Вадим опять сел и вцепился в скамью по сторонам от себя пальцами. Блондинчик перестал плакать и, подняв голову, смотрел на судей. Остальные — глаз не поднимали.

Разбор дел был быстрым. Их всех обвиняли по одной и той же статье — "Кража общественного достояния", хотя и по разным подпунктам. Эта статья имелась в обоих УК. И только у него, Вадима, была ещё и статья "Неудачное покушение на убийство должностного лица, находившегося при исполнении служебных обязанностей".

Судьи — англосакс для русских и наоборот — зачитывали обстоятельства дел, сопровождая это демонстрацией на экране. Потом задавали вопросы, на которые полагалось отвечать стоя, коротко (желательно вообще "да"-"нет"; если это было невозможно — как можно короче). Потом один из заседателей приводил доводы в защиту обвиняемого, другой — оспаривал сказанное и судья выносил решение...

Вадим спросили в числе прочего, понимал ли он, что стреляет в человека, находящегося при исполнении служебных обязанностей и пытающегося задержать его, Гриднева Вадима Сергеевича, тринадцати лет, в момент кражи продуктов с армейского склада? Стреляет и может убить? Он ответил "да", потому что это было правдой. На экране показали часть беседы Вадима с врачом-психиатром, которая была почти сразу после ареста; потом — с другим психиатром. Спросили, помнит ли он эти беседы? Он ответил "да" и поймал взгляды других мальчишек — они косились на него изумлённо и неверяще, как будто даже забыв о своих преступлениях. Отодвинулись инстинктивно, и Вадим не мог на них злиться.

Его спросили, осознаёт ли он, что дублированная психологическая экспертиза признала его полностью вменяемым на момент совершения преступления, "хотя и находившимся в затемняющем стрессовом состоянии"? Он ответил "да" и его спросили, понимает ли он слова "находившимся в затемняющем стрессовом состоянии"?

Он ответил "да". Он понимал эти слова. Они значили "не соображал, что делает". Особенность детской психики...

Его спросили, что толкнуло его на кражу продуктов? Голод? Этот вопрос добавил молодой англосакс-заседатель, и вопрос прозвучал, как наводящий. Остальные члены суда все сразу посмотрели на англосакса молча, но не очень одобрительно. Однако тот никак не отреагировал — смотрел на Вадима внимательно и грустно.

Вадим хотел сказать "да" — схватить брошенный спасательный круг, это был спасательный круг, и он вдруг ясно понял, что это — спасательный круг. Но это было бы неправдой, и он помотал головой. Его попросили сказать вслух, и он сказал, что не голод. Он в самом деле ел лучше большинства сверстников, да и положение дел с едой в последнее время вообще выправилось.

Вопрос о причинах повторили. Но он ничего не смог сказать...

...Всех пятерых приговорили к разным срокам общественных работ, а блондинчика — ещё и к домашнему аресту на год. Как понял Вадим, тоже все пятеро были исключены из пионеров (точней, трое из пионеров, а двое из скаутов) и уже давно получили крепкую порку.

А вот его никто не выпорол. Его вообще никогда в жизни не...

... — ...ать! Объявляется приговор по делу !1 на сегодняшнем заседании. Личность Вадима Сергеевича Гриднева, тринадцати лет, секвестируется, ему присваивается номер 217 обезличенный под полным управлением Русской Империи. Номер 217 высылается в Исправительную Межимперскую Колонию Меркурий до окончательного решения его вопроса.

Дальше во рту стало кисло, и зал мягко оплыл куда-то вниз — в глухую темноту...

* * *

Большой Купол был первым и до сих пор действительно самым большим поселением землян на Меркурии. Жить на планете было сложновато даже учитывая повысившуюся почти до земной гравитацию (ядро Меркурия "разогнали" до очень высокой скорости ещё в самом начале Промежутка) и надёжные орбитальные экраны, обеспечивавшие защиту поселений от солнечной активности всех видов и форм (при том, что защиту могли дать и сами купола — но на них теперь оказалась возложена задача "последней линии обороны" на почти невероятный случай разрушения любого экрана...).

На Меркурии жило всего тысяч тридцать — и в основном посменно. А тех, кто связал с планетой свою судьбу навсегда или даже родился тут, насчитывалось от силы тысячи четыре. Почти все они жили именно в Большом Куполе.

Большой Купол никто в классе... да нет, наверное, даже в целой школе... не видел вот так — воочию. На Луне были почти все, разве что самым младшим не повезло, а вот добраться до Меркурия... если бы это случилось полгода назад — Вадим лопнул бы от гордости, не смог бы удержаться от откровенного хвастовства в отряде, хотя хвастаться и недостойно пионера.

Но, наверное, всё-таки достойней, чем красть...

..."Сволочь, ты у кого крал, ты же у меня и моих парней крал!" — сказал Борис и в его глазах были презрение — и боль. Он поднял кулак, и Вадим с облегчением подумал: пусть бы ударил и убил. Но он не ударил, и теперь почему-то Вадим вспомнил не брата, а маму. Хотя она ничего не говорила, и в глазах у неё было лишь изумление — огромное и даже какое-то весёлое, словно она хочет рассмеяться и спросить: "Это шутка, да?"

Это была не шутка.

Мама не приехала проводить его в аэропорт, когда его увозили на Аркону, хотя это разрешалось — она лежала в больнице. Наверное, и сейчас ещё лежит... а вдруг она умерла?!

Нет. Ему бы сообщили. Что угодно может произойти, но о таком сообщили бы обязательно.

Отца — отца, погибшего на Ангбанде — Вадим не вспоминал.

Ему было страшно вспоминать отца...

...Впрочем, он уже и не пионер. И от этого Купол, медленно и плавно кренящийся куда-то (на самом деле, конечно, кренился шаттл) за иллюминатором, казался совсем не интересным. Таким же плоским и серым, как вся жизнь. А огромная, одетая в алое пламя близкого Солнца, фигура памятника Бауэрли... (1.)

1.Артур П. Бауэрли — англосаксонский исследователь Меркурия, основатель постоянного поселения Купол, блестящий физик и энергетик.

...Ох. На неё лучше совсем не смотреть. Вадим утыкается взглядом в свои лежащие на коленях руки — сжатые в белые кулаки. Казалось, отважный англосакс ожил и теперь вскинутой ладонью преграждает путь на планету, которую он так любил и подарил людям бескорыстно и от всего сердца, шаттлу, везущему его, Вадима. Подумалось: вот бы сейчас и правда разбиться. Даже и не страшно. Вот только шаттл-то обычный, просто он сидит в отдельном отсеке. Он разобьётся — чёрт с ним, туда и дорога, но в салоне же летят люди...

...хорошо, что никто из них не знает, кого везут в отдельном отсеке. Преступника...

... — Проходи.

Что?! Уже?! Уже пришли?! Только что же был шаттл — он сознание потерял, что ли? Или просто всё вокруг настолько чужое теперь, что...

Камера совсем не была похожа на камеры из прочитанных исторических книжек и увиденных фильмов про старые времена — если честно, Вадим-то был готов увидеть именно такую, с цепями, голым топчаном и сырыми стенами. А оказался он в обычной комнате, немного поменьше, чем та, в которой прожил свои тринадцать лет, но казавшейся даже просторней из-за того, что была она окрашена в светло-жёлтые тона. Правда, эта комната выглядела странной, нежилой — аккуратно расставленная мебель, аккуратно разложенные на аккуратно застланной кровати и в открытом шкафу вещи, да ещё — не было на столе с аккуратно лежащими письменными принадлежностями, тетрадями и всяким таким — привычного компьютера; лежала лишь читалка. И — совсем не было окон, только на одной из стен висел очень большой экран. Да ещё одна узкая дверь вела, наверное, в санузел.

В этот момент его отпустил тот по сути спасительный ступор, в котором он находился с момента, когда порог дома переступили люди аз администрации — и его разбудили (он тогда проспал почти сутки, уснул, как только его привели домой патрульные) и сказали, что надо идти. Сначала в школу, а потом — на аэродром.

И он понял, почему эта комната нежилая.

Да просто потому, что это он будет тут жить. Он, Вадим Сергеевич Гриднев, тринадцати лет, на данный момент — !217 обезличенный под полным управлением Русской Империи. Комната приготовлена для него.

Он будет тут жить несколько лет. А потом... когда ему исполнится шестнадцать...

— Что я наделал? — растерянно спросил мальчик в пустоту комнаты. Уронил сумку, на негнущихся ногах подошёл к кровати и упал на неё ничком.

И застыл, как мёртвый.

Он не помнил, сколько лежал. Кажется, кто-то вошёл, но было настолько всё равно, что Вадим даже не пошевелился. А человек по-хозяйски прошёлся по комнате, как-то насмешливо кашлянул — и Вадим поднял голову, хмуро посмотрел через плечо.

Посетитель был мужчина — молодой, подтянутый, крепкий. И у Вадима внутри шевельнулась неожиданная неприязнь: охраняет мальчишек в тюрьме вместо того, чтобы быть на фронте... но уже через миг он понял, что правая рука этого человека, одетая в перчатку, слишком странно гнётся в локте — у него был электронный протез.

— Ну, давай знакомиться, — без малейшего наигрыша сказал однорукий, увидев, что мальчишка глядит на него.

— Вы же читали моё... дело, — ответил мальчик безразлично и — самую чуточку — неприязненно. Повозился, сел — глупо и странно было бы лежать лицом в подушку при чужом человеке.

— Читал. Но я же не дело от тебя услышать хочу, а — познакомиться. Разные вещи, согласись?

Вадим кивнул, хотя ему было всё равно по сути.

— Меня зовут Дональд МакГиллаври. Я твой воспитатель. Не очень подходящее слово, но — традиция есть традиция... — он взялся за спинку стула: — Сяду?

Вадим пожал плечами:

— Я могу запретить, что ли?

— Да вообще-то можешь, — ответил МакГиллаври, садясь верхом на стул. — Ты вообще много чего можешь делать, только уйти отсюда — увы.

Вадим оперся ладонями о кровать по обе стороны. Со вспыхнувшим интересом спросил:

— А если я скажу, чтобы вы ушли — вы уйдёте?

МакГиллаври кивнул.

— Мне уйти — или будем знакомиться?

— Номер двести семнадцат... — горло перехватило, Вадим кашлянул, пряча глаза: — Семнадцатый.

Он вскинул глаза и увидел, что МакГиллаври смотрит сочувственно. Пожал плечами:

— Я не знаю, что ещё сказать.

— Ну тогда можешь спросить, — предложил воспитатель. Вадим криво усмехнулся:

— Что?

— Некоторые спрашивают, что надо делать, чтобы поскорей выйти, — сказал МакГиллаври. — Я обрадовался, когда увидел, что ты не спросил.

— Почему? — Вадим сел удобней, тоскливо вздохнул.

— Потому что такие, как правило, никуда не выходят, — пояснил МакГиллаври. Вадим вздрогнул, ему даже не было стыдно за свой страх, который он не сумел скрыть.

— А разве отсюда можно вообще выйти? — спросил мальчик. МакГиллаври кивнул:

— Конечно. Более того — у большинства всё-таки так и получается.

— А... — Вадим, у которого закружилась голова от вспыхнувшей отчаянной надежды, испуганно подавился вопросом "что для этого надо делать?" Но МакГиллаври улыбнулся:

— А вот этого я не скажу. Потому что не знаю. И ты пока не знаешь, иначе не оказался бы тут. Но, если ты не против, мы попробуем это узнать вместе.

— Я хочу домой... — безнадёжно прошептал Вадим, чувствуя, что сейчас заплачет, что слёзы совсем близко. Не заплакал он потому, что опять встретился взглядом с глазами МакГиллаври. В них по-прежнему было искреннее большое сочувствие — и ничуть не меньшая жёсткость.

Ему было жалко несчастного мальчика. Но он помнил, что мальчик тут — не просто так.

— Ну, будем считать, что знакомство всё-таки состоялось, — воспитатель тем не менее не спешил вставать и Вадим понял, что совсем не хочется ему, чтобы МакГиллаври уходил. Потому что, если он уйдёт — то станет тихо. И в этой тишине... — Давай-ка пару слов по поводу здешней жизни, — он кивнул в сторону входа: — Дверь после отбоя заперта снаружи. Но, если ты нажмёшь кнопку — вот эту, рядом с кроватью... да-да, эту самую — приду я. В любое время дня и ночи. Общий отбой тут в десять, но уже в девять можно лечь спать, подъём — в шесть, время всё условное, земное. Кроме того, днём ты будешь работать — как все. Тебе ведь уже тринадцать? — Вадим кивнул. — Десять часов три дня в неделю, остальные три дня — учёба в школе. А в остальное время можешь свободно выходить на территорию, гулять в саду — тут большой сад под куполом, увидишь, там очень красиво — заниматься спортом, читать... Да там, на столе, распорядок дня лежит. И план колонии.

— А разве меня не будут... — Вадим помялся. — Ну, лечить?

— Считаешь, нужно? — заинтересовался МакГиллаври. Вадим помедлил, пожал плечами:

— Ну... я не знаю.

— И я не знаю, — согласился МакГиллаври. — Я же пока о тебе ничего не знаю толком. Кроме разной ерунды вроде того, как тебя зовут — и ещё что ты делал. Сделал. И это уже не ерунда. И никто не знает, как это лечить. Кроме тебя самого.

Вадим спрятал глаза. Ему отчаянно захотелось всё объяснить... но именно в этот миг он вдруг во всей открытости и простоте представил себя — себя в последние полгода! — и ему стало страшно. Потому что объяснить тут было ничего нельзя. Это прозвучало бы снова — как голос из иного мира. Поганого, и очень поганого, мира.

— Я не знаю, почему... — отчаянно начал он. Но это было враньём, и он не стал продолжать. И подумал, что — знает. Что ему нравилось ощущать себя неуловимым, отважным, хитрым и умным. И что в то же время он отлично понимал, что поступает мерзко и говорил себе об этом — но сладостное чувство своей непревзойдённости глушило голос... да, голос совести. А ведь у него всё-таки оставался шанс на свободу — оставался до того самого распоследнего мига, когда он, обезумев от животного ужаса за самого себя, нажал курок. Хотя... как бы он стал жить на свободе среди прежних людей, среди своих друзей, в своём доме, во всём этом прежнем мире, где все знали бы, что он делал — ради извращённой забавы крал у армии?! Что ему оставалось бы тогда — удавиться самому? Ведь даже если убежать на другой конец Земли... или даже на Плутон, где никто ничего о тебе не знает — ты-то сам всё знаешь! Получается, что этот суд, по сути, спас ему жизнь?!

Всё это он понял мгновенно и ясно. И всё-таки пробормотал жалко-агрессивно:

— Я же там не один был... в суде... ещё пятеро... так почему только меня...

— Вот и скажи мне, почему? — предложил МакГиллаври. Вадим растерянно посмотрел на него. Откуда-то из глубины души пришла вдруг страшная, удушливая (знакомая!!!) злоба: издевается! Взрослый, сильный, свободный — издевается над ним, над мальчиком, которому и так плохо, просто ужасно плохо... — Я не издеваюсь, — тихо сказал МакГиллаври, и Вадим испугался: он что, читает мысли?! — И мыслей не читаю. Просто скажи, почему в суде вас было шестеро, сделали вы, хоть и в разных местах, одно и то же — воровали — а оказался тут один ты? Потому что стрелял в охранника?

— Я... я не знаю, — признался Вадим. В глазах мужчины промелькнуло огорчение, но он спросил совершенно обыденно и уже о другом:

— А ты где работал?

— Подсобным рабочим на ремонтном, — вздохнул Вадим.