La Vicomtesse

Je, Anne Charlotte Jeanne Elizabeth Buckson, fille de Sir William Buckson, Lord Clarick et Margaret de Breuil, née Mademoiselle de Breuil, Lady Clarick, petite-fille de la Jeanne de Breuil, duchesse de Berry, marié à la comtesse de La Fère, J'écris l'histoire de notre famille et de ma vie afin que ma fille puisse me comprendre et, je l'espère, me pardonner de l'avoir laissée dans un monastère et pour tout ce que je n'ai pas fait pour elle durant son enfance....

Я, Анна Шарлотта Жанна Элизабет Баксон, дочь сэра Уильяма Баксона, лорда Кларик и Маргариты де Брейль, урожденная Мадмуазель де Брейль, Леди Кларик, внучка Жанны де Брейль, герцогини де Берри, в замужестве графиня де Ла Фер, записываю историю нашей семьи и своей жизни для того чтобы моя дочь смогла меня понять, и, надеюсь, простить за то что я оставила ее в монастыре и за то, что я не сделала для нее в ее детстве все то, что обязаны делать своим детям любящие их родители и особенно мать.

Я стараюсь записать все, чтобы не забыть хотя бы главное. Память человеческая, она ведь весьма коварна, и играет с нами разные шутки, чаще всего злые. Мы часто забываем то, что следует помнить, и помним то, что требуется не только забыть, но и вообще не следовало бы знать. Память иногда коварна, нам кажется, что тот или иной день был зимним, морозным или сырым и дождливым и потому мерзким. Но заглядывая в календарь, мы убеждаемся, что это было летом, в июльскую жару, и только воспоминания о неприятном событии заставляют нас так думать.

Иногда я слышу легенды о себе, о событиях лет, минувших не столь уж и давно, о приключениях, моих и моего любимого супруга, твоего отца. И если бы я не знала правду, и не была бы участницей этих событий и приключений, я бы сама поверила бы в эти легенды. Но я была, и я участвовала, и видела. Времена тогда были весьма не простые. Впрочем, времена всегда таковы! Я пишу все это потому, что чувствую настоятельную необходимость рассказать правду о том, как оно было.

Так вот, моя любимая дочь, для начала я постараюсь объяснить, почему у меня так много титулов и фамилий, в том числе и английские. Это достаточно просто — мой отец Уильям Баксон, лорд Кларик, английский протестант, пуританин, был вынужден покинуть Англию из-за своей веры, поскольку он был бОльшим протестантом, чем того требуют догматы английской церкви. У нас во Франции, как вам должны были объяснять в монастыре, тоже много десятилетий продолжалась религиозная война католиков и гугенотов, французских протестантов. Война эта тянулась долго и принесла нашей стране неисчислимые горе и страдания, от этой войны устали все, но упрямо продолжали воевать. Воевать, пока наш добрый король Анри, четвертый этого имени, не издал знаменитый Нантский эдикт, уравнявший в правах и обязанностях всех жителей Франции — и католиков и гугенотов, и благодаря мудрой миротворческой политике короля, эта проклятая война вскоре прекратилась. Увы, мой дед, герцог де Брейль погиб на этой нелепой войне за два года до этого эдикта, а моя мать, Маргарита де Брейль еще до окончания этой войны выбрала для себя гугенотскую веру и покинула отчий дом. Я не знаю, почему она так решила. Родители мои, к сожалению, не успели мне это объяснить. Родители познакомились во Франции, в Нормандии в одной из гугенотских церквей во время воскресной службы, полюбили друг друга, вскоре обвенчались, а через год, 23 октября 1602 года родилась я. Во всяком случае, так я запомнила, потому, что осталась сиротой, когда мне исполнилось едва восемь лет.

Мой отец, не смотря на то, что он лорд по происхождению, считал, что для спасения души необходимо не знатное происхождение, а собственный труд. Он организовал дело, business, как он говорил. Он организовал производство сидра и крепкого напитка на его основе — кальвадоса. Дела у него шли успешно, и мы жили в большом доме в Нормандии посреди яблочных и грушевых садов, из плодов которых сидр собственно и делали. Наша идиллическая сельская жизнь, увы, продолжалась недолго. Однажды вечером в воскресенье в наш дом ворвалась дюжина наемных убийц. Главный из них скомандовал: "Девочка и женщина нужны мне живыми! Мужчину нужно убить!". Мой отец схватил свою шпагу и пистолет, и которые были у него всегда под руками, он дрался как лев и смог убить троих нападавших, но увы их было слишком много и наемники убили моего отца. Тогда, переполнившись отчаянием, шпагу отца схватила моя мать. Как по мне, то это был отчаянный и глупый безрассудный поступок — фехтовать она не умела, помочь отцу и защитить меня она не могла и через пару мгновений тоже была убита. Я видела все эти смерти. Потом наемники схватили меня, связали и куда-то повезли. Тогда я не знала и не понимала, куда меня везут, но отлично запомнила дорогу. Мы ехали четыре дня, останавливаясь на ночлег в лесах, минуя постоялые дворы и таверны на дорогах. Наконец-то мы приехали в большое красивое поместье, на много большее чем было у моих родителей, и в этом поместье был не дом, а целый громадный дворец, каких я тогда еще ни разу не видела. Меня развязали и под конвоем провели в гостиную, в которой меня встретила пожилая важная дама (по началу я решила, что это королева — какая я была тогда маленькая и глупая) и священник.

Первое что сказала эта дама, увидев меня:

— Где моя дочь???

— Она убита, ваша светлость! — ответил главарь наемником.

— Идиоты! Вам ни черта нельзя поручить! Я же приказала убить только мужчину!

— Ваша светлость, все что происходит, происходит по божьему повелению! — прервал ее священник, — Раз так произошло, значит, так было угодное ему! Не гневайтесь и позаботьтесь о спасении души вашей внучки!

— Да, вы правы, монсиньйор... — ответила дама и обратившись ко мне, сказала:

— Подойди ко мне дитя мое! Я Жанна де Брейль, герцогиня де Берри, а ты оказывается теперь вся моя семья, моя единственная внучка.

Мне все это не понравилось, и хотя подталкиваемая в спину моими конвоирами, я была вынуждена подойти и обнять бабушку. Но обнимая эту злобную ведьму, повинную в смерти моих родителей, я шепнула ей на ухо:

— Однажды, когда я вырасту, я убью тебя!

К сожалению это услышал и священник. Может быть бабка и успокоилась бы, но он приказал отправить меня в монастырь навечно. Меня, маленькую восьмилетнюю девочку, только что потерявшую родителей, наказывали за чужие грехи заточением в монастырь!

На следующий день, под конвоем все тех же наемников, но уже с "любимой" бабушкой, меня увезли из этого дворца и привезли в этот самый монастырь урсулинок, в котором сейчас живешь и ты. Я не знаю, почему бабка выбрала именно этот монастырь из множества женских монастырей, бабка мне это не объяснила. Но прощаясь, я повторила ей свое обещание:

— Однажды я убью вас!

В списки послушниц монастыря со слов моей бабки меня записали как Анну де Бейль (Anne de Bueil), потеряв или намеренно выбросив букву "р" из моей фамилии. Тогда я не придала этому никакого значения, да и что мог сделать маленький ребенок? Протестовать? Да кто бы меня послушал, коль герцогиня говорит иначе?

Я не знала этих людей, но все же это были мои бабушка и дедушка, и от прочитанной истории об их ужасной смерти и трагической судьбе моей матери, меня охватил ужас, а слезы из глаз моих полились сами по себе и совершенно против всякой моей воли. Я отложила эту рукопись, потому что не могла дальше читать.

Я не знаю как долго я плакала, а затем сидела в оцепенении, но уже стемнело, поэтому я зажгла свечу, и набравшись мужества перед лицом опасности, так как нас учит наша аббатиса, я продолжила чтение рукописи моей матери.

Я прожила в этом монастыре восемь лет в окружении девочек примерно такого же возраста, как и я. Нас готовили к постригу и пожизненному пребыванию в монастыре, потому учили совсем не так, как сейчас учат тебя и твоих ровесниц. Нас учили только закону божьему, молитвам да вести очень простое хозяйство — то есть делать очень простые работы, которых всегда много в любом доме. Нас не учили выживать в этом жестоком мире. Я это поняла только через довольно большое время после того, как покинула монастырь. А то чему вас учат сегодня, учат только потому, что в монастыре сменилась настоятельница и аббатисой стала моя подруга, которая тоже познала в жизни почем фунт лиха. И мы вместе решили, что всех девочек надо учить всему, что требуется для выживания в нашем жестоком мире, а не только молитвам и вере.

Но я немного забегаю вперед. Потому продолжу свою историю по порядку. В жизни монастыря в 1616 году произошло одно событие, которое и изменило размеренный ход монастырской жизни. А именно — накануне Рождества умер наш старый священник, падре Жан, и некому стало служить воскресную мессу. Больше года к нам приходили разные священники из близлежащих приходов, и только в начале 1618 года был назначен новый патер, падре Пьер. Ему было уже больше сорока, но мне он по началу показался древним стариком, еще более старым, чем покойный падре Жан, который успел разменять девятый десяток лет и таким же вредным. Сейчас, с высоты своих прожитых лет, я понимаю, что сорок лет вовсе не старость. И я немного ошиблась и в другом, падре Пьер оказался вовсе не вредным, а внимательным, мудрым и заботливым. Насколько может мужчина вообще быть заботливым по отношению к в общем-то чужим ему детям, конечно же. Но, тем не менее, именно он отменил требование соблюдать молчание весь день для самых младших девочек, и позволил нам, старшим, читать разные книги, а не только библию.

Не знаю почему, но на исповеди я решилась рассказать падре Пьеру всю свою историю, которую я раньше никому и никогда не рассказывала, даже падре Жану на исповеди. А через несколько месяцев падре Пьер остановил меня после мессы и попросил его внимательно выслушать. Мы сели на одну из скамеек прямо посреди церкви, и падре Пьер рассказал мне:

— Дочь моя, то, что ты рассказал мне на исповеди, потрясло меня и показалось мне столь ужасным и не правдоподобным, что я поначалу не поверил. Но спустя пару недель, я решил проверить твои слова и выяснил многое через других священников и знакомых в суде. История смерти твоих родителей подтвердилась, к сожалению. Более того, я узнал, что твоя бабка, несмотря на то, что именно она приказала убить твоих родителей, унаследовала их имущество. То есть присвоила себе то, что должно по всем законам, божеским и человеческим принадлежать тебе. Тебе скоро исполнится 16 лет, и ты вправе сама решать остаться ли в монастыре или вернуться в мир. Если ты решишь уйти, то я могу тебе помочь. Я боюсь, что одна ты пропадешь, и не сможешь добиться справедливости и правосудия, но я могу тебе немного помочь. Я могу организовать мой перевод в один из приходов в Берри, и ты сможешь уехать со мной как моя сестра, а через знакомых судейских я помогу тебе вернуть принадлежащее тебе и помогу встретиться с бабушкой. Я очень надеюсь, что вы сможете помириться, простив друг друга как добрые христианки. Я не очень богат, конечно же, но я и не нищий, и я могу позаботится о тебе, как о своем ребенке, которого у меня никогда не было. Даже если ничего и не получится, то нищенствовать тебе не придется, и у тебя всегда будет шанс выйти замуж по любви. Подумай об этом, дочь моя.

— Хорошо, падре, я подумаю. Ваше предложение настолько неожиданно для меня, что я теряюсь, я не знаю что и думать и что сказать. Но я постараюсь. Но почему вы это делаете?

— Потому что я не могу спокойно смотреть на такую вопиющую несправедливость, а моя вера в Господа требует активных действий в защиту невинных жертв.

Так вот, что бы там не говорили злые языки, какие бы гнусные слухи они не распространяли бы обо мне и падре Пьере, мы никогда не были любовниками, и я никогда не соблазняла его, этого доброго и аскетичного до святости мужчину. Мне такое и в мысли не приходило! Кроме мужа у меня никогда не было других мужчин, потому что я люблю только моего Оливье, твоего отца. Люблю его, несмотря на все гнусные слухи и сплетни обо мне и даже вопреки всем тем глупостям, которые он сотворил, поверив в эти слухи. А монастырь я покинула абсолютно легально, оформив все необходимые для этого бумаги. Падре Пьер объяснил нашей аббатисе, что решение стать невестой Христовой каждая из нас обязана принимать сама, будучи взрослой и совершеннолетней, а не быть запертой еще в детстве в монастыре по приказу злобствующей бабки, которая таким образом пытается присвоить себе имущество внучки, полученное ею от отца. И главное — никакой монастырь не нуждается в тех, кто стал монашкой или монахом по принуждению, а не по зову своего сердца.

И мы спокойно уехали из Амьена. Роковой ошибкой, умножившей горе, свалившееся на мою голову, стало решение падре Пьера перед отъездом в Берри, остановиться на несколько дней в его родительском доме, который давно пустовал. Дело в том, что у падре Пьера был брат. И если падре Пьер был высоким и худым до аскетизма, а в молодости наверняка был красавцем, который нравится девушкам, то Огюст, его брат был полной противоположностью — низеньким и толстым, с уродливым лицом, страшным как смертный грех и даже еще страшнее. А еще он служил палачом в Лилле. Когда я впервые увидела этого брата, пришедшего в гости, то страшно испугалась, но падре сказал что это его брат, и что он добрый, несмотря на отталкивающую внешность. Но напрасно я в это поверила. Через пару дней Огюст, этот толстяк-брат снова зашел в гости, а падре Пьер отсутствовал, он утрясал в конгрегации последние дела перед отъездом в Берри. Вот тогда трагедия моя и произошла.

Не знаю почему, но этот урод решил, что я любовница падре Пьера и что он тоже может меня заполучить. Он попробовал домогаться, я отбивалась, как умела, но я оказалась слишком слаба. Он чем-то смог ударить меня по голове, и свет померк в моих глазах. А когда очнулась от боли, сколько времени прошло, я так не поняла, но в доме я была одна. Адски болела голова, и если бы только голова! Болело все тело, особенно горело болью плечо! А вот признаков насилия я в себе не почувствовала. Немного успокоившись, я более внимательно осмотрела себя и с ужасом поняла, что сотворил этот мерзавец: он заклеймил меня как преступницу. Мол, не доставайся же ты никому, коль мне отказала!

Когда вернулся падре Пьер, я упала перед ним на колени и как на исповеди рассказала, что произошло в его отсутствие. Он выслушал меня молча, ушел, запер дом, велев никого без него не впускать. Вернулся он вскоре, и не один, а с повитухой. Та осмотрела меня и вынесла свой вердикт — моя девственность не нарушена, а шрам от клейма можно залечить. На следующий день повитуха вернулась и принесла кое-какие снадобья и мази. Увы, но эти мази и снадобья не смогли полностью избавить меня от этого позорного клейма. Полустертый шрам в виде лилии так и остался на моем плече навсегда.

Затем мы уехали, сначала в мое шато де Брейль, в Нормандию, и я достаточно быстро, с помощью падре Пьера смогла доказать что именно я владелица этого шато, а вовсе не моя бабушка. Затем перед самым Рождеством 1618 года мы переехали в Берри, к месту службы падре Пьера. Здесь мне не так повезло — бабушки в ее шато не оказалось, выяснилось что зиму она проводит или в Париже или в другом шато, на юге, недалеко от Марселя. Я решила подождать ее здесь, живя в доме падре Пьера как его сестра и ведя его несложное хозяйство и дела прихода. И на празднике Масленицы, в Марди Гра, Фортуна столкнула меня с юным красавцем ( ему тогда было всего 19 лет!) Оливье, графом де Ла Фер, который жил не так далеко от нас. И стрелы Амура мгновенно поразили нас обоих — мы полюбили друг друга с первого взгляда. Все развивалось стремительно, и 12 мая 1619 года падре Пьер обвенчал нас в домашней церкви шато Ла Фер.