. Они хотят эту землю.

Лина не ответила "я боюсь" или "что мы будем делать?". Её пальцы снова утонули в его черных кудрях.

— А ты? — спросила она своим тихим, бездонным голосом. — Что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы они исчезли, — сказал он с детской, безжалостной прямотой. — Но они не исчезнут. Значит... — он поднял голову, и его лицо было так близко к её, что он видел каждую золотую искру в её зрачках. — Значит, я стану их кошмаром. Тенью, которую они не смогут поймать. Голосом в темноте, который они не смогут понять.

Он взял её руку и прижал ладонью к своей груди, к тому месту, где под гладкой золотой кожей бешено билось сердце.

— Ты сказала: "Смирись с тем, кто ты есть". Я — Мечтатель. И я вижу то, чего они не видят. Их страх. Их слабости. Я буду охотиться не на их тела. Я буду охотиться на их уверенность. Пока они не поймут, что эта земля им не принадлежит. И никогда не принадлежала.

В его словах не было бахвальства. Была холодная, математическая ясность, как в тактическом плане, который его разум выстраивал за секунды. Он видел это, как наяву: засады на узких тропах, шепот в ночи, стрелы, приходящие из ниоткуда.

Лина смотрела на него, и в её глазах не было страха. Была грусть. Грусть от того, что его мечты, его хрупкий, прекрасный внутренний мир, теперь вынужден надевать доспехи из колючей брони.

— Ты не позволишь им изменить себя, — повторила она его же слова как заклинание. — Но не изменишься ли ты сам, защищаясь?