Товарищ Гроза - 3

Тут надо брать пример с Римской империи, которая никаких 'витрин', кроме самого Рима, точно не строила. И у неё это очень даже хорошо получалось. Кто-то скажет, что она всё равно рухнула? Зато как она рухнула! Не в смысле громкого падения, а в том плане, что люди на протяжении тысячи лет отказывались верить в её конец. Вы только представьте картину: отколовшаяся провинция не сочиняет сказки о том, как она теперь замечательно зажила самостоятельно, а продолжает доказывать всем вокруг, что она — всё ещё часть империи, что бы там в самом Риме по этому поводу ни думали.

Понятно, что такие советы давать в прямом эфире чревато. Каким бы умным ни был правитель, ему подобная прямота может не понравиться. Как там было у Филатова в 'Федоте-стрельце'? 'Хороша ль, плоха ли весть — докладай мне всё как есть...' Ну и чем там докладчику грозило если весть не понравится, мы помним.

Правда, меня 'на десять лет' посадить невозможно. Максимум на год, после чего я просто уйду с испытания. Проблема в другом: публичные советы могут не принять из чистого упрямства и поступить ровно наоборот. Поэтому, сохранись эти 'новые времена' как отдельная параллельная ветка истории, я бы в эфире помалкивал. Постарался бы передать информацию лично правителю, без лишних ушей.

Но раз пришельцы — да и сама Система — не хотят, чтобы каждый игрок плодил собственные временные линии, то увы. Приходится играть по их правилам. Хотя в данном случае — по моим: это война в прямом эфире.

С другой стороны, этот мир может мне пригодиться, даже если он исчезнет вместе со мной. Ведь мне вовсе не обязательно покидать его ровно через год. Я могу прожить здесь всю свою новую жизнь до глубокой старости. Так почему бы не сделать эту жизнь комфортной в мире, который мне действительно нравится?

Поэтому советы нужно давать такие, которые сделают этот мир лучше. И не просто давать, а следить за тем, чтобы к ним прислушались. Помимо возможности прожить жизнь в пригодных для этого условиях, из этого 'прошлого' можно будет потом что-нибудь прихватить в моё настоящее время. И было бы замечательно, если бы это 'что-нибудь' оказалось на порядок лучше того, что есть у нас.

Ладно, хватит мечтать о будущем, пора возвращаться в настоящее.

Сначала танковый прорыв, затем перелёт целой армады транспортников, и сразу за этим — выход в эфир. Всё это наверняка подняло невероятный шум по обе стороны фронта. Не могло не поднять. И совсем не просто так в трансляции прозвучали координаты 'от фьордов Мурманска до портов Одессы'.

Самолёты взлетали из южных степей, танки прорывались по центру, а в эфир мы выходили уже дальше на севере. И где нас после этого искать? По логике вещей — там, откуда шёл сигнал, ведь и танки, и самолёты давно на той стороне, а мы как бы всё ещё здесь. Не запеленговать такую мощную передачу было в принципе невозможно. Вот пускай там и ищут, прочёсывая северные леса.

Мы же в это время снова отсиживались на болотах между Брестом и Минском. Какое-то заколдованное место, в которое я неизменно возвращаюсь. К счастью, немцы пока не догадываются о моей привязанности к этим координатам.

Кстати, а сколько там натикало? Я глянул на системный счётчик, отсчитывающий время до конца испытания:

304-21-48-...

Ну надо же, минус ровно шестьдесят дней. Выходит, если попал я сюда 4 июля 1941 года, то сейчас должно быть четвёртое сентября. Или третье? Хотя нет, второе. Ведь в двух последних летних месяцах по тридцать одному дню. Цезари понапридумывают, а нам потом путтайся.

В любом случае, два месяца пролетели как один миг. А впереди ещё три сотни дней, за которые я планирую превратить эту войну в нечто совершенно невообразимое.

Глава 2 Что такое ДОСААФ?

— Кстати, чуть не забыл: у меня для тебя второй подчинённый есть, — обрадовал я Машу Воронову. — Ему тоже спирт не выдавать.

— Какой ещё подчинённый? — осторожно спросила она, заметив мою слишком уж довольную физиономию. — Лётчик?

— Нет, бери круче — наземный обслуживающий персонал. Лётчиков мы ещё найдём, а вот где ты в лесу возьмёшь специалиста по воздушным шарам?

— Каким ещё шарам? — не поверила Маша.

— Ну, я же сказал: воздушным, — продолжал делать вид, что говорю на полном серьёзе. — Тоже ведь авиация. Представь, будешь единственным командиром полка, у кого в подчинении есть штатный воздухоплаватель.

Девушка смотрела на меня с явным непониманием и немым упрёком. Пришлось прекращать цирк. Я извлёк из пространственного кармана названного специалиста и представил:

— Знакомьтесь. Наум Соломонович. В Первую мировую обслуживал аэростаты наблюдения, но, по его словам, и с аэропланами сталкивался. Так что с твоим У-2 должен справиться.

После чего я повернулся к ошарашенному дедку, который только что был в гетто и вдруг внезапно оказался в лесу, и сказал уже ему:

— А это Маша Воронова. Командир авиационного полка нашей Первой, Краснознамённой, Партизанской Дивизии Имени Товарища Грозного, Иван Василича. А также заслуженный инструктор ДОСААФ, также первая 'ночная ведьма', также... в общем, она сама расскажет.

Закончив представление, я просто свалил в туман. В конце концов, какой она полковник, если не сможет с одним пенсионером разобраться?

Что интересно — разобралась. Оказалось, у неё в аэроклубе тоже был такой колоритный дедок, и она прекрасно знала, чего от подобных кадров ждать. Вскоре пришла оформлять нового подчинённого на довольствие. Вообще-то этими делами у нас Любовь Орлова занимается, так что Маша и её привела за компанию.

Сам старик тоже оказался непрост. Первую мировую закончил в чине прапорщика, имел награду — пусть одну, зато настоящую. Больше всего в нашей карманной дивизии его поразил даже не я с моим инвентарём, а Савелий Петрович в своей новой форме. Вид был и впрямь эпический: форма командира РККА, в петлицах — три 'кубаря' старшего лейтенанта, на плечах — погоны штабс-капитана царской армии, а на груди соседствуют царские кресты и значок 'Ворошиловского стрелка'.

И нет, дед не возмутился. Он... он тоже так захотел.

Ну, допустим, медаль у него была своя — наверное, единственная ценная вещь, которую он сберёг. Но где я ему сейчас погоны прапорщика найду? Савелий Петрович свои из дома принёс. В общем, я сказал: если где достанет — возражений не будет.

И хотя оформили мы дедка в авиаполк, по факту он прибился к технарям — автомеханикам. Вместе с ними питался, вместе с ними квартировал. Сам прапорщик против такого расклада ничуть не возражал.

Когда с формальностями было покончено, Маша Воронова догнала меня и задала неожиданный вопрос:

— Товарищ Гроза, а всё-таки... что такое ДОСААФ?

— Разве ты не оттуда? — удивился я.

— Нет, я из Осоавиахима, — ответила она.

Потом, видимо, заметила недоумение на моём лице и пояснила:

— Осоавиахим — это Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству.

Я смущённо почесал затылок, после чего признался:

— Видимо, опять немного во времени промахнулся. Выходит, вас позже переименуют, или переформируют, или ещё что-нибудь в этом роде. Скорее всего, уже после войны. А ДОСААФ, если я не ошибаюсь, это Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту. Кстати, именно поэтому я и не удивился якорю на твоих эмблемах. А вот зачем якорь авиации и тем более химическому строительству — это уже вопрос интересный.

Однако Машу этот вопрос ничуть не смутил, и она ответила:

— Тут всё просто, Осоавиахим — это не просто кружок авиаторов. Это огромная структура, которая готовит резервы для всех наркоматов обороны сразу. А якорь на нашей общей эмблеме — это символ надежности и того самого флотского вклада. У нас ведь есть и морские секции, и подготовка мотористов, и водолазов.

— Понятно, — кивнул я. — Поэтому, чтобы в будущем не случалось подобных недоразумений, просто спрашивай. Не молчи только потому, что 'начальству из будущего виднее'. Виднее-то оно виднее, но я не всегда могу точно определить, что для тебя уже прошлое, а что — ещё только предстоит.

Маша согласно кивнула, но тут же вцепилась в другую тему — в мои рассказы о 'ночных ведьмах'. У неё сложилось стойкое впечатление, что они летали именно на У-2, и её профессиональная гордость требовала уточнений. Для неё У-2 был неплохим планером, но именно для скрытного планирования к цели подходил не идеально.

— Понимаешь, — убежденно говорила она, — если идти к цели с выключенным мотором, то винт под напором воздуха начинает вращаться вхолостую. Эта 'мельница' работает как огромный воздушный тормоз и страшно портит аэродинамику — планировать так не очень удобно. А во-вторых, если ты движок заглушил, то в воздухе без посторонней помощи его завести — та еще лотерея. Можно попробовать в крутом пикировании, но стопроцентной гарантии нет. А прыгать на крыло, чтобы провернуть пропеллер, ночью над позициями врага... теоретически можно, но сам понимаешь.

— На самом деле, я имел в виду именно твой конкретный У-2, — честно признался я.

— Мне, конечно, приятно, что ты называешь мой учебный самолёт боевым, но на самом деле это не У-2, а По-2, — пояснила Маша.

Я усмехнулся.

— А вот тут как раз тот самый случай, когда 'начальству виднее'. Хочешь анекдот в тему расскажу?

— Про начальство? — с любопытством спросила Маша.

— Нет, и даже не про самолёты, но всё равно в тему.

После чего я сразу начал рассказывать анекдот:

— Гуляют парень с девушкой по городу и вдруг решают зайти в ресторан. А там, оказывается, дресс-код. Если не знаешь что это такое то дресс-код, это когда заведение пускают только в приличной одежде. Или не обязательно приличной, а в той, которая предусмотрена правилами. Например в церкви женщин не пускают в штанах и с непокрытой головой. У нас в будущем жречество даже на этом неплохо зарабатывают. Сдают в аренду по повышенным ценам и юбки и платки. Однако вернёмся к анекдоту.

Маша кивнула, внимательно слушая.

— В данном конкретном случае прилично одетым — это именно прилично, во всяком случае мужчин в тот ресторан допускали только в пиджаке и при галстуке. А парень гулял просто в рубашке. Однако он не растерялся: вытащил из кармана грязный носовой платок и повязал его на шею. После чего попросил у подруги её модный пиджачок и аккуратно, чтобы не порвать, на себя натянул. К галстуку швейцар придраться не сумел — нет ведь строгих правил, как именно он должен выглядеть, а платок на шее формально галстуком и является. А вот пиджак его абсолютно не устроил.

— Это же женский! — заявил швейцар.

— Он стал мужским в ту самую секунду, как только я его надел, — отрезал парень.

— И? — не сразу поняла мораль Маша.

— Ну так вот, возвращаясь к самолётам. Твой учебный самолет стал боевым в ту самую секунду, как только ты согласилась вступить в нашу дивизию. И неважно, насколько он для этого 'приспособлен' по учебникам. По большому счёту он стал боевым ещё раньше — когда ты впервые полетела бомбить немцев.

Маша Воронова серьезно кивнула, соглашаясь с моей логикой. Действительно, тот случай, когда начальству виднее. Самое интересное, что Маша тут же принялась теоретизировать. Полагаясь на свой опыт, она быстро вычислила, как именно 'ночные ведьмы' из моих рассказов могли заходить на цель на своих У-2:

— На объект стоит выходить с мотором, работающим на самых малых оборотах, и на скорости чуть выше посадочной, — рассуждала она. — Слабое тарахтение М-11 совсем не похоже на вой мощного авиационного двигателя. Вряд ли это привлечёт внимание пехотных фрицев.

— Ну да, пехота может и не понять, что это самолёт, — согласился я. — Однако вы и аэродромы неплохо бомбили. А уж тамошний контингент, особенно зенитчики, прекрасно знает, как звучат любые моторы.

— Мы? — искренне удивилась Маша, запнувшись на этом 'мы'.

— Ну да, вы, — просто пожал я плечами.

— Но я не...

— А вот тут — стоп! — я прервал её жестом. — Опять тот случай, когда начальству виднее. И мне виднее, что ты и есть самая настоящая 'ночная ведьма'. Мало того — самая первая. Остальные будут равняться уже на тебя.

— Не будут, — мрачно отрезала девушка, глядя куда-то в сторону.

— Поверь мне, будут, — не согласился я.

— Ты не понимаешь.

— Почему же? Всё я прекрасно понимаю. Угон боевой техники — это тяжкое уголовное преступление. Даже если это просто учебный самолёт.

— Вот видишь...

— Ну так и дописать себе год или два в документах, чтобы взяли на фронт — тоже уголовно наказуемое преступление, — продолжил я. — Однако именно за это почему-то никого не наказывали.

Видя, что Маша собирается возразить, я остановил её:

— Конечно, понятно: угнанный самолёт и неумело исправленный год рождения — вещи разного калибра. И дело на тебя наверняка уже завели. Но ты знаешь, как завели так и потеряют.

Та мне откровенно не верила. Пришлось объяснять дальше:

— Когда по-настоящему прославишься в боях — а со мной ты обязательно прославишься — наказывать тебя будет политически неверно. Вот твоё уголовное дело и 'потеряется'. Понятно, что его никто официально не отменит, просто отложат в сторонку, чтобы иметь на тебя рычаг давления в случае чего. Но ты знаешь... я ведь тебя могу с собой в будущее забрать. А там все сроки давности давно истекли. Так что никакое уголовное дело тебе будет не страшно.

— Правда можешь? — недоверчиво спросила она.

— Конечно, могу. Все, кто и так помещается в мой пространственный карман, могут со мной и переместиться. Технических препятствий для этого нет.

Она кивнула — так и не понятно, радостно или не очень, но, видимо, приняла такую возможность к сведению. А я вспомнил свою не озвученную шутку, которая появилась у меня еще тогда, когда я впервые увидел Машу Воронову. И решил, что сейчас — самый момент.

— Да не переживай. Мы тут ещё таких дел наворотим, что ты будешь к маршалу авиации в кабинет дверь ногой открывать.

— Правда? — она снова удивилась и явно не поверила.

Видимо, попыталась представить, как она это делает, и картинка в голове не сложилась. Я тоже попытался представить. У меня-то получилось, но тут надо иметь богатый опыт просмотра фильмов с супергероями.

— Конечно, нет, — честно ответил я. — Но исключительно потому, что сил не хватит. У маршалов авиации в кабинетах двери массивные, дубовые. Видимо, специально заранее такие ставят, чтобы всякие Маши Вороновы их ногами не открывали.

Та даже хихикнула и кивнула, соглашаясь.

— И ещё кое-что по поводу 'начальству виднее', — продолжил я. — Не забывай, что ты теперь тоже начальство. Целый командир целого авиаполка из целого одного самолёта. Пока одного.

Она посмотрела на меня, пытаясь понять, куда я клоню. Я же продолжил:

— И если я предлагаю какую-нибудь ерунду, ты должна объяснить мне, почему это невозможно или нежелательно, а не сразу бежать выполнять. Например, как в прошлый раз, когда мы взлетели вечером и сели почти в полных сумерках на незнакомое поле.

— Я думала, ты знаешь... — смутилась девушка.

— Я-то как раз не знаю. Знаешь ты. Это вовсе не означает, что если я решу совершить какую-нибудь глупость, ты должна меня отговаривать. Вовсе нет. Ты должна объяснить мне, почему это является глупостью. Чтобы я всё равно сделал это, но уже по-умному. Ну, или по-глупому, но хотя бы осознавая риск. А не пребывал в заблуждении, что раз уж сама Маша Воронова согласилась, значит, мы всё делаем правильно. Ты именно для того принята в дивизию, чтобы предупреждать меня о моих идеях сомнительной гениальности. А то ведь я прямо сейчас скажу: 'Летим бомбить Берлин!', и ты тут же вцепишься в штурвал.