Теперь всё встало на свои места, и от этого стало в тысячу раз страшнее. Теневой мир — это не чужая планета. Это его город. Его Лахола, пропущенный через мясорубку катастрофы Йалис-Йэ и оставшийся гнить в расщелине между мирами. Открытие пришло не во сне, а наяву.

Он бродил ночью у старой водонапорной башни, того самого места, где видел поимку человека. Внезапно воздух перед ним завибрировал, как нагретый асфальт в зной. Звуки Лахолы — гул далёкой ТЭЦ, лай собаки — стали приглушёнными, будто доносящимися из-под толстого стекла. Перед ним, в самой воздушной дрожи, возник контур той же башни, но искажённый. Её кирпичи были оплавлены и срослись, как шрамы, окна зияли чёрными, слепыми провалами, а с вершины стекала не вода, а струя какого-то густого, теневого вещества.

Это был разлом. Пленка реальности была здесь тонка, почти прорывалась.

Йаати не вошёл. Инстинкт самосохранения кричал громче любопытства. Он отшатнулся, и видение исчезло. Но он узнал это место. Это была его Лахола. Та самая. Только умершая и переродившаяся в кошмаре.

Его сны обрели новую, жуткую конкретность. Теперь, блуждая по Теневой Лахоле во сне, он мог опознавать искажённые ориентиры:

Школа "Перспективы и Гармонии" превратилась в гротескный саркофаг из сплавленных парт и слепых голографических экранов, из которого доносился звук, похожий на плач множества детей.

Парк с идеальным газоном теперь был заросшим лесом из стальных прутьев и виниловых лент, которые тихо шелестели, словно переговариваясь.

Фонари на улицах не горели. Они шевелились на своих столбах, как щупальца, и их "взгляды" — тёмные, стеклянные линзы — медленно поворачивались, сканируя пустоту.

Ожившие вещи были самой пугающей деталью. В этой версии Лахолы материя была заражена остаточной, дикой энергией разлома. Куча мусора могла внезапно сжаться в подобие гнезда. Стена, на которую он в реальном мире нанёс граффити, в Теневом мире отследила его движение шрамом-трещиной, повторившим контур его тела. А однажды он увидел, как уличный указатель, медленно, со скрипом, вывернул себя из бетона и пополз, как гигантская сороконожка из ржавого металла, в сторону центра города — туда, где в реальной Лахоле сияла голограмма Твердыни, а в Теневом, как он догадывался, должно было находиться нечто обратное: воронка, пустота, чёрное солнце.

Его роль изменилась. Он уже не просто наблюдал за охотой "Морры". Он стал картографом двух наложенных друг на друга городов. В своём скетчбуке он теперь вёл двойную съёмку: на одной странице — угол реальной площади, на другой — тот же угол, но нарисованный так, будто бумага прожжена, с плавящимися контурами и блуждающими существами-тенями, которые, как он понял, были коренными обитателями этого искажённого места. Эти существа — не пришельцы. Они — продукт распада, духи мёртвого города, мутировавшие под воздействием разлома.

Новое понимание "Морры": она охотилась не просто на "утечки". Она зачищала последствия катастрофы, которую не могла полностью излечить. Каждое пойманное существо, каждый ликвидированный "оживший" объект — это попытка Вэру забыть, вычеркнуть последствия Йалис-Йэ, которые не исчезли, а лишь ушли вглубь, в подкорку реальности. "Морра" — это инструмент вытравливания памяти мира.

Йаати на распутье

Страх рос всё время. Йаати быстро понял: каждый новый разлом, который он находит (а он начал их чуять — по металлическому привкусу во рту, по лёгкой вибрации в костях), — это смертельная ловушка. Один неверный шаг — и он окажется там, где нет воздуха, каким он его знает, где законы пространства враждебны, а его собственное тело может "ожить" против его воли.

Но его одержимо тянуло к разломам, потому что Теневая Лахола — это самый правдивый и самый запретный пейзаж в мире. Он хотел зарисовать её всю. Увидеть, что стало с Тай-Линной в том мире — и страшился ответа.

Его двойная жизнь углублялась: днём он рисовал нагих девчонок и готовился к экзаменам. Ночью он либо избегал "Шептунов" в реальной Лахоле, либо, в редкие, особые ночи, стоял на грани разлома, ведя свой визуальный дневник Ада, который когда-то был его домом.

Его искусство стало актом сопротивления и безумия одновременно. Рисуя Теневую Лахолу, он сохранял память о катастрофе, которую Твердыня пыталась стереть. Он давал имя и форму призракам, которых система хочет забыть. Но, делая это, он впускал этот мир в себя всё глубже. Граница между "здесь" и "там" в его сознании истончалась. Иногда, проходя мимо обычного фонаря, ему казалось, что он видит, как его стеклянная голова едва заметно дёрнулась в его сторону.

Он всё ещё мечтал об Академии в Тай-Линне, но теперь эта мечта обрела новую, тёмную цель: найти в столичных архивах следы. Карты, отчёты, может быть, даже такие же безумные рисунки, подтверждающие, что он не сошёл с ума. Что Теневая Лахола — не галлюцинация, а реальная цена "бестревожного" мира Сарьера. И, возможно, найти других, кто тоже видит.

Или тех, кто сам стал частью Тени.

...........................................................................................

Случилось это не во сне.

Это был вечер на грани ночи, в промозглом переулке за старой котельной, где разлом в реальности пульсировал, как открытая рана. Йаати стоял перед ним, держа блокнот в руке, пытаясь уловить и зафиксировать мерцающий контур искажённой водонапорной башни. Ветер, которого не было в реальном Лахоле, дул из разлома, неся запах озона, ржавчины и чего-то сладковато-гнилостного.

Он сделал шаг ближе, чтобы рассмотреть деталь — трещину в самом сердце вибрирующего марева. Его нога, ища опору на скользкой брусчатке, провалилась. Не в яму. В ничто.

Земля ушла из-под ног. Не было падения в привычном смысле. Был стремительный сдвиг, выворачивание наизнанку. Звуки реального мира — далёкий гудок поезда, его собственный вскрик — были резко отрезаны, словно ножницами. На их место ворвался гул. Тот самый, давящий гул из его снов, но теперь в тысячу раз громче, физически ощутимый кожей и костями.

Он упал на колени, но не на асфальт. Поверхность под ним была тёплой, слегка упругой и... пульсирующей. Йаати поднял голову.

Лахола-Отражение обняла его.

Воздух был густым, тяжёлым, дышать им было как вдыхать сироп. Небо представляло собой не полог тьмы, а низко нависающий потолок из спрессованных, мерцающих разными оттенками серого и сизого туманов, в которых иногда пробегали молнии без грома. Свет исходил ниоткуда и отовсюду — тусклый, фосфоресцирующий, отбрасывающий несколько противоречащих друг другу теней.

И он узнавал всё. Да. Это была его котельная. Но её кирпичи были не скреплены раствором, а срослись в единую, покрытую жилистыми наростами массу. Трубы извивались, как кишечник гиганта. А фонарь на углу... фонарь был живой. Его стеклянная голова медленно повернулась на скрипучем "шейном" суставе, и тусклое, жёлтое свечение внутри неё сузилось, сфокусировавшись на Йаати. Это был не луч света. Это был взгляд.

Паника, леденящая и всепоглощающая, схватила его за горло. Он рванулся назад, к месту, где должен быть разлом. Но там теперь была лишь стена из того же пульсирующего, органического камня. Никакой дрожи, никакого просвета. Дверь захлопнулась.

Тишина, если так можно назвать давящий гул, была нарушена звуком. Царапающим, скребущим. Из-за угла мёртвой котельной выползло... нечто. Не та тварь, которую он видел раньше. Это было сделано из обломков асфальта, ржавых труб и тёмных, влажных волокон. Оно двигалось не как животное, а как несогласованный набор конечностей, каждая из которых жила своей жизнью. У него не было лица, но была область, откуда исходило ощущение внимания.

Оно остановилось в десяти метрах. Не нападало. Изучало. Йаати замер, вспомнив правило про "Шептунов": не двигаться, не провоцировать. Его сердце колотилось так, что, казалось, эхо от его ударов разносится по всему переулку.

Существо сделало шаг-другой ближе. Теперь Йаати видел, как в его "теле" шевелятся мелкие, червеобразные тени. Он почувствовал зов. Не голос, а импульс, давление в самом мозгу. Призывную тоскливость, желание соединиться, смешаться, стать частью этого пейзажа, чтобы больше не бояться.

Это было страшнее любой атаки. Это было предложение.

Он отшатнулся, наткнувшись на стену. Его рука с блокнотом судорожно сжалась. И тут он увидел другое.

На стене, там, где в реальном мире он неделю назад нацарапал маркером свой тег — стилизованную птицу, — здесь проступал светящийся шрам. Контур его птицы, но сделанный из того же фосфоресцирующего вещества, что светился в воздухе. Его граффити сохранилось. Оно было здесь. Часть его, крошечный кусочек его реальности, врос в этот мир.

Это дало крошечную, хрупкую опору. Он не был здесь абсолютно чужим. Он уже оставил след.

Существо, почувствовав его всплеск сопротивления, издало звук — сухой, как трение камней. Оно отползло назад и растворилось в тени здания, которое когда-то было гаражом.

Йаати, дрожа всем телом, прислонился к стене рядом со своим светящимся тегом. Он был в ловушке. В мире, где законы были враждебны, где его собственное тело могло стать мишенью или ресурсом, где даже свет смотрел на него. Но он был здесь. И его художнический взгляд, сквозь панику, начал фиксировать детали: текстуру пульсирующего камня, траекторию движения тварей вдали, паттерн мерцания в "небе". Его блокнот был при нём. Карандаши в кармане.

Первая волна животного ужаса медленно отступала, сменяясь леденящим, чистым осознанием. Он пересек черту. Теперь ему нужно было сделать выбор: сойти с ума от страха, попытаться найти выход... или начать картографировать. По-настоящему.

Он оторвал взгляд от своего светящегося тега и посмотрел вглубь переулка, ведущего к тому, что в его мире было Центральной площадью. Там, в сердце Теневой Лахолы, должен был находиться Эпицентр. Место, соответствующее парящей над городом голограмме Твердыни. Пустота. Чёрное солнце. Или нечто иное.

Йаати выдохнул густой, тяжёлый воздух, взял блокнот и карандаш. Его рука дрожала, но он начал рисовать. Первый набросок с натуры в аду. Он больше не был наблюдателем. Он стал исследователем потерянного измерения. И обратного пути, возможно, уже не было.

...........................................................................................

Он рисовал, пока пальцы не одеревенели от напряжения и странной, тягучей влаги в воздухе. Каждая линия на бумаге была актом сопротивления против растворяющего хаоса вокруг. Он зарисовывал пульсацию "камня", угловатый, неверный силуэт котельной, траекторию движения фонаря-наблюдателя. Его собственный светящийся тег на стене стал на эскизе маяком, крошечной точкой отсчёта в этом безумии.

Гул менялся. Он не стихал, но в его монотонность вплетались новые частоты — далёкие, протяжные звуки, похожие на скрежет металла по стеклу, и тихий, шелестящий шёпот, будто тысячи голосов переговаривались на забытом языке. Йаати почувствовал, как давление вокруг него нарастает. Это был не физический вес, а ощущение внимания. Вся Теневая Лахола медленно поворачивала к нему своё безликое "лицо".

Он не мог оставаться здесь. Фонарь уже не просто смотрел — он начал медленно, со скрипом, отрывать своё основание от стены, намереваясь приблизиться. Из щелей в "асфальте" выползали червеобразные тени, протягиваясь в его сторону.

Йаати вжал блокнот под куртку, ощутив странное утешение от его твёрдого угла, и двинулся вглубь переулка, прочь от своего тега. Каждый шаг был пыткой. Поверхность под ногами то была скользкой, то вдруг становилась липкой, пытаясь удержать подошвы. Воздух сопротивлялся движению, как густая вода.

Он вышел на то, что должно было быть Улицей Единства. В реальной Лахоле это была широкая магистраль с голограммами и чистыми тротуарами. Здесь она представляла собой ущелье. Стены домов срослись друг с другом наверху, образовав свод из сплавленного стекла, металла и чего-то органического. С этого свода струились медленные, тяжёлые капли того же светящегося вещества. Дорога была не асфальтирована, а покрыта чем-то, напоминающим окаменелые волны грязи, на которых застыли остовы машин, проросшие изнутри кристаллическими образованиями.

И здесь была жизнь. Много жизни.

Существа, больше похожие на сгустки тени с множеством щупалец, "паслись" на этих остовах, высасывая что-то из кристаллов. Другие, высокие и тонкие, как ходульные страшилища, неуклюже переступали через завалы, их "головы" — простые сферы без черт — постоянно вращались, сканируя округу. Ни одно не проявило к нему прямой агрессии. Но все они замолкали и замирали, когда он проходил. Затем, когда он удалялся, их деятельность возобновлялась с удвоенной энергией, будто его присутствие на мгновение останавливало их мир, а потом запускало снова.

Он шёл, ориентируясь по искажённым, но узнаваемым силуэтам. Вот груда обломков, которая в его мире была кинотеатром "Прогресс". Из её нутра доносилось не звуки, а вспышки тихого, цветного света, будто внутри шли немые сеансы для незримой аудитории.

Страх начал трансформироваться в нечто иное — в гипер-бдительность художника, срисовывающего ад. Его глаза сканировали не только угрозы, но и композицию, светотень, диковинные формы. Это был единственный способ не сойти с ума.

И тогда он увидел другой свет.

Не тусклое свечение воздуха и не жёлтый глаз фонаря. В конце улицы, там, где должна была сиять голограмма Твердыни на Центральной площади, пульсировал разлом. Но не такой, как тот, через который он попал. Тот был нестабильной дверью. Этот был язвой. Вертикальным разрезом в самой реальности, из которого лился синий, холодный, болезненный свет. Вокруг него пространство искривлялось сильнее всего: обломки не лежали, а зависали в воздухе, застыв в падении; свет преломлялся в несуществующих призмах, земля, на которой лежит тень, не соответствующая ни одому объекту. И перед этой язвой, спиной к Йаати, стояла фигура.

Человеческая? Почти. Но её контуры были размыты, будто она состояла из того же мерцающего тумана, что и воздух. Она была одета во что-то, напоминающее лохмотья, сливающиеся с окружающим мраком. Фигура протягивала руки к разлому, и Йаати почувствовал, как по его коже пробегают мурашки — фигура не просто смотрела на свет. Она взаимодействовала с ним, будто пыталась сшить края раны, — или, наоборот, разорвать её шире.

Одно из высоких, ходульных существ бесшумно подошло сбоку, остановившись в почтительном отдалении. Фигура обернулась.

У неё не было лица. Там, где оно должно было быть, был лишь бледный овал, на котором плавали и медленно смещались черты: на мгновение вспыхивал контур глаза, потом он растворялся, уступая место линии, похожей на рот, которая тоже таяла. Это было лицо-призрак, лицо-воспоминание.

Йаати застыл. Он был замечен.

Фигура не сделала ни шага. Но её "взгляд" — ощущение пристального внимания — ударило в Йаати с такой силой, что у него перехватило дыхание. Это не была враждебность. Это было изумление. Чистое, безразличное изумление существа, нашедшего букашку в месте, где не должно быть жизни.