La Vicomtesse

La Vicomtesse

Agent des services secrets français.

Имя:

Marie Clotilde Isabelle Julie Vicomtesse de La Fère, baronne de Monflanquin suo jure

1620 —

Родители:

Отец:

Olivier Gaston Pierre Luis Le Comte de la Fere, Athos. Кавалер Ордена Золотого Руна (Ordre de la Toison d"or), рыцарь Благороднейшего Ордена Подвязки (The Most Noble Order of the Garter) , кавалер Ордена Святого Духа (Ordre du Saint-Esprit), Chevaliers des Ordres du Roi. 1599 — 1665

Мать:

Anne Charlotte Jeanne Elizabeth Buckson, Mademoiselle de Breuil, Lady Clarik, comtesse de La Fère, petite-fille de la Jeanne de Breuil, duchesse de Berry, Lady Winter baronne Sheffield. 1602 — .

В Париже проживают своем доме на Королевской площади.

Прабабушка — Жанна де Брей, герцогиня де Берри. Jeanne de Breuil duchesse de Berry, (1563 — 1625).

Приемный брат: виконт Рауль де Бражелон (Raoul de Bragelonne), родился в 1633 году, сын герцогини де Шеврез (?).

Приемный брат: Лорд Джон Френсис Винтер, барон Шеффилд, родился в 1627 году, сын Джеймса Винтера.

Брат: Шарль Жан Пьер Луи, виконт де Ла Фер (1629 —

Сестра: Жанна Кэтрин Александрин Люси, виконтесса де Ла Фер, синьора де Брейль ( 1633 —

Chef des services secrets ( signature ) Anne de Breuil, comtesse de La Fère

Книга 1.

Une Femme Amoureuse

"Every man has a woman who loves him."

J.Lennon — Y.Ono

Апрель 1635 года.

Школа для девочек Монастыря Ордена Святой Урсулы (Ordo Sanctae Ursulae).

Амьен.

Франция.

Начинался вечер, а уроки в закрытой школе для девочек монастыря урсулинок в Амьене наоборот заканчивались, и скоро должны наступить те самые вечерние два часа, в которые нам разрешено разговаривать — с подругами, другими ученицами, послушницами и монашками. Потому что во все остальное время мы обязаны хранить молчание — таков устав ордена урсулинок, и даже на уроках мы говорим только тогда, когда получаем на это указание от наставницы. Последним уроком на сегодня было счетоводство для нас, старших девочек, и просто арифметика для младших. Нас, учениц монастырской школы всего две дюжины. Ровно двадцать четыре девочки разного возраста, самой младшей, Маргарите, буквально только на прошлой неделе принятой в школу, с месяц тому назад исполнилось шесть лет. А мне самой не так давно, в феврале, исполнилось ровно пятнадцать лет. Есть девочки и старше меня — Матильта и Кларисса, им уже исполнилось шестнадцать, и они летом нас покинут. Были и другие девочки, но они покинули нас раньше, когда их семьи решили что им уже пора выходить замуж.

Наша школа находится не в самом монастыре в городе, а в пригородном шато, примерно в двух часах неспешной езды в карете от Амьена. Шато это было пожертвовано монастырю еще лет тридцать тому его последним светским владельцем. Монастырь наш богатый, и в предыдущее годы и времена он получил от важных синьоров самые разнообразные пожертвования — мельницы, сады и винодельни, разные фермы на которых выращивают хлеб, овощи и разную скотину — овец и коз, свиней и коров, на некоторых делают очень вкусный сыр. Есть у монастыря так же и разные мануфактуры — прядильные и ткацкие, столярные и железные, и еще какие-то, всех я еще не знаю. Все это большое хозяйство разбросано на большой территории — до некоторых ферм и мануфактур три дня пути. На двух ближних фермах работают монашки, послушницы и мы, ученицы школы. А все эти разнообразные дальние хозяйства сдаются в аренду местным крестьянам и ремесленникам. Пожилая и очень опытная сестра Старшая кастелянша Эдит, и две ее многоопытные и тоже весьма уже не молодые помощницы, Жанна и Жозефина минимум дважды в год объезжают все эти хозяйства, от имени монастыря готовят очередные договора на аренду, следят за их выполнением и своевременной уплатой арендной платы. А так же за тем, не жульничают ли арендаторы и точно ли выплачивают четверть стоимости выращенного урожая или другого, что положено по договору. Для этого требуется хорошо понимать, что и как выращивается на фермах, что, из чего и как производится на мануфактурах. И естественно вести учет всему этому. Бухгалтерия — это просто. Большая книга, со страницами, разделенными пополам, в одну колонку записываешь все расходы, в другую — все доходы. Главное все делать сразу, ничего не забывая и не пропуская, и в итоге сумма расходов и наличных в сундуке должна совпасть с суммой доходов. И упаси вас Господь расходовать больше денег, чем ваши доходы. Тут очень важно считать все вовремя, ничего не откладывая "на потом" и без ошибок — несмотря на то, что считать все эти очень разные монеты, все эти су и денье, ливры и пистоли, луидоры и дублоны с талерами и фунтами — очень не простая задача. Вот тут вот в помощь сестрам-кастеляншам и привлекают нас, старших учениц школы, а мы уже иногда задаем младшим девочкам пересчитать что-то простое, например, сколько выручила ткацкая мануфактура за неделю, если известно, что ткут тысячу локтей полона в день, работают 6 дней в неделю, а локоть простого льняного полотна стоит 5 су и 3 денье, а рабочий на мануфактуре за день получает 10 су?

Один серебряный ливр состоит из 20 су (или солей), а каждый су состоит из 12 денье. В обороте есть разные монеты: есть ливр, есть серебряные экю, равные 3 ливра, а так же медные лиарды, равные 3 денье. Есть пистоли — золотые монеты, часто приравниваемые к испанскому дублону, пистоль равен 10 ливрам. Поскольку 1 ливр составлял 20 су, то 1 пистоль содержит 200 су.

Этим летом я тоже уже ездила вместе с сестрой Жанной по ближайшим фермам и мануфактурам, помогая ей с учетом и на месте знакомясь с тем, чему нас учат сестры и приглашенные учителя из разных городов. А учат нам очень и очень многому, в основном как вести хозяйство, в первую голову большое и сложное, такое как хозяйство нашего монастыря. Как говорит Мать-настоятельница, наша аббатиса, эти знания и умения пригодятся нам в любой жизни, останемся ли мы в монастыре навсегда, приняв постриг, или уйдем в мир, как планирует большинство моих подруг. А я не знаю, что мне выбрать — я всю свою жизнь, все свои пятнадцать лет прожила в этом монастыре, и жизнь в миру знаю очень плохо, я очень мало времени провела в мире — только в последние два года я выезжала ненадолго вместе со старшими сестрами по разным монастырским делам. И это не смотря на то, что нас учат жить именно "в миру", нас учат очень многому, в том числе и тому, что женщинам, а монашкам тем более знать и уметь вовсе запрещается.

Безусловно, закону божьему, молитвам и всему остальному, что требуется знать каждому доброму католику и тем более монашке, нас тоже учили. Собственно с этого и начиналось мое обучение, когда мне исполнилось шесть лет. Но о подробностях нашей учебы, я расскажу чуть позже. Все, урок окончен, мы закрываем наши книги, собираем наши перья, и чернильницы, грифеля и грифельные доски, на которых мы собственно все и считаем. Книги учета отдаем сестре Жозефине, а все остальное складываем в шкаф до понедельника. Сегодня ведь суббота, и завтра уроков в классе не будет. Завтра утро начнется с воскресной мессы, а после у нас будут уроки танцев и музыки, а после них другие женские уроки. Впрочем, и в понедельник уроков в классе не будет тоже, у нас будут совсем другие уроки — с раннего утра и до полудня о различных хозяйственных делах, а после — уроки будут во дворе нашего шато, закрытом для всех монашек, и открытом только для нас, учениц, аббатисы, сестер-привратниц и наших учителей, естественно.

Мы прочитали нашу традиционную благодарственную молитву, которой всегда заканчивали учебный день, я уже предвкушала подробности будущего рассказа моей подруги Матильды — она вскоре покинет нашу школу и вернется к своей семье, поскольку ее родители уже давно сговорили ее будущее замужество, так что к Рождеству Матильда станет мадам баронессой. Матильда кратко, во время обеда намекнула об этом и обещала поделиться подробностями вечером, в те два часа, когда нам разрешено нарушать молчание.

В соответствии с капитулярием Шарля Великого "каждый да отдает отпрысков своих в обучение", изданного почти 800 лет тому назад, но педантично выполняемого монастырем, девочки поступают в обучение в эту монастырскую школу из разных семей, в основном благородных, но не только, дочки состоятельных буржуа среди нас тоже есть. И мы находимся здесь до достижения 16 лет, а после мы вольны либо покинуть монастырь, либо стать послушницам, дабы еще через два года, когда нам "стукнет" 18 лет, мы могли сами принять главное решение в своей жизни — покинуть монастырь и уйти в мир, или принять постриг и стать монахинями. Ну как "вольны"? Чаще всего девочки покидают эти стены по решению своих семей — к тому времени, когда им исполнится 16 лет, а иногда и раньше, и их семьи уже сговорились выдать их замуж. Это уже навсегда. Впрочем, как говорят все сестры, двери монастыря всегда открыты для нас и мы всегда сможем в него вернуться, если мирская жизнь у нас не сложится. Сестры так же говорят, что некоторые действительно возвращались.

Сестра Жозефина уже было открыла рот, дабы сказать столь же традиционно, что мы свободны от уроков сегодня, как в нашу классную комнату вошла Мать-настоятельница, наша аббатиса, красивая стройная брюнетка, лет примерно тридцати пяти, довольно высокая как для женщины. Ее фигура и рост мне очень даже нравятся, и я хочу вырасти такой же красивой и высокой как она. Мать-настоятельница поздоровалась со всеми, отпустила всех девочек, и, подойдя ко мне, сказала:

— Мари, следуйте за мной.

Мать-настоятельница привела меня в кабинет главной учительницы нашей школы, сестры Джоанны. Хозяйка кабинета отсутствовала, но на столе, стоящем в центре её кабинета и обычно заваленном грудой разных бумаг, в этот раз всякие бумаги полностью отсутствовали, зато на нем стояла большая красивая резная шкатулка, или точнее даже ларец. Мать-настоятельница села в одно из кресел, затем подала мне правую руку для традиционного поцелуя, а после ритуала раскрыла ладонь, в которой я увидела красивый ключ.

— Возьми этот ключ, Мари, этот ларец передала тебе твоя мать. Передала уже давно и все эти годы я хранила его, выполняя просьбу своей подруги — передать его тебе после того, как тебе исполнится пятнадцать лет. Дабы у тебя было время осознать, кто ты и что ты хочешь делать после достижения шестнадцатилетия. Поэтому сядь за стол, открой ларец и внимательно прочитай документы, которые в нем найдешь. Читать будешь здесь, а пока я тебя оставлю.

Аббатиса величаво поднялась, вышла из кабинета и заперла дверь на ключ.

Ну что ж, прекрасно, сегодня я получу наконец-то ответы на многие, давно терзающие мою душу вопросы. С замиранием сердца я повернула ключ в замке, замок тихонько щелкнул и крышка ларца немного приоткрылась. Я набралась храбрости и полностью открыла ее.

Внутри ларца стопкой, один на другом, лежали несколько пергаментных конвертов. На верхнем конверте, не запечатанном никакими печатями, а только аккуратно сложенным, было написано красивым витиеватым почерком с завитушками, точно таким, каким нас учат писать на уроках каллиграфии: " 24 марта 1620 года", на других были написаны только цифры: I, II, III, IV, V.

24 марта 1620 года? Как мне говорили, я родилась 17 февраля этого самого 1620 года, так может это что-то о моем рождении или крещении?... Я боялась сама себе признаться в том, что именно это может быть, но превозмогая дрожь во всем теле, внезапно охватившую меня, я открыла этот конверт и достала из него лист пергамента, увенчанный незнакомым мне гербом с графской короной наверху и несколькими печатями внизу. И начала читать. В документе было написано:

Je, Anne Charlotte Jeanne Elizabeth Buckson, fille de Sir William Buckson, Lord Clarick et Margaret de Breuil, née Mademoiselle de Breuil, Lady Clarick Suo jure, petite-fille de la Jeanne de Breuil, duchesse de Berry, confirme qu'ayant été mariée dans l'église palatine du Château de La Fère le 12 mai 1619 au comte Olivier de La Fère, comme il est inscrit dans le registre paroissial, et étant la comtesse légitime de La Fère, j'ai donné naissance le 17 Février 1620 à une fille qui, lors de son baptême selon le rite catholique dans l'église du monastère des Ursulines à Amiens , a été nommée Marie Isabelle Clotilde Julie.

L'acte de son baptême a été enregistré aujourd'hui, le 24 mars 1620, dans l'église du monastère.

Nous, soussignés, Adélaïde de Clermont, abbesse du couvent des Ordo Sanctae Ursulae, et Pierre de Montferrand, Procureur de la Couronne de Picardie, le confirmons.

Я, Анна Шарлотта Жанна Элизабет Баксон, дочь сэра Уильяма Баксона, лорда Кларик и Маргариты де Брейль, урожденной Мадмуазель де Брейль, Леди Кларик в своем праве, внучка Жанны де Бейль, герцогини де Берри, в замужестве графиня де Ла Фер, подтверждаю что я была повенчана в дворцовой церкви шато де Ла Фер 12 мая 1619 года с графом с Оливье де Ла Фер, о чем есть соответствующая запись в приходской книге, и будучи законной графиней де Ла Фер, 17 февраля 1620 года я родила дочь, которую при крещении по католическому обряду в церкви монастыря урсулинок в Амьене назвали Мари Изабель Клотильда Жюли виконтесса де Ла Фер.

Запись о ее крещении сделана в церкви монастыря сегодня, 24 марта 1620 года.

Мы, ниже подписавшиеся, Аделаида де Клермон, аббатиса монастыря ордена Святой Урсулы, и Пьер де Монферран, королевский прокурор Пикардии, подтверждаем это.

Три подписи — графини де Ла Фер, надо понимать моей матери и двух крестных, и три печати. Монастырская печать, хорошо мне знакомая, печать королевского прокурора и маленькая печать с точно таким же гербом, какой украшает документ вверху. А еще в ларце нашлась и сама эта печать, точнее перстень с этой самой печатью. Надо полагать это и есть герб графов де Ла Фер? А я значит виконтесса? И мое полное имя Мари Изабель Клотильда Жюли? Ну что ж, имена эти мне нравятся... И надо полагать, что та красивая белокурая женщина с грустными и добрыми голубыми глазами, которая иногда навещала меня, это и есть моя мать? Графиня де Ла Фер и обладательница многих других титулов, в том числе и английских? Кстати, когда я видела ее последний раз? Черт, получается что уже давно, пять лет тому, мне тогда как раз исполнилось десять лет... Черт, что я говорю?! И да простит меня Господь за такие скверные мысли... А мой отец? Я так понимаю что это граф де Ла Фер? Но почему он ни разу не навестил меня? Нет, я знаю, что у взрослых своя жизнь и часто у них нет никакого желания заботится о своих детях. Я знаю это от своих подруг, которые иногда покидают школу и гостят в своих семьях, в которых далеко не все счастливы. Но у меня и этого не было...

Ладно, что там еще? Беру конверт с цифрой I, он самый толстый. Открываю этот конверт и нахожу в нем большую тетрадь в синем сафьяновом переплете, почти такого же формата как наши книги учета расходов и доходов. Открываю эту тетрадь и начинаю читать. Первая страница начинается почти также как и документ о моем рождении — с оттиска перстня и текста:

Je, Anne Charlotte Jeanne Elizabeth Buckson, fille de Sir William Buckson, Lord Clarick et Margaret de Breuil, née Mademoiselle de Breuil, Lady Clarick, petite-fille de la Jeanne de Breuil, duchesse de Berry, marié à la comtesse de La Fère, J'écris l'histoire de notre famille et de ma vie afin que ma fille puisse me comprendre et, je l'espère, me pardonner de l'avoir laissée dans un monastère et pour tout ce que je n'ai pas fait pour elle durant son enfance....

Я, Анна Шарлотта Жанна Элизабет Баксон, дочь сэра Уильяма Баксона, лорда Кларик и Маргариты де Брейль, урожденная Мадмуазель де Брейль, Леди Кларик, внучка Жанны де Брейль, герцогини де Берри, в замужестве графиня де Ла Фер, записываю историю нашей семьи и своей жизни для того чтобы моя дочь смогла меня понять, и, надеюсь, простить за то что я оставила ее в монастыре и за то, что я не сделала для нее в ее детстве все то, что обязаны делать своим детям любящие их родители и особенно мать.

Я стараюсь записать все, чтобы не забыть хотя бы главное. Память человеческая, она ведь весьма коварна, и играет с нами разные шутки, чаще всего злые. Мы часто забываем то, что следует помнить, и помним то, что требуется не только забыть, но и вообще не следовало бы знать. Память иногда коварна, нам кажется, что тот или иной день был зимним, морозным или сырым и дождливым и потому мерзким. Но заглядывая в календарь, мы убеждаемся, что это было летом, в июльскую жару, и только воспоминания о неприятном событии заставляют нас так думать.

Иногда я слышу легенды о себе, о событиях лет, минувших не столь уж и давно, о приключениях, моих и моего любимого супруга, твоего отца. И если бы я не знала правду, и не была бы участницей этих событий и приключений, я бы сама поверила бы в эти легенды. Но я была, и я участвовала, и видела. Времена тогда были весьма не простые. Впрочем, времена всегда таковы! Я пишу все это потому, что чувствую настоятельную необходимость рассказать правду о том, как оно было.

Так вот, моя любимая дочь, для начала я постараюсь объяснить, почему у меня так много титулов и фамилий, в том числе и английские. Это достаточно просто — мой отец Уильям Баксон, лорд Кларик, английский протестант, пуританин, был вынужден покинуть Англию из-за своей веры, поскольку он был бОльшим протестантом, чем того требуют догматы английской церкви. У нас во Франции, как вам должны были объяснять в монастыре, тоже много десятилетий продолжалась религиозная война католиков и гугенотов, французских протестантов. Война эта тянулась долго и принесла нашей стране неисчислимые горе и страдания, от этой войны устали все, но упрямо продолжали воевать. Воевать, пока наш добрый король Анри, четвертый этого имени, не издал знаменитый Нантский эдикт, уравнявший в правах и обязанностях всех жителей Франции — и католиков и гугенотов, и благодаря мудрой миротворческой политике короля, эта проклятая война вскоре прекратилась. Увы, мой дед, герцог де Брейль погиб на этой нелепой войне за два года до этого эдикта, а моя мать, Маргарита де Брейль еще до окончания этой войны выбрала для себя гугенотскую веру и покинула отчий дом. Я не знаю, почему она так решила. Родители мои, к сожалению, не успели мне это объяснить. Родители познакомились во Франции, в Нормандии в одной из гугенотских церквей во время воскресной службы, полюбили друг друга, вскоре обвенчались, а через год, 23 октября 1602 года родилась я. Во всяком случае, так я запомнила, потому, что осталась сиротой, когда мне исполнилось едва восемь лет.

Мой отец, не смотря на то, что он лорд по происхождению, считал, что для спасения души необходимо не знатное происхождение, а собственный труд. Он организовал дело, business, как он говорил. Он организовал производство сидра и крепкого напитка на его основе — кальвадоса. Дела у него шли успешно, и мы жили в большом доме в Нормандии посреди яблочных и грушевых садов, из плодов которых сидр собственно и делали. Наша идиллическая сельская жизнь, увы, продолжалась недолго. Однажды вечером в воскресенье в наш дом ворвалась дюжина наемных убийц. Главный из них скомандовал: "Девочка и женщина нужны мне живыми! Мужчину нужно убить!". Мой отец схватил свою шпагу и пистолет, и которые были у него всегда под руками, он дрался как лев и смог убить троих нападавших, но увы их было слишком много и наемники убили моего отца. Тогда, переполнившись отчаянием, шпагу отца схватила моя мать. Как по мне, то это был отчаянный и глупый безрассудный поступок — фехтовать она не умела, помочь отцу и защитить меня она не могла и через пару мгновений тоже была убита. Я видела все эти смерти. Потом наемники схватили меня, связали и куда-то повезли. Тогда я не знала и не понимала, куда меня везут, но отлично запомнила дорогу. Мы ехали четыре дня, останавливаясь на ночлег в лесах, минуя постоялые дворы и таверны на дорогах. Наконец-то мы приехали в большое красивое поместье, на много большее чем было у моих родителей, и в этом поместье был не дом, а целый громадный дворец, каких я тогда еще ни разу не видела. Меня развязали и под конвоем провели в гостиную, в которой меня встретила пожилая важная дама (по началу я решила, что это королева — какая я была тогда маленькая и глупая) и священник.

Первое что сказала эта дама, увидев меня:

— Где моя дочь???

— Она убита, ваша светлость! — ответил главарь наемником.

— Идиоты! Вам ни черта нельзя поручить! Я же приказала убить только мужчину!

— Ваша светлость, все что происходит, происходит по божьему повелению! — прервал ее священник, — Раз так произошло, значит, так было угодное ему! Не гневайтесь и позаботьтесь о спасении души вашей внучки!

— Да, вы правы, монсиньйор... — ответила дама и обратившись ко мне, сказала:

— Подойди ко мне дитя мое! Я Жанна де Брейль, герцогиня де Берри, а ты оказывается теперь вся моя семья, моя единственная внучка.

Мне все это не понравилось, и хотя подталкиваемая в спину моими конвоирами, я была вынуждена подойти и обнять бабушку. Но обнимая эту злобную ведьму, повинную в смерти моих родителей, я шепнула ей на ухо:

— Однажды, когда я вырасту, я убью тебя!

К сожалению это услышал и священник. Может быть бабка и успокоилась бы, но он приказал отправить меня в монастырь навечно. Меня, маленькую восьмилетнюю девочку, только что потерявшую родителей, наказывали за чужие грехи заточением в монастырь!

На следующий день, под конвоем все тех же наемников, но уже с "любимой" бабушкой, меня увезли из этого дворца и привезли в этот самый монастырь урсулинок, в котором сейчас живешь и ты. Я не знаю, почему бабка выбрала именно этот монастырь из множества женских монастырей, бабка мне это не объяснила. Но прощаясь, я повторила ей свое обещание:

— Однажды я убью вас!

В списки послушниц монастыря со слов моей бабки меня записали как Анну де Бейль (Anne de Bueil), потеряв или намеренно выбросив букву "р" из моей фамилии. Тогда я не придала этому никакого значения, да и что мог сделать маленький ребенок? Протестовать? Да кто бы меня послушал, коль герцогиня говорит иначе?

Я не знала этих людей, но все же это были мои бабушка и дедушка, и от прочитанной истории об их ужасной смерти и трагической судьбе моей матери, меня охватил ужас, а слезы из глаз моих полились сами по себе и совершенно против всякой моей воли. Я отложила эту рукопись, потому что не могла дальше читать.

Я не знаю как долго я плакала, а затем сидела в оцепенении, но уже стемнело, поэтому я зажгла свечу, и набравшись мужества перед лицом опасности, так как нас учит наша аббатиса, я продолжила чтение рукописи моей матери.

Я прожила в этом монастыре восемь лет в окружении девочек примерно такого же возраста, как и я. Нас готовили к постригу и пожизненному пребыванию в монастыре, потому учили совсем не так, как сейчас учат тебя и твоих ровесниц. Нас учили только закону божьему, молитвам да вести очень простое хозяйство — то есть делать очень простые работы, которых всегда много в любом доме. Нас не учили выживать в этом жестоком мире. Я это поняла только через довольно большое время после того, как покинула монастырь. А то чему вас учат сегодня, учат только потому, что в монастыре сменилась настоятельница и аббатисой стала моя подруга, которая тоже познала в жизни почем фунт лиха. И мы вместе решили, что всех девочек надо учить всему, что требуется для выживания в нашем жестоком мире, а не только молитвам и вере.

Но я немного забегаю вперед. Потому продолжу свою историю по порядку. В жизни монастыря в 1616 году произошло одно событие, которое и изменило размеренный ход монастырской жизни. А именно — накануне Рождества умер наш старый священник, падре Жан, и некому стало служить воскресную мессу. Больше года к нам приходили разные священники из близлежащих приходов, и только в начале 1618 года был назначен новый патер, падре Пьер. Ему было уже больше сорока, но мне он по началу показался древним стариком, еще более старым, чем покойный падре Жан, который успел разменять девятый десяток лет и таким же вредным. Сейчас, с высоты своих прожитых лет, я понимаю, что сорок лет вовсе не старость. И я немного ошиблась и в другом, падре Пьер оказался вовсе не вредным, а внимательным, мудрым и заботливым. Насколько может мужчина вообще быть заботливым по отношению к в общем-то чужим ему детям, конечно же. Но, тем не менее, именно он отменил требование соблюдать молчание весь день для самых младших девочек, и позволил нам, старшим, читать разные книги, а не только библию.

Не знаю почему, но на исповеди я решилась рассказать падре Пьеру всю свою историю, которую я раньше никому и никогда не рассказывала, даже падре Жану на исповеди. А через несколько месяцев падре Пьер остановил меня после мессы и попросил его внимательно выслушать. Мы сели на одну из скамеек прямо посреди церкви, и падре Пьер рассказал мне:

— Дочь моя, то, что ты рассказал мне на исповеди, потрясло меня и показалось мне столь ужасным и не правдоподобным, что я поначалу не поверил. Но спустя пару недель, я решил проверить твои слова и выяснил многое через других священников и знакомых в суде. История смерти твоих родителей подтвердилась, к сожалению. Более того, я узнал, что твоя бабка, несмотря на то, что именно она приказала убить твоих родителей, унаследовала их имущество. То есть присвоила себе то, что должно по всем законам, божеским и человеческим принадлежать тебе. Тебе скоро исполнится 16 лет, и ты вправе сама решать остаться ли в монастыре или вернуться в мир. Если ты решишь уйти, то я могу тебе помочь. Я боюсь, что одна ты пропадешь, и не сможешь добиться справедливости и правосудия, но я могу тебе немного помочь. Я могу организовать мой перевод в один из приходов в Берри, и ты сможешь уехать со мной как моя сестра, а через знакомых судейских я помогу тебе вернуть принадлежащее тебе и помогу встретиться с бабушкой. Я очень надеюсь, что вы сможете помириться, простив друг друга как добрые христианки. Я не очень богат, конечно же, но я и не нищий, и я могу позаботится о тебе, как о своем ребенке, которого у меня никогда не было. Даже если ничего и не получится, то нищенствовать тебе не придется, и у тебя всегда будет шанс выйти замуж по любви. Подумай об этом, дочь моя.

— Хорошо, падре, я подумаю. Ваше предложение настолько неожиданно для меня, что я теряюсь, я не знаю что и думать и что сказать. Но я постараюсь. Но почему вы это делаете?

— Потому что я не могу спокойно смотреть на такую вопиющую несправедливость, а моя вера в Господа требует активных действий в защиту невинных жертв.

Так вот, что бы там не говорили злые языки, какие бы гнусные слухи они не распространяли бы обо мне и падре Пьере, мы никогда не были любовниками, и я никогда не соблазняла его, этого доброго и аскетичного до святости мужчину. Мне такое и в мысли не приходило! Кроме мужа у меня никогда не было других мужчин, потому что я люблю только моего Оливье, твоего отца. Люблю его, несмотря на все гнусные слухи и сплетни обо мне и даже вопреки всем тем глупостям, которые он сотворил, поверив в эти слухи. А монастырь я покинула абсолютно легально, оформив все необходимые для этого бумаги. Падре Пьер объяснил нашей аббатисе, что решение стать невестой Христовой каждая из нас обязана принимать сама, будучи взрослой и совершеннолетней, а не быть запертой еще в детстве в монастыре по приказу злобствующей бабки, которая таким образом пытается присвоить себе имущество внучки, полученное ею от отца. И главное — никакой монастырь не нуждается в тех, кто стал монашкой или монахом по принуждению, а не по зову своего сердца.

И мы спокойно уехали из Амьена. Роковой ошибкой, умножившей горе, свалившееся на мою голову, стало решение падре Пьера перед отъездом в Берри, остановиться на несколько дней в его родительском доме, который давно пустовал. Дело в том, что у падре Пьера был брат. И если падре Пьер был высоким и худым до аскетизма, а в молодости наверняка был красавцем, который нравится девушкам, то Огюст, его брат был полной противоположностью — низеньким и толстым, с уродливым лицом, страшным как смертный грех и даже еще страшнее. А еще он служил палачом в Лилле. Когда я впервые увидела этого брата, пришедшего в гости, то страшно испугалась, но падре сказал что это его брат, и что он добрый, несмотря на отталкивающую внешность. Но напрасно я в это поверила. Через пару дней Огюст, этот толстяк-брат снова зашел в гости, а падре Пьер отсутствовал, он утрясал в конгрегации последние дела перед отъездом в Берри. Вот тогда трагедия моя и произошла.

Не знаю почему, но этот урод решил, что я любовница падре Пьера и что он тоже может меня заполучить. Он попробовал домогаться, я отбивалась, как умела, но я оказалась слишком слаба. Он чем-то смог ударить меня по голове, и свет померк в моих глазах. А когда очнулась от боли, сколько времени прошло, я так не поняла, но в доме я была одна. Адски болела голова, и если бы только голова! Болело все тело, особенно горело болью плечо! А вот признаков насилия я в себе не почувствовала. Немного успокоившись, я более внимательно осмотрела себя и с ужасом поняла, что сотворил этот мерзавец: он заклеймил меня как преступницу. Мол, не доставайся же ты никому, коль мне отказала!

Когда вернулся падре Пьер, я упала перед ним на колени и как на исповеди рассказала, что произошло в его отсутствие. Он выслушал меня молча, ушел, запер дом, велев никого без него не впускать. Вернулся он вскоре, и не один, а с повитухой. Та осмотрела меня и вынесла свой вердикт — моя девственность не нарушена, а шрам от клейма можно залечить. На следующий день повитуха вернулась и принесла кое-какие снадобья и мази. Увы, но эти мази и снадобья не смогли полностью избавить меня от этого позорного клейма. Полустертый шрам в виде лилии так и остался на моем плече навсегда.

Затем мы уехали, сначала в мое шато де Брейль, в Нормандию, и я достаточно быстро, с помощью падре Пьера смогла доказать что именно я владелица этого шато, а вовсе не моя бабушка. Затем перед самым Рождеством 1618 года мы переехали в Берри, к месту службы падре Пьера. Здесь мне не так повезло — бабушки в ее шато не оказалось, выяснилось что зиму она проводит или в Париже или в другом шато, на юге, недалеко от Марселя. Я решила подождать ее здесь, живя в доме падре Пьера как его сестра и ведя его несложное хозяйство и дела прихода. И на празднике Масленицы, в Марди Гра, Фортуна столкнула меня с юным красавцем ( ему тогда было всего 19 лет!) Оливье, графом де Ла Фер, который жил не так далеко от нас. И стрелы Амура мгновенно поразили нас обоих — мы полюбили друг друга с первого взгляда. Все развивалось стремительно, и 12 мая 1619 года падре Пьер обвенчал нас в домашней церкви шато Ла Фер.

В брачную ночь и во многие последующие дни и ночи мой любимый супруг видел меня нагой, он видел и давно заживший почти стертый шрам в виде лилии на моем плече и тогда он совершенно не обращал на него внимания. И я решила, что все мои проблемы позади, страхи развеялись и что впереди меня ждет счастливая семейная жизнь с любимым мужчиной.

А в тот летний день, который не предвещал ничего плохого, но ставший роковым, мы поехали на охоту, которую Оливье так любил. Моя лошадь испугалась чего-то в лесу и понесла. Я была тогда плохой наездницей — что поделать, в монастыре не учат ездить верхом! Я не справилась со своей лошадью, в этом бешеном галопе последнее, что я увидела — толстую ветку дуба, летящую мне в голову. И дальше беспамятство. Я не знаю, сколько я пробыла без сознания, позже я поняла, что пролежала в лесу больше суток. Я очнулась от боли, когда солнце уже заходило, осмотревшись и ощупав себя, я с недоумением и ужасом обнаружила что мое платье на спине разорвано, а на шее — обрывок веревочной петли, а второй обрывок этой же веревки висит на ветке дуба у меня над головой. Он повесил меня — с дичайшим ужасом и испугом я осознала произошедшее. Но почему??? Из-за клейма? Но он его видел раньше и ничего не сказал. Затаился и молчал до сегодняшнего дня??? Наверное... Но откуда веревка взялась? Я ведь видела, как Оливье седлал лошадей и что складывал в седельные сумки...

Как ни странно, но моя лошадь паслась неподалеку, я, даже не сняв с шеи петлю, подозвала лошадь и с громадным трудом как-то на нее взобралась. Вскоре я вернулась в замок Ла Фер. Он поразил меня пустотой — все слуги куда-то пропали, мужа тоже нигде не было. Обходя пустые анфилады и покои, в крыле для слуг я столкнулась с женщиной, которая когда была кормилицей моего мужа и которая хорошо ко мне относилась. В отличие от многих других слуг, которые не успели признать во мне их госпожу. Но увидев меня, эта женщина закричала:

— Уходи, проклятое привидение! Уходи в лес, откуда пришло!!!

— Но почему привидение??? — удивилась я, и достав из-за корсажа крест и медальон с частицей мощей святого, я перекрестилась и поцеловала эти святыни, затем продолжила разговор — Я не привидение, я живая!

— Простите меня, ваша милость... Ваш супруг вчера вернулся с охоты сам не свой, он был как обезумевший. Он метался по замку как будто что-то хотел найти впопыхах, только сказал нам что вы, ваша милость, воровка и что он вас за это повесил. А еще сказал что мы ему больше не нужны, всех разогнал, и, вскочив на коня ускакал куда-то.

— Вот оно что... Он меня повесил... Но я жива!

— Это Господь, все ведающий и всемогущий знает, что вы ни в чем не виноваты, поэтому смилостивился над вами, и не допустил вашей смерти, ваша милость! Да, точно наш синьор граф обезумел....

И она тоже ушла.

Я провела один день и две ночи одна, в этом пустом замке, враз ставшим мне постылым. Я не знала, как мне теперь быть и что делать. Приводя себя в порядок и умываясь следующим утром, я поняла что так и ношу на шее петлю. Снимая эту проклятую удавку с себя, я поняла, что у меня пропало. Пропали серьги и перстень с изумрудами, свадебный подарка Оливье. Они пропали, а второй его подарок — маленький золотой перстенек-печатка с гербом де Ла Фер остался на моем мизинце. Это что же получается? Первой в беспамятстве меня нашел кто-то, ограбил, повесил, но не стал связываться с приметной вещицей? А кто тогда перерезал веревку? Веревка именно что перерезана чем-то очень острым, а не оборвана или перетерта. Веревку перерезал уже мой Оливье? Но почему он тогда бросил меня в лесу умирать? Из-за клейма? Но он его увидел еще в брачную ночь... Решил что раз мою тайну знает еще кто-то то это урон его чести, и решил от меня избавиться? Не понимаю... Да, Я знаю что он полновластный господин в своем домене и может вершить суд и расправу. Но как же принцип non bis in idem? Даже если допустить на миг что я воровка, но если я на свободе, то значит, я уже отбыла наказание в королевской тюрьме и меня выпустили на свободу и второй раз карать меня за старое уже нельзя? Более того, не столь давно святая матерь наша католическая церковь таким же клеймом клеймила и гугенотов, и это наказание отменили вовсе не немедленно после оглашения Нантского эдикта. Так что многие, кто носит на теле такое клеймо, совершили единственное преступление — они читают по-французски те же молитвы, которые католическая церковь предписывает читать на латыни. И он как сюзерен это прекрасно знает. Или Оливье действительно не стал спасать меня именно потому, что решил, коль мою тайну знает еще кто-то, то это урон его чести ? И поэтому от меня лучше избавиться? Не знаю, не знаю.... Я потерялась в догадках...

Вновь оседлав свою злощастную лошадь, я поехала в дом падре Пьера, надеясь спросить у этого мудрого человека совета, и может быть помощи. К своему ужасу я нашла падре Пьера мертвым. Тоже повешенным. Не знаю, сотворил ли это мой обезумевший супруг, решив, что невинный и святой падре мой сообщник и тоже преступник. Или падре в отчаянии сам наложил на себя руки, совершив самый тяжкий из грехов, когда до него дошли вести о моей казни? Недобрые вести они ведь всегда очень быстро разносятся, не так ли? Не знаю... Я вернулась в пустой замок, и прожила в нем еще немного. Благо потребности у меня были простые, а забоится о себе, нас хорошо научили в монастыре. Но вскоре я поняла, что я беременна. И что живи я одна в этом пустом замке, который все соседи теперь считали проклятым, я не смогу выносить и родить своего ребенка. И я вернулась в монастырь.

Аббатиса и сестры встретили меня естественно без восторга, наложили множество епитимий и покаяний. Но главную помощь от них я получила — я спокойно выносила и родила здорового ребенка. Девочку. Нашу дочь. Я родила тебя моя любимая доченька.

Дочитав эту страницу, я вновь заплакала и отложила чтение. Я не заметила когда вернулась аббатиса. Она сказала что уже поздно, забрала мамину рукопись, сложила все в ларец, заперла его, и вернув мне ключ, велела идти спать, а завтра продолжить чтение. И проводив меня в мою келью, добавила, что она ночью будет рядом, в соседней келье, и что если у меня возникнут вопросы, то я могу к ней прийти в любое время. Но вопросов у меня не возникло — я спала как убитая. А утром нас всех разбудили как обычно. И только вечером, в те два часа, в которые дозволено разговаривать, я смогла продолжить чтение рукописи моей матери.

Но сначала я дорасскажу все о нашем обучении. Так вот, нас учат выживать в этом жестоком мужском мире. Нас учат владеть оружием, всем которое есть. Когда нам первый раз об этом сказала Мать-настоятельница, я очень удивилась — "Зачем нам это, мы же женщины!". Но сейчас, прочитав историю моей бабушки и матери, я понимаю, что умение себя защищать в любой ситуации — очень полезное умение, спасающее наши жизни. Я уже очень неплохо стреляю из лука, арбалета и пистоля. Из мушкета хуже — уж очень он для меня тяжеловат, но если использовать шпагу в ножнах как дополнительный упор, то все получается гораздо лучше. Я умею уже не только стрелять из пистолей и мушкетов, я умею так же их заряжать и чистить после стрельбы. Я также знаю, как приготовить порох — у монастыря есть и такая мануфактура. Я умею это вот все, но предпочитаю пользоваться баллестером, это арбалет, стреляющий свинцовыми шариками, если вы не знали. Быстро, почти беззвучно, без дыма, и надежнее. А дальность и точность такая же, как у мушкета. Вот так вот. Я уже трудный противник даже для нашего учителя фехтования, хотя он вечно твердит, что у меня еще слабая рука, и поэтому я не могу разрубить противника и вообще быстро устаю. Но я еще росту, и уверена что смогу его превзойти через год или два. А еще я лучше всех метаю ножи и стилеты.

Нас так же учат готовить разные зелья и снадобья. Как простые — чтобы быстро уснуть, или что бы голова не болела с похмелья. Так и сложные и даже запретные — зелья чтобы человек уснул навсегда, и уснул навсегда, именно тогда когда мы этого пожелаем — сразу после того как выпьет это снадобье или же только через неделю-другую. А еще мы готовим снадобья, чтобы не беременеть или чтобы избавиться от нежелательного плода, коль уж такое несчастье случилось.

А еще Мать-настоятельница учила нас следующему:

— Этот мир — мужской мир, и этот мир жесток ко всем, и к мужчинам, но еще более мир жесток к нам женщинам. Может случиться так, что ваше тело может остаться вашим последним оружием, вашим последним средством спасти свою жизнь и честь. Вы не должны стесняться своего тела, даже когда вы обнажены и рядом с вами находятся мужчины. Женщины не намного слабее мужчин, и вполне способны за себя постоять в самых разных ситуациях, но традиционно нас так воспитывают, что в критических ситуациях мы впадаем в панику, цепенеем и оказываемся не способными себя защитить.

— А как себя защищать, если ты уже голая? — недоуменно спросила одна из нас, учениц, выражая нашу общую мысль.

— Самыми разными способами. Большинство мужчин, когда видят обнаженную женщину, думать и видеть что либо еще кроме нее, уже не способны. При виде нагой женщины мозги у них отключаются напрочь, и они как животные стремятся только к совокуплению. В этот момент они тоже весьма беззащитны. Но только если вы не потеряли рассудок, от того что вас застали раздетой! В этот момент вы можете обезвредить или вообще убить нападающего на вас мужчину, нанося ему в правильные места, удары пальцами рук и ног, вот так вот. И запомните, всегда, когда вам будет казаться что вас хотят убить, убивайте первыми, решительно и безжалостно! Это значительно повысит ваш шанс сохранить ваши жизнь и честь!

И Мать-настоятельница показала на красивой статуе молодого человека, куда и как надо бить. Оказывается это не сложно — даже маленьким девичьим пальчиком можно выбить глаза врагу, например.

А уроки как преодолеть нашу природную застенчивость, которые тоже вела Мать-настоятельница, поначалу шокировали и ужасно перепугали меня. Дело было так, нас, все 24 ученицы, привели в большой зал в крайнем крыле закрытого двора шато, в этом зале были какие-то странные декорации из колонн, мебели и прочего, были разложены кисти и краски и стояли несколько рам с натянутыми холстами для живописи. Рядом с ними были мужчины — двое пожилых и полдюжины подростков нашего возраста и чуть более старших молодых людей.

— Ну вот, юные дамы, сейчас начнется ваш первый урок, как в любой ситуации владеть собой и преодолеть свою стыдливость не потеряв при этом головы. Начнем с простого и безопасного. И так, юные дамы, делайте как я. А вы, молодые люди, помните, что того, кто потеряет голову и выйдет за рамки дозволенного при рисовании, ждет четвертование, и процедура сия начнется с усекновения органа, который собственно и делает мужчину мужчиной. Вам все понятно?

— Да, мадам, — и они поклонились аббатисе.

И аббатиса начала раздеваться, а через несколько мгновений она осталась абсолютно нагой.

— Ну что ж вы медлите, мои юные дамы, торопитесь, искусство требует вашу красоту!

И я, с громадным трудом преодолевая внезапно охватившие меня волнение и дрожь, покраснела от этого вся, от пяток до кончиков ушей, но подчинилась приказу аббатисы и последовав ее примеру, тоже разделась, а затем аккуратно сложила свою одежду точно так же как это сделала Мать-настоятельница. Но в отличие от нее, спокойно нагишом ходящей по залу и подбадривающей остальных девочек, я попыталась прикрыться руками.

— Ты молодец, справилась первой, но только вот этого не надо! — сказала Мать-настоятельница, — Пойди лучше помоги подругам, тем, кто не может справиться со своими пуговицами и завязками.

И о чудо, когда я начала помогать соседке расстегивать пуговицы ее корсажа, у меня мысли переключились на то, как это сделать лучше и не порвать слишком тугие петли, и я забыла об окружающих нас мужчинах и о том, что я не одета.

Затем часть из нас одели в странные балахоны, зачастую ничего не скрывающиеся, часть осталась нагой, в том числе и наша аббатиса, а затем мы два часа изображали каких-то нимф, дриад, и кого-то еще, не помню уже. А мужчины нас в таком виде рисовали. Как сказала мне потом Мать-настоятельница, это все были сцены из жизни древних римских и греческих богов и богинь, и что если мне интересно, то она может дать мне почитать книгу о них. Интересно мне стало только после третьего такого урока, и я взяла эту книгу. После прочтения мне стало многое понятнее, но не все, а главное — остался вопрос — а зачем это надо? Аббатиса пояснила, что картины на такие сюжеты стоят дорого, а монастырь привык на всем зарабатывать, ведь далеко не у всех девочек, есть богатые родители, которые и оплачивают наше содержание. А художники за наше позирование неплохо платят, ну и самое главное — позируя, мы учимся владеть собой в любой ситуации, так постепенно мы приучаемся не впадать в панику, оставшись нагими. Через несколько месяцев, летом, нас вывели во двор, аббатиса приказала раздеться, взять наши мушкеты и голыми стрелять по мишеням. А сама в этот раз села в кресло в тени и только наблюдала за нами. Отсутствие одежды при стрельбе стало для нас всех крайне неприятным сюрпризом и все, кто ранее уже легко справлялся со стрельбой, сейчас не смогли справиться с волнением и постоянно промахивались. Мужчин, даже маленьких мальчиков в этот момент рядом не было, кстати.

Только когда мы вот так позировали нагими в четвертый раз, и я перестала из-за этого волноваться, то смогла заметить что красивую спину нашей настоятельницы, от правого плеча до левой ягодицы уродует длинный шрам. Набравшись храбрости, я спросила ее — за что это?

— А это, девочка моя, цена моей ошибки. Когда закончатся два часа отведенных живописи, я вам расскажу, что бы вы не пострадали так, же как и я.

В положенное время живописцы закончили свою работу и удалились, тогда аббатиса собрала нас и пояснила:

— Вы все уже видели шрам у меня на спине. Это цена одной моей ошибки, едва не ставшей роковой. Запомните: за спиной можно оставлять только мертвых врагов! Никогда не поворачивайтесь к поверженному врагу спиной, до тех пор, пока вы не убедились что он действительно мертв! Всегда добивайте врага. Всегда! Я этого не сделала в свое время, и он, уже умирающий смог нанести последний удар, от которого и остался этот шрам. Так что запомните "Хороший враг — это только мертвый враг!" Потому всегда добивайте своих врагов! И как это делать, мы сейчас и рассмотрим на типичных примерах....

Когда мы научились не обращать внимания на полное отсутствие одежды при стрельбе, нас заставили фехтовать нагишом, сначала между собой и только очень тупыми деревяшками. А затем по очереди с тремя молодыми людьми, лучшими учениками нашего учителя фехтования. И в этот раз аббатиса тоже показала нам всем пример, начав первой. Эти молодые люди предварительно поклялись на кресте, что никому и никогда об этом не расскажут. Последним этапом такого обучения стало фехтование двух обнаженных поединщиков — девушки и юноши. Задача для нас все та же — победить, ни смотря ни на что. Мне это удалось, но только с третьего раза. И это было совсем недавно. Проигрывала я вовсе не потому что я была голой, а потому что он действительно лучше меня фехтует, и мне есть чему у него поучиться. А еще я бы сказала, что для этих молодых людей это испытание тоже было предельно трудным, и не все из них сразу смогли справиться со своей природой...

Вот когда я смогла победить мальчишку в таком вот поединке, то поняла смысл девиза : Мечом себе добудем все! И испытала от своей победы такой восторг, какого не испытывала никогда ранее и решила: если на тебе нет платья, но у тебя в руках клинки, то ты прекрасно одета! И как говорится : Vae ei qui male de hoc cogitat! (Горе тому кто плохо подумает об этом!). Кстати, я прекрасно владею двумя клинками — парой шпага и дага!

Так что теперь для меня, пожалуй, уже нет ситуаций, в которых я потеряю голову. Но что-то я отвлеклась, надо продолжать читать историю моей матери.

Я прожила с тобой в монастыре два года, и в конце концов мне пришлось принять трудное решение — оставить тебя на воспитание в монастыре, почти так же как в свое время в нем оставили меня, а самой уйти снова в мир, в надежде найти пропавшего мужа и уладить отношения с бабушкой. И хотя мне теперь стало гораздо проще выполнить свое детское обещание — за этот год я многому научилась. Увы, фехтую я еще плохо, этому за год не научишься. Мое главное оружие — обольщение, умение вести беседу, а когда требуется, то в ход идут сонное зелье, кинжал, стилет и пистолеты. Увы, я не смогла сама выкормить тебя моя родная — молоко у меня пропало почти сразу после твоего рождения. Но сестры быстро нашли тебе кормилицу, ну а мне в итоге это печальное для каждой матери обстоятельство позволило больше времени уделять своему развитию. Все что я делала и делаю, я делаю главным образом для тебя, дабы ты смогла занять место в мире подобающее тебе по праву рождения, не испытав при этом всех тех бед, которые свалились на голову твоей матери. Надеюсь, ты меня поймешь.

Решение было принято, в апреле 1622 года я покинула монастырь, оставив половину ренты получаемой от моего поместья де Брейль монастырю, дабы оплачивать твое содержание и обучение, а вторую я забрала себе для жизни. И оставив тебя на попечении монахинь, я направилась в Париж, рассчитывая, что я смогу в столице и встретить мою бабушку, и разузнать хоть что-то о своем любимом Оливье и о том, что же произошло в тот роковой летний день. Я поселилась в доме на Королевской площади, который сдавался в аренду за сумму, не показавшуюся мне чрезмерной, и я арендовала этот дом на год. Затем я приступила к розыскам. Мне удалось выполнить только первую половину моих планов.

Я встретила свою бабушку, это оказалось достаточно просто. Она меня не узнала, а я назвалась чужим выдуманным именем, сказав, что я подруга детства ее внучки и что мы когда-то давно жили по соседству и играли в месте, но потом мои родители уехали в Англию и мы расстались. Сейчас я путешествую, посетила родные края в Нормандии, хотела встретить подругу, но мне сообщили, что Анна де Брейль давно потеряла родителей и с тех пор живет у своей бабушки, герцогини де Брейль.

Вредная старуха подтвердила смерть моих родителей, но сказала что ее внучка, Анна де Брейль действительно некоторое время жила у нее, но не вынесла горя от потери семьи и ушла в монастырь. Какой именно она не знает, да и знать не желает. Я попыталась ее отравить, но тут произошло непредвиденное — с внезапным визитом к ней нагрянул сам кардинал Ришелье, а его гончая, вбежавшая в комнату первой, опрокинула на ковер бокал с оранжадом, в который я успела добавить медленно действующий яд. Если бы старуха его выпила, то умерла бы через две недели, умерла так, как умирают от старости все старики, а я осталась бы вне подозрений.

Зато я познакомилась с Ришелье, и мы разговорились. Из-за английского акцента, который я старательно демонстрировала в разговоре, он принял меня за англичанку и предложил выполнить для него в Англии некоторые простые просьбы, обещав за это хорошо заплатить. И хотя денег всегда мало, я отказалась и сказала в ответ:

— Ваше преосвященство, я конечно не так богата, как вы, но я не продаюсь. Потому предлагаю обмен услугами. Любезность за любезность. Так и быть, по пути домой я отвезу в Англию ваши письма и передам их тем людям, о которых вы просите. А в обмен вы найдете мне во Франции одного человека.

— И кого же именно?

— Графа Оливье де Ла Фер, ваше преосвященство. Это молодой человек, двадцати одного года от роду.

— Хммм... Никогда о таком не слышал. Наверное, это какой-то провинциальный граф, не бывающий в Париже. И зачем он вам?

— Ваше преосвященство, я же не спрашиваю, зачем вы пишете вашим английским друзьям, не так ли?

— Хорошо, я понял вас... Все письма и инструкции где и кому их вручить будут готовы через неделю. Вы сможете выехать в Англию сразу, как только я их вам передам?

— Да ваше преосвященство, у меня уже почти не осталось дел во Франции, но еще есть несколько важных дел в Англии и я планирую вскоре туда вернуться, но смогу захватить и ваши письма...

— Отлично! Вот мы и договорились.

Я действительно планировала направиться в Англию — надо все же выяснить что с поместьем отца под названием Кларик, насколько я помню, отец перед смертью говорил, что ренту с него мы тоже получаем. И мне интересно, а куда шла эта рента все эти годы?

Я решила, что месть старухе можно и отложить, тем более что она уже в таком возрасте, в котором многие сами по себе от старости умирают, а для моих снадобий могут найтись и лучшие варианты применения.

Я отдавала себе отчет, что это мое путешествие в Англию, в которой я никогда не бывала даже ребенком, могло превратиться в смертельно опасную авантюру, но по счастью и в тот самый первый раз, и во все последующие мои вояжи в Англию в дороге у меня не возникло никаких проблем и трудностей. Безусловно, кроме тех обычных неудобств, которые причиняют всем путешествующим тряские и скрипучие дилижансы и кареты, а так же качающиеся на зыбких морских волнах корабли, кажущиеся такими бесконечно маленькими и хрупкими на фоне громадного безбрежного океана.

Главной трудностью в то путешествие были "письма" Ришелье, которые оказались вовсе не несколькими листами бумаги, упакованными в конверт или тубус, как я подумала первоначально. Нет, безусловно, небольшие бумажные письма тоже были, но главными были три одинаковых деревянных ящичка, и достаточно тяжелых, весом больше чем по три фунта каждый. Эти ящички не были подписаны, и передавая все это мне Ришелье сказал что они одинаковы, и безразлично кому какой отдать. Неудобный багаж, но я с ним справилась. Прибыв в Лондон, я как смогла в несколько непривычных мне гостиничных условиях, привела себя в порядок, с помощью гостиничного слуги наняла на весь день экипаж, и поторопилась как можно быстрее доставить эти письма адресатам, чтобы снять с себя ответственность за них. Мне показалось, что в этих ящичках деньги, и весьма немалая сумма, так что я не рискнула оставлять их без присмотра в гостинице. И я поступила мудро — эти письма послужили мне как бы рекомендациями для вхождения в высший свет Лондона, что помогло мне в дальнейшем со вступлением в наследство за поместье моего отца Кларик. Одно из писем Ришелье было адресовано леди Люси Хэй, (Lucy Percy) графине Карлайл, (Earl of Carlisle) молодой женщине примерно одного со мной возраста, красивой статной кареглазой шатенке. Чуть позже, именно она, манипулируя своими воздыхателями, и помогла мне получить наследство отца.

В Англии, не смотря на то, что совсем недавно страной правила женщина, королева Елизавета, законы о наследовании еще более жестоки по отношению к дочерям и женщинам вообще, чем у нас во Франции. Единственная дочь может унаследовать имущество и титул отца, только если не осталось в живых никого из мужских родственников. Любой двоюродный кузен внучатого племянника моего отца имеет больше прав в отношении наследства, чем я. Но тут Фортуна надо мной немного смилостивилась — никого из таких родственников у отца не осталось, и поместье Кларик и соответствующий титул леди Кларик вернулись ко мне. Увы, но произошло это не так быстро, как мне бы хотелось того, процедура затянулась больше чем на три месяца, которые я была вынуждена провести в Лондоне, весьма поиздержавшись при этом, поскольку не рассчитывала задерживаться в Англии так долго. Наконец, в сопровождении констеблей и судебного чиновника, я смогла прибыть в Кларик, теперь уже мое поместье.

После выполнения всех формальностей, судебный чиновник и констебли покинули поместье, а я приступила к расспросу управляющего.

— Я, я готов немедленно отчитаться за каждый пенни по каждому году. И так, десять лет тому, я как обычно отправил положенную ренту вашему отцу, но вскорости мои доверенные люди вернулись с деньгами и новостью о том, что ваши родители погибли, а вы исчезли неизвестно куда. В надежде на то, что если вы живы, то когда вырастите, вы дадите о себе знать, я решил более не отправлять никуда деньги до вашего появления или письменного указания. О вашем рождении я знал из писем вашего отца. Так что я ждал. И как видите, я оказался прав. Так вот, я не стал отсылать деньги во Францию в следующем году, я решил расширить дело, и все причитающиеся вам суммы инвестировал в расширение производства, а когда подвернулся случай, купил еще две сотни акров земли, которую присоединил к поместью Кларик. Завтра я смогу получить в банке наличными и передать вам примерно 20% всей суммы ренты, накопившейся за эти годы и причитающиеся вам. Я мог бы сразу выплатить вам всю сумму, но для этого надо изъять деньги из оборота, а это принесет громадные убытки и вам это не будет выгодно. Так что я хочу предложить вам следующий вариант платежей, дабы дело приносило только прибыли. Я несколько сокращаю новые планируемые реинвестиции и выплачиваю вам немедленно 20% причитающейся вам суммы, как я уже вам сказал, а остальное выплачиваю равными платежами каждые два месяца в течение 12 следующих месяцев за счет текущих прибылей. А после окончания этого срока вы будете получать ежегодную ренту на 25 процентов больше чем ранее. Деньги будут доставлять вам туда, куда вы укажете в Англии, Франции или любой другой стране Европы, если вам будет так угодно. А сейчас, если вашей милости угодно, вы можете ознакомиться с книгами учета.

— Моей милости это угодно.

Я не нашла в его записях подчисток и исправлений, и не совпадений сумм, так что если он и крадет, то очень понемногу и аккуратно. И бизнес, начатый моим отцом, он очень неплохо преумножил. Ну что ж, в новом договоре можно будет увеличить и его вознаграждение, которое он честно заслужил. Читая, я обдумала его предложение, и приняла решение, исходя из цен на недвижимость и стоимость жизни в приличной лондонской гостинице. В Лондон я еще буду приезжать, и не раз, в этом я почему-то была уверена. И в любом городе лучше жить в своем доме, чем в гостинице, как бы хороша она не была.

— В принципе я согласна на эти условия и нахожу их вполне разумными и справедливыми, но у меня есть одно уточнение. Я присмотрела красивый дом в Лондоне, на Флит-стрит, и хочу его купить, так что причитающиеся мне платежи вы будете вносить в уплату за этот дом.

— Хорошо, милели, вы приняли мудрое решение.

— Тогда решено, завтра мы возвращаемся в Лондон и оформляем все необходимые бумаги — купчую на дом, новый договор аренды и все прочее, что еще может понадобиться.

— Слушаюсь, миледи!

Когда есть деньги и связи, все бюрократические препоны и рогатки устраняются и проблемы решаются очень быстро. Разобравшись с делами, я нанесла визит своей подруге Люси Хэй, намереваясь поблагодарить ее за помощь и пригласить ее нанести мне ответный визит.

Мы с Люси расположившись в ее будуаре, обсуждали нюансы покупки недвижимости и подробности отделки интерьеров гостиных, в том числе и моей, когда ее дворецкий доложил:

— Миледи, прибыл Джордж Вильерс, герцог Бэкингем. Изволите принять, или сообщить его светлости, что вы заняты, и сегодня не принимаете?

Тогда мне это имя ничего не сказало, а Люси была буквально потрясена новостью:

— Вильерс уже герцог???? На до же, ему только совсем недавно король даровал графский титул... В Англии новых герцогских титулов не жаловали уже лет полста... За считанные годы этот провинциальный джентри сделал головокружительную карьеру, но я бы никому из мужчин не пожелала бы повторить такое.... Ладно, черт с ним, зови этого парвеню, уделим ему пяток минут.

Дворецкий поклонившись, удалился, и через пару минут в гостиную вошел мужчина лет сорока, с неприятным лицом, поразившим меня своей липкой приторной слащавостью, не свойственной даже самым кокетливым женщинам, не говоря уже про мужчин. Я бы сказала, что на его лицо была возложена печать порока, отражающая ветреность и склонностью к распутству. И как оказалось, я не ошиблась в своих догадках.

Войдя, новоиспеченный герцог поклонился нам, как велит учтивость, а когда вновь выпрямился, Люси насмешливо спросила его:

— Вы пришли похвастаться новым подарком короля, не так ли, мой дорогой Джордж?

— От вашей проницательности ничего нельзя скрыть, дорогая Люси! Да, я только что из Сент-Джеймса, где наш добрый король обрадовал меня этим новым щедрым подарком. И я поспешил к вам, поделиться своей радостью! Вы первая за пределами Сент-Джеймса, кто узнал эту новость!

— Ну что ж, поздравляю вас, ваша светлость! — сохраняя на лице равнодушно-вежливое выражение, весьма холодно ответила Люси.

Бэкингема, рассчитывавшего на другой прием, неприятно поразила эта вежливая холодность хозяйки дома, и он попытался сменить тему разговора:

— Дорогая Люси, а кто эта прелестная незнакомка и ваша собеседница? Надеюсь, вы будете столь любезны и представите нас?

— О да, простите мою забывчивость, милорд, но вы так стремительно ворвались, что я растерялась и подзабыла обязанности хозяйки дома. И так, моя подруга, Шарлотта Баксон, леди Кларик. Шарлотта почти всю жизнь провела на континенте и только недавно вернулась в Англию. Дорогая Шарлотта, позвольте представить вам Джорджа Вильерса, Лорда-адмирала Англии, не так давно просто джентри, а сегодняшнего дня герцога Бэкингема, моего старого знакомого.

Герцог подошел к моему креслу, еще раз вежливо поклонился, а я протянула ему руку для поцелуя. Он поклонился, коснулся моей ладони и поцеловал мое запястье. Его пальцы были какими-то липкими и дряблыми, а когда он поцеловал мою руку, этот поцелуй вызвал ассоциацию прикосновения чего-то мокрого, склизкого и холодного, как будто меня поцеловал слизень, которых мы во множестве собирали в монастырском саду, дабы они не портили урожай. После поцелуя новоиспеченный герцог начал рассыпаться в комплиментах мне и Люси. Я по неопытности немного растерялась от такого напора, но Люси быстро остановила бурный поток его красноречия:

— Ваша светлость, все, что вы говорите это, безусловно, очень мило, но уверена в Лондоне есть еще очень и очень много людей, которым вы просто обязаны как можно скорее сообщить вашу радостную новость!

— Ах, дорогая Люси, как вы правы! Так что не смею больше вам мешать...

Бэкингем откланялся и удалился. Едва его шаги окончательно затихли, Люси сказала мне:

— Шарлотта, дорогая, прошу тебя, не обманывайся его наигранной пылкостью. Джордж — содомит, и все что у него есть, он получил в награду за свои интимные услуги от своего любовника, нашего старого короля. Но как это часто бывает у содомитов, он стремится произвести впечатление большого любителя женщин и даже сердцееда. Он даже женат, и не формально, у него даже есть дети, но кто их отец.... Не буду скрывать, и я, как и некоторые другие дамы, попалась в его медовую ловушку, но увы, я была очень разочарована. Признаюсь, я не ангел, я грешница, я очень люблю плотские радости, но Джордж, — тут красивое лицо Люси исказила гримаса отвращения, — оказался отвратительным любовником. Так что не трать на него свое время.

— Благодарю за столь ценный совет, которым я обязательно воспользуюсь... Но...

— Дорогая, да ты покраснела! — увидев мою реакцию, воскликнула Люси, — У тебя, что нет возлюбленного?

— Конечно же, есть! — ответила я, вспоминая своего любимого супруга, — Но он сейчас во Франции...

— Во Франции? Какая глупость! А здесь у тебя нет никого? Хочешь, я познакомлю тебя со всеми красавцами Лондона? Их поцелуи пьянят сильнее самого лучшего вина, а в постели они боги!

— Спасибо, дорогая Люси, я подумаю об этом завтра, а сейчас позволь мне откланяться, у меня еще много дел по обустройству моего дома. Ты же знаешь, что слугам нельзя поручать ничего важного, да и слуг у меня пока нет... Так что я откланяюсь, с твоего позволения, конечно.

И вскоре я покинула гостеприимный дом Люси и вернулась к себе. Все что я хотела сделать в Англии, я уже сделала, пора было возвращаться домой, на континент, я очень хотела видеть тебя, моя любима доченька.

И через неделю я уже была в Амьене и навестила тебя. К сожалению, ты этого не помнишь, а для меня это были самые счастливые дни. Но, к сожалению, счастье никогда не длится вечно, и я вновь тебя покинула. И проведя десять дней с тобой, я вернулась в Париж в надежде узнать хоть что-то о судьбе пропавшего мужа. Дом на Королевской площади, в котором я жила до отъезда в Лондон, все еще пребывал в моем распоряжении. Прожив после возвращения из Лондона в этом доме пару недель, у меня возникла мысль — а не выкупить ли мне этот вполне уютный дом, к которому я начала привыкать, пока у меня есть деньги? Сказано — сделано. И через месяц, после некоторых споров о цене, этот дом стал моим собственным домом.

Сравнивая Париж и Лондон, я не могу прийти к однозначному выводу какой из двух городов лучше. У каждого из них есть свои собственные преимущества и недостатки. И как по мне, то главным, и, пожалуй, единственным преимуществом Лондона являются кэбы. Подобного очень удобного сервиса наемных экипажей в Париже нет. Может быть, стоит открыть такой бизнес в Париже? Уверена, это дело будет приносить прибыль. Но я не могу самой этим заняться, увы, дворянам сие не пристало. Но кому бы поручить?

Еще в мой первый приезд в Париж я обзавелась парой пистолетов и научилась ими пользоваться. Я не расставалась с ними в дороге, и хотя к счастью во время моего путешествия мне не пришлось ими воспользоваться, мне было как-то спокойнее от того что они рядом, в моем маленьком дорожном саквояжике, который я ни на миг не выпускала из рук. В Лондоне, в одной из оружейных лавок, а таких в Лондоне больше чем в Париже, я присмотрела еще одну пару пистолетов. Эта пара была изящнее, с немного более коротким стволом, но намного легче и как бы нарочно сделанных именно под мои руки. Уж очень приятно было держать их в руках. Во дворе этой лавки был тир, в котором перед покупкой можно было испробовать приглянувшийся товар. Собственно говоря, хозяин лавки сам предложил это, и сам же зарядим для меня эти пистолеты. Да, я признаю, что из-за коротких стволов точно стрелять из них дальше, чем на дюжину шагов, крайне трудно. Но я ведь к этому и не стремлюсь, мне они нужны для защиты себя любимой, а в тесноте дилижанса или корабля с длинным оружием не развернешься, и стрелять, скорее всего, придется в упор. Я сделал два выстрела, затем сама зарядила пистолеты, чем весьма удивила хозяина лавки, и сделала еще два выстрела, попав в мишени все четыре раза. Поторговавшись, я купила эти понравившиеся мне "игрушки".

А уже дома, мне пришла в голову оригинальная мысль, что если сшить из прочного полотна специальные хольстры, типа седельных, но меньше, по размеру жтих пистолетов, и пришить их к поясу, а в боковых швах верхней юбки прорезать специальные отверстия, незаметные в складках, то носить эти небольшие пистолеты можно под верхней юбкой, совершенно не заметно для окружающих, благо юбки у меня достаточно пышные. И пистолеты всегда будут, что называется под руками. Я так и сделала. А чуть позже, я решила пожертвовать одной из юбок и попробовала — а возможно ли в крайнем случае выстрелить не доставая пистолет наружу? Я проверила — оказалось это возможно! А дырочка оставленная пулей не заметна и ее потом можно зашить!

Написано другими чернилами на полях рукописи: "Доченька, ты внимательно посмотрела в ларец? Нашла подарок? Надеюсь, он тебе понравился?"

Прочитав эту заметку на полях, я удивилась — что еще за подарок, я ведь уже все содержимое ларца видела? Перстень с гербом? Или там есть еще что-то? Я отложила чтение, вынула из ларца все бумаги, и внимательно посмотрела на его дно. Оказалось, что есть еще кое-что в ларце, дно у него — вовсе не дно, а крышка ящичка, вставленного в ларец достаточно плотно, так что и не сразу это и заметишь! Я перевернула ларец, и ящичек выпал на стол. Я открыла этот ящичек и обнаружила в нем пару изящных пистолетов, пули, пулелейку, кремни и шомпол, порох и мерки для него, и все прочее чтобы стрелять из этих пистолетов и содержать их исправными и в готовности. С тех пор я не расстаюсь с этими пистолетами, они всегда и везде со мной.

Не могу сказать, что я мечтала именно о таком подарке, но эти пистолеты превзошли мои смелые фантазии. Красивенькие такие и их так удобно держать в руке! Да, они мне нравятся, мне уже хочется из них пострелять! Господи, прости мне этот детский каприз, который наверняка не подобает девушке, обязанной быть скромной. Ладно, успокаиваю себя, стрельбу отложим до следующего соответствующего урока, а сейчас продолжим чтение. Я сложила оружие в ящичек, а затем вернула ящичек в ларец, и продолжила чтение.

Я перевернула страницу, и тут новая приписка на полях :

"Эта покупка полностью оправдала потраченные на нее деньги — однажды они спасли мне жизнь!"

Едва я обустроилась в Париже после возвращения из Лондона и Амьена, я нанесла визит его преосвященству. Увы, он меня ничем не обрадовал, сказав только что его люди не нашли никаких следов графа Оливье де Ла Фер, что означает что оный граф или покинул Францию или был где-то убит. Ришелье пообещал, что его люди продолжат поиски, и если будут какие-либо новости о графе, то мне их тут же сообщат.

Такие новости меня весьма и весьма разочаровали и вновь расстроили мои чувства. Поскольку я уже стала вхожа в парижский свет, я стала посещать не только театры, но и балы и приемы, достаточно часто устраиваемые аристократией, в надежде там встретить любимого. Или тех кто встречал его. Но увы, мне не везло.

Однажды вечером, возвращаясь к себе домой после спектакля, который давала молодая талантливая труппа в "Бургундском отеле", я встретила двух пьяных шевалье, мушкетеров короля (Mousquetaires de la Garde du Roi de France). Один из них, тот, который был выше ростом и одетый в поношенный и весьма грязный плащ мушкетера, показался мне очень похожим на моего Оливье. Но на Оливье впавшего в нищету, сильно исхудавшего и поседевшего, как будто за эти два года, что мы не виделись, мой Оливье постарел лет на двадцать. Я попробовала с ним заговорить и понять это он или нет? Но они мало того что приняли меня за уличную девку, перебивая друг друга заявили, что кувшин вина лучше всех женщин мира, оттолкнули меня, и горланя похабную пьяную песню, пошли пьянствовать дальше.

Мне оставалось утешать себя мыслью, что я ошиблась, что в сумерках мне померещилось, и во всех встречных мужчинах вижу своего мужа, потому что люблю его...

Через несколько дней я танцевала на балу у герцога де Ла Тремуя, на который меня пригласила его дочь Шарлотта. С Шарлоттой де Ла Тремуй я познакомилась, как ни странно во время моего визита в Лондон, у Люси Хэй, чей дом славится своим гостеприимством. Нас, меня и Шарлотту, тогда позабавила некоторая схожесть наших имен. А сегодня в Париже Шарлотта знакомит меня с множеством других аристократов, причем не только французских и английских, но и фламандских, немецких и итальянских. И вот одна юная супружеская пара немецких аристократов — граф Вольфганг-Фридрих фон Штауффенберг с супругой Анной-Барбарой, очень хорошо говорящих по-французски, хотя и с заметным акцентом, знакомясь со мной, переспросили мою фамилию:

— Де Бейль, я правильно произношу? Прошу простить, мой французский не самый лучший. А вашу мать зовут Жаклин де Бейль? (Jacqueline de Bueil).

— Ну что вы, вы оба прекрасно говорите по-французски. Гораздо лучше, чем я по-немецки. Но все же, я должна поправить ваше произношение и исправить некоторое заблуждение. Мое полное имя Анна Шарлотта Жанна Елизавета Баксон, мадмуазель де Брейль, моя мать, Маргатита де Брейль была дочерью герцогини Жанны де Брейль. БРЕЙЛЬ — произнесла я по буквам. — Первая буква фамилии "Б", вторая "Р". Надеюсь так понятно?

— О да, вполне. Еще раз просим простить нам ошибки в произношении.

— Не беспокойтесь, это пустяк, и не стоит обращать на него никакого внимания. Но, может быть, вы будете столь любезны и поясните, почему вы спросили меня о некой Жаклин де Бейль? Кто она? Дело в том, что я родилась в Нормандии и воспитывалась в монастыре, вдали от Парижа и только недавно стала бывать в свете, поэтому я мало с кем знакома. И имя Жаклин де Бейль я тоже услышала от вас впервые...

— Как, вы не знаете? Хорошо, мы расскажем то что слышали... Так вот, Жаклин де Бейль, графиня де Море, по второму мужу маркиза де Вард, не так давно была возлюбленной вашего покойного короля, Генриха Четвертого до самой его смерти. Все говорят, что она родила королю несколько детей. Про всех детей неизвестно, но король Генрих как минимум признал одного ее сына, Антуана де Бурбон-Бейль, своим и выдал ему соответствующий патент и содержание. Да, кстати, вон видите ту даму в лазорево-синем платье с тремя розами на груди? И пажа рядом с ней? Так вот это они и есть.

— Да, теперь мне все понятно, вы не расслышали из-за шума в этом зале мою фамилию и решили что я тоже бастарда короля? Так?

— Приносим свои извинения, но должны признать, да, мы именно так и подумали, — и они оба поклонились.

— Это пустяк, не переживайте из-за всего лишь одной не правильно произнесенной буквы. И надеюсь, эта мелочь не помешает нам стать добрыми друзьями?

— О да, конечно! Мы всегда буде рады принять вас в нашем замке в Альбштадте.

— А я буду рада видеть вас у себя, здесь в Париже, в моем доме на Королевской площади. Мой дом третий дом вправо, если стоять лицом к Павильону Королевы, смотрите не перепутайте!

Ответила я этой милой немецкой паре, кажущейся такой счастливой в своем браке. А про себя не раз помянула свою бабку — вот же старая карга, записала же меня в монастырские бумаги как Анну де Бейль! Бейль, возьми!!! Удружила еще и этим! Черти бы забрали этого похотливого старикашку Анри со всеми его похождениями и любовницами! Хотя, да, черти уже это с ним и проделали, дюжину лет тому... Мда... короля Анри давно нет, но эти грязные слухи тянутся, и будут тянуться еще долго. Нет, так продолжаться не должно! Требуется срочно найти мою любимую бабушку и отомстить ей за все!

Теперь, когда у меня стало больше всего — и собственных средств и знакомых, через кого можно было наводить справки, я достаточно быстро выяснила: моя "любимая бабушка" в эту осень не поедет ни в Париж, ни на юг, поскольку тяжело заболела, и по слухам, ей не долго осталось жить и потому из своего поместья в Берри она больше не выезжает в сет. Ну что ж, направлюсь в Берри снова, благо это не далеко от Парижа, всего два дня на дилижансе. Впрочем, этот путь, я проделал сама верхом, так что думаю повторить. Верхом быстрее, и много удобнее. Особенно если одеться как мужчина! Эта мысль возникла внезапно, но подумав, я решила — а почему бы и нет? Я уже гораздо лучше езжу верхом, чем в тот злополучный день. Да, я так и сделаю, для чего закажу полдюжины пар кюлотов, и ботфорты, ну и запас чулок надо пополнить! И обязательно купить пару лошадей, в этот раз я ведь буду путешествовать с багажом, вот его я и навьючу на вторую лошадь. А самое главное — мне нужна пара широких юбок, с застежкой сверху до низу. Села в седло как дама, выехала за город, расстегнула юбку и можно ехать дальше сидя в седле удобно, по-мужски как шевалье. Сошла с седла, пару мгновений, и вуаля ты снова дама! Ах да, и шпагу тоже надо купить! Шевалье без шпаги не бывает!

На подготовку всего этого у меня ушло четыре дня, но в этот раз добиралась в Берри я вдвое дольше, чем тогда, когда покидала его. Тогда меня гнал в спину ужас, а нынче я никуда не торопилась, да и привычки к долгой езде верхом, на весь день от рассвета до заката, у меня не было. Первую половину пути от Парижа я проделала в компании моих парижских знакомых, возвращавшихся в свое шато, а вторую я ехала сама, но в сопровождении слуг, которых мне предоставили друзья на время путешествия.

Прибыв наконец-то в шато моей "любимой бабушки", я поручила ее слугам заботу о моих людях, а сама поднялась в гостиную. Благо привратник меня узнал по предыдущему визиту, так что долгих формальностей удалось избежать. Да, новости о болезни "любимой бабушки" подтвердились. Вот только это оказалась вовсе не болезнь! Эту вредную старуху настигло правосудие Господне! Ее поразил апоплексический удар! И теперь она способна только немного двигать правой рукой и медленно говорить, а ходить уже неспособна вовсе! Да и лицо ее резко постарело, если в первый мой визит она выглядела достаточно привлекательной зрелой дамой, то сейчас — дряхлой древней старухой. Не буду скрывать — это зрелище меня обрадовало. Провидение сказало свое веское слово, и мне не придется брать на душу лишний грех.

— Добрый вечер, бабушка! — я не стала скрывать, кто я и назвалась полным именем, не называя впрочем, имя моего супруга.

— Ну здравствуй, Анна... То что ты моя внучка я поняла когда ты вошла ... Ибо кто еще может навещать меня здесь, в сельской глуши зная о моем состоянии? — ответила она медленно, было видно что разговаривать ей очень тяжело.

— Тогда, в тот день, когда ты оставила меня в монастыре, я пообещала убить тебя. Я беру свое слово обратно! Я не буду вмешиваться в дела Господа, который тебя уже покарал. Я прощаю тебе смерть моих родителей, и да будет Господь к тебе милосердным...

— И что же ты хочешь, дитя мое?.. Зачем ты проделала столь долгий путь?.. Только для того чтобы сказать мне это?

— Буду откровенной с тобой — я хотела выполнить мое обещание и убить тебя. Но убить тебя сегодня — это проявить милосердие и помешать Господу. Отныне легкая смерть не для тебя!

— Да, я давно осознала свой грех и раскаиваюсь, я ежедневно молюсь, чтобы мне было даровано прощение. Но он не слышит меня более.

— Будем надеяться, еще услышит.

— Анна, если ты надеешься на скорое и очень богатое наследство, то напрасно. Я о большом богатстве и герцогском титуле. У твоего деда были родственники мужчины, они и унаследовали герцогский титул и основные земли. Я герцогиня только из учтивости. Но кое-что ты все же получишь, и это тоже весьма не мало. После моей смерти ты унаследуешь то, что я получила в приданое от своих родителей и унаследовала позже от тетки. Эти поместья не маленькие, но без громких титулов. Я уже заготовила завещание, заверенное королевским нотариусом... Я рада, что ты навестила меня, я молю тебя о прощении за все, что я наделала.... Если бы я могла двигаться, я бы упала на колени перед тобой, но Господь лишил меня этой возможности...

— Мда? И все это завещано некой Анне де Бейль?

— Де Бейль? — удивилась старуха, — А кто это?

— Это тебя надо спросить, это ведь ты велела записать меня в бумаги монастыря под этой фамилией.

— Не может быть! — старуха настолько удивилась, что попыталась встать. Но из этой попытки ничего не вышло, и она бессильно облокотилась на спинку кресла, — Это какая-то ошибка!

— Никакой ошибки, бабушка, — я скривилась, — Я помню, как твердо в канцелярии монастыря звучал твой голос в тот день, и я сама видела эти записи, когда выросла.

— Я понимаю, на что ты намекаешь... Но нет, ты ошибаешься, эта просто ошибка старой монашки, которая вела книгу.

— Может это и была случайная ошибка старой монашки, но эта ошибка порождает нелепые и гнусные слухи, которые могут тянуться долго. Ну да ладно, я прощаю тебе и этот грех, каким бы он ни был — вольным или не вольным.

— Там..., вон там, на камине... Шкатулка, в ней завещание, возьми ее. А сейчас уходи, мне надо побыть одной, и мне будут делать процедуры. И я не хочу, чтобы кроме моих старых слуг меня кто-то еще видел в моем нынешнем состоянии. Не надо тебе это видеть, девочка моя... Не надо, уходи... Прощай... и прости мне грехи мои, если сможешь...

— Прощай, бабушка, — я подошла к ней и поцеловала ее в лоб, взяла шкатулку и ушла, не задерживаясь ни на миг.

Я не осталась в этом шато на ночь, предпочла снова оседлать коня и проехать милю до ближайшего постоялого двора. А еще через неделю, задержавшись по пути в гостях у друзей, я вернулась в Париж.

Летом 1624 года я снова побывала в Лондоне, отвезя как всегда очередные письма Ришелье его друзьям в Англии, затем вновь навестила свое поместье Кларик дабы лично убедиться что дела действительно идут так хорошо, как об этом регулярно докладывает мой английский управляющий. Я была обрадована тем, что практически не врет, только слегка недоговаривает и скромничает — в действительности все дела идут даже лучше чем он пишет. Я прямо спросила его об этом. В ответ он напомнил мне библейскую притчу о дюжине тучных и худых коров. Я поняла, о чем речь, пожалуй он прав, резерв требуется сохранить. Ладно, так и быть прощаю ему этот маленький трюк.

В Лондоне из любопытства я вновь посетила ту самую оружейную лавку, в которой купила изящные пистолеты, с которым я с тех пор никогда не расстаюсь. Хозяин обрадовался, узнав меня, и рассыпаясь в любезностях, предложил:

— Миледи, раз вы снова посетили мою скромную обитель, значит, покупка вам понравилась и вы надеетесь найти тут что-то новенькое?

— Не буду скрывать, мне любопытно многое.

— Тогда позвольте предложить вашему вниманию вот эту вещицу.

И он выложил на стол передо мной пистолет весьма необычного вида.

— И что это такое? И как им пользоваться? — удивилась я.

— Это называется револьвер, миледи. Уникальная работа моего поставщика. Он шестизарядный, вы понимаете, каким это может быть преимуществом?

— В этом пистолете шесть зарядов? Я вас правильно поняла? И как им пользоваться?

— Да миледи, вы абсолютно правильно поняли. А как пользоваться револьвером, я вам сейчас продемонстрирую. Извольте пройти во двор.

Оказалось не сложно. Он стрелял так быстро, что все шесть выстрелов слились в один, мои уши "заложило" от непрерывного грохота, а двор затянуло дымом. Когда дым рассеялся, я осмотрела мишени. Он точно и аккуратно поразил три мишени, расставленные на разных расстояниях, всадив по две пули в каждую. Однако...

Продавец перезарядил револьвер, и теперь уже стреляла я сама. С непривычки я не могла стрелять столь же быстро как он, но все шесть выстрелов я сделала всего за 10 ударов моего сердца. Я поразила все мишени, каждую одной пулей. Как по мне этого достаточно. Врага достаточно убить один раз. Продавец вновь перезарядил револьвер. Да, это дольше чем заряжать мой пистолет — все же шесть зарядов, а не один. Я постреляла еще, в этот раз получилось еще быстрее, но чуть менее точно. Впрочем, тоже смертельно.

— Я покупаю этот револьвер! — я приняла решение.

— Да, миледи, вы сделали прекрасный выбор. Однако, как честный торговец, я обязан предупредить вас перед покупкой. Иногда выстрел не случается.

— Осечки случаются с каждым пистолетом. Но если у вас есть в запасе еще выстрелы, то это ваши козыри в игре, ставка в которой жизнь. Даже если удачными окажутся всего два выстрела из шести... Решено, я покупаю его.

И я купила эту новику под названием револьвер. Дома я несколько раз постреляла по мишеням, расставленным в моем саду, и сама научилась достаточно быстро заряжать свою новую игрушку. Стреляя, я обнаружила у револьвера некоторые досадные недостатки, которые можно устранить, ежели немного доработать механизм. А именно — при стрельбе горящий порох иногда частично вылетает в стороны, через щель между барабаном (так продавец назвал эту детальку) и стволом, потому что барабан немного колеблется на своей оси вперед-назад. Мне пришла в голову мысль: а что если сделать барабан с коническими выступами, а в стволе сделать соответствующее углубление, и немного увеличить эти колебания барабана на оси так, что бы механизм перед выстрелом плотно вставлял эти выступы в углубление ствола? В таком случае горящий порох будет попадать только туда, куда требуется — только в ствол? А для увеличения скорости зарядки, можно ли сделать барабан съемным, и носить с собой еще один заряженный барабан и быстро их менять?

С этими идеями я вновь посетила эту оружейную лавку. Хозяин был обрадован моему новому визиту, но был весьма удивлен моими вопросами. Он не знал, что сказать и ответил:

— Да миледи, я понял ваши пожелания. Но увы, я сам не делаю оружие, я только его продаю. Но я обязательно, сегодня же, передам все ваши пожелания мастеру, который сделал ваш револьвер. Посетите меня через пару недель вновь, возможно он что-то придумает и сделает.

— Хорошо, до встречи.

В условленный день я вновь посетила эту оружейную лавку. Увидев меня, хозяин обрадовался, запер лавку, и только тогда достал из своего стола новый револьвер, еще два барабана и положил все это на прилавок передо мной.

— Вот миледи, можете посмотреть и убедиться, мастер сделал так, как вы хотели. Но есть некоторые отличия этого револьвера от того что у вас. Для того чтобы механизм, сделанный в соответствии с вашими идеями, работал так как вы хотите, необходимо прикладывать несколько большие усилия, и когда взводите курок, и когда нажимаете на триггер, чем те к которым вы уже привыкли. Но я уверен, что для вас это не явится проблемой. Просто потребуется некоторая тренировка. А барабаны меняются вот так, смотрите...

Я опробовала эту новинку как всегда стрельбой по мишеням во дворе лавки. И осталась весьма довольной полученным результатом.

— Я его покупаю. Сколько вы за него хотите?

— Это все для вас бесплатно, миледи! Так решил мастер, сказав, что вы подали ему ценнейшую идею. Еще он просил вам передать, когда у вас возникнут столь же оригинальные идеи касательно оружия, то передайте их ему через меня, как эту. И если эти идеи окажутся столь же плодотворными, мастер не останется не благодарным.

В начале сентября, в чудесную пору золотой осени до начала сезона опасных штормов я вернулась во Францию, проведя месяц в монастыре с тобой доченька, а затем направилась в Париж, утешая себя надеждой о встрече с любимым.

В ненастный февральский день 1625 года, 20 числа, вечером ко мне в Париж прискакал из Берри старый дворецкий моей бабушки и привез печальную весть:

— Ваша милость, я обязан сообщить, что ваша бабушка, герцогиня де Брейль скончалась.

— И когда это произошло?

— Третьего дня, ваша милость, 17 февраля. Я торопился, как мог, но дороги сейчас ужасны. Ваша бабка задолго до своей кончины приказала разыскать вас Париже и сообщить о ее смерти, когда это случится. Она так же приказала хоронить ее либо в вашем присутствии, либо без вас, но только если вы откажетесь прибыть для этого в Берри.

— Я приеду Берри... — я приняла нелегкое решение, — Пока отдыхай, а завтра утром мы выезжаем.

Через два дня к вечеру я добралась в Берри. Скачка по ужасным зимним дорогам совершенно вымотала меня, и едва войдя в шато, я рухнула от усталости на руки подхвативших меня слуг. По счастью, горячая ванна, в которую меня погрузили, была быстро приготовлена расторопной вышколенной прислугой, затем ужин и сон в мягкой постели помогли мне восстановить силы. На следующий день я стоически вытерпела все погребальные церемонии, после того как саркофаг с ее телом был помещен в родовой склеп, закрывая его дверь и сбрасывая тяжкий камень со своей души, с чистым сердцем я смогла честно сказать:

— Я прощаю тебе смерть моих родителей. Requiescat in pace!

Философ, сказавший однажды "Если достаточно долго ждать сидя на берегу реки, то она пронесет мимо вас труп вашего врага" оказался прав. В очередной раз. Но чаще всего этим рекам требуется помощь. Револьвером, например.

Я вернулась в Париж только через месяц, за это время и дороги немного подсохли, и я смогла немного разобраться с наследством, уладив главные формальности. Теперь настал черед посетить все эти разнообразные шато, фермы, дома и так далее, дабы навести везде мои порядки. Бабушка уже лет пять, как хозяйством не занималась, а управляющие всегда что-то да уворуют, и за ними всегда нужен хозяйский контроль, знаю по опыту. Я понимаю, что человеческую природу не переделать, люди крали, крадут и будут красть. Но удержать это печальное явление в моих владениях, так что бы оно не стало чрезмерным, я всегда смогу. Если не буду лениться и пускать все на самотек. И занялась планом поездки по всем моим владениям во Франции, старым и новым. Да, кстати, пожалуй, надо бы и шато Ла Фер уделить внимание, чего добру без хозяйского присмотра за зря пропадать? Надо навести порядок и в нем! Решено, начну свое турне именно с шато Ла Фер! Надеюсь там еще не все разворовали? А может и Оливье вернулся в родной дом?

В первый понедельник апреля 1625 года, когда из Ла Фер я направлялась в одно из своих новых шато, унаследованных от бабки, я остановилась передохнуть и пообедать в гостинице "Вольный мельник" в городке Менг-сюр-Луар, мой обед неожиданно прервал граф Рошфор, доверенный человек кардинала Ришелье. Когда из окна своей комнаты я увидела весьма торопливо приближающегося верхом Рошфора, то сразу поняла — мои планы придется изменить. Его преосвященство просто так графа не отправил бы на поиски меня. Увы, мне пришлось немного подождать, пока мое любопытство было удовлетворено. Рошфор не смог сразу подойти ко мне — во дворе гостиницы он сцепился из-за сущего пустяка с каким-то мальчишкой, кажется гасконцем. Мальчишка сей разобиделся на шутку Рошфора, сказанную своему спутнику на ходу, без всякого злого умысла, по поводу цвета лошади молодого человека. Должна признать цвет лошади молодого человека — желтый — был весьма и весьма оригинальным и не ног не вызвать улыбку и шутку, вполне невинную. Но молодой человек шутку не понял, вспылил, и выхватив шпагу, бросился на Рошфора. Так часто бывает — свои наивность и робость молодые люди стараются спрятать за бравадой и нахальством. В итоге разыгравшейся грязной кабацкой драки мальчишка был избит слугами гостиницы, не смертельно ( оно и понятно — смертоубийство вредно для репутации гостиницы), но весьма болезненно. А Рошфор отобедал вместе со мной.

После обеда и обмена любезностями я прямо спросила Рошфора:

— Итак, вы привезли мне новости. И что его высокопреосвященство приказывает мне в этот раз?

— Да, его преосвященство сказал, что ежели вы где-то в Нормандии, то вы должны как можно быстрее вернуться в Англию и оттуда сразу же прислать сообщение, если герцог покинет Лондон. Но если я застану вас неподалеку от Парижа, то он хотел бы сам с вами побеседовать, чтобы передать свои указания без посредников. Да и бумагам можно доверять далеко не все, как вы знаете...

— Значит, будут как всегда остальные распоряжения?

— Да, как всегда, и вы найдете их в этом ларце, который должны были бы вскрыть только по ту сторону Ла-Манша.

— Прекрасно. Мы здесь, в Менг-сюр-Луар, не так уж и далеко от Парижа. В настоящее время я не планировала путешествие в Англию — у меня накопилось слишком много дел во Франции... Мда... Решено, я вернусь в Париж немедля и поговорю с кардиналом. И тогда приму решение. Ну, а вы что намерены делать?

— Я тоже немедля возвращаюсь в Париж.

— Отлично, вы составите мне компанию... Да, кстати, а как вы меня нашли?

— Признаюсь, мне просто повезло. Его преосвященство направил несколько курьеров в разные края с приказом разыскать вас и направить в Булонь. Вы должны были бы там ждать меня в известной вам гостинице для получения дальнейших указаний.

— Понятно, ну что ж, наш обед закончен, можем ехать, — и мы вышли во двор гостиницы, направляясь к моей карете. По пути я спросила Рошфора:

— Но зачем вы ввязались в ссору этим юношей? Вы же знаете, что нам не следует привлекать к себе излишнее внимание, особенно когда мы на службе... Вы хотели проучить этого наивного юношу за глупость и наглость? Я понимаю, цвет его лошади весьма необычен, но зачем...

Я не смогла завершить свой вопрос. К несчастью, молодой человек шел к нам со шпагой в руке и услышал эту мою фразу.

— Этот наглый мальчишка сам проучит кого следует! — воскликнул он. — И надеюсь, что тот, кого он собирается проучить, не скроется от него!

— Не скроется? — переспросил Рошфор, сдвинув брови. — Я и не думал...

— На глазах у дамы, я полагаю, вы не решитесь сбежать?

— Рошфор! Вспомните... — я вскрикнула, — вспомните, вы сами сказали, что малейшее промедление может все погубить!

— Вы правы, миледи, — поспешно ответил мне Рошфор, — Поезжайте своим путем. Я поеду своим. Поторопитесь!

Рошфор помог мне сесть в карету, затем поклонившись мне, вскочил в седло, а кучер моей кареты обрушил град ударов кнута на спины моих лошадей. И во весь опор мы помчались в Париж.

Сквозь стук копыт моих коней, я услышала только как завопил хозяин гостиницы:

— А счет, счет кто оплатит?

— Заплати, бездельник! — крикнул, не останавливаясь, Рошфор своему слуге, который швырнул к ногам трактирщика несколько серебряных монет и поскакал вслед за своим господином.

— Трус! Подлец! Самозваный дворянин! — закричал мальчишка, бросаясь, в свою очередь, вдогонку за слугой. Но где ему, пешему и побитому, было тягаться с моими лошадьми.

Комментарий на полях другими чернилами : "Ах, если бы я знала! Я бы убедила Рошфора помириться с этим мальчишкой!"

А еще ниже другой комментарий "Надо было сразу убить обоих!"

Удивительно, и что мама хотела сказать этими заметками? Мама??? Я поймала себя на удивительной мысли о том, что уже называю мамой эту совершенно мне незнакомую женщину. Ну ладно, ладно... Продолжим чтение этой весьма интригующей рукописи далее. И я перевернула страницу. Из рукописи выпал листок бумаги, на котором совершенно другим почерком, твердым, прямым, очень четким, без всяких завитушек и других украшательств, которые так любят наши учителя каллиграфии, было написано:

"Миледи!

Будьте на первом же балу, на котором появится герцог Бекингэм. На его камзоле вы увидите двенадцать алмазных подвесков; приблизьтесь к нему и отрежьте два из них.

Сообщите мне тотчас же, как только подвески будут в ваших руках".

Хммм... алмазные подвески? Должно быть красивое украшение... Пожалуй я бы сказала, что это женское украшение, и никак не мужское... Я бы от такого не отказалась, не совсем понятно к чему их подвешивать? Особенно на мужском камзоле. Впрочем, к моему габиту их тоже не прицепить... Ах да, как я могла забыть! Я же прочитала раньше, что этот так сказать герцог был грязным извращенцем, содомитом! Господи, прости меня грешную за такие мысли! И причем тут подвески? Он что, носил женские украшения???

И что это вообще за клочок бумаги? Это чья-то записка? Но кто ее написал и кому?

Ладно, продолжу читать, надеюсь, станет понятнее, о чем речь.

Прибыв в Париж я сразу направилась во дворец к кардиналу Ришелье дабы прояснить ситуацию и решить что и как делать дальше.

— Ваше преосвященство, вы разыскивали меня и вот я у вас в гостях. Что-то случилось? К чему такая спешка?

— Я так понимаю, что вы, будучи чрезмерно заняты вашими семейными делами, пропустили главную новость этого года?

— Это какую же новость, ваше преосвященство? Я теряюсь в догадках, поясните же, сделайте такую любезность, — ответила я.

— Дело в том, что событие, которое все давно ждут, и о котором шли переговоры несколько последних лет, произойдет вскоре, 1 мая в соборе Нотр Дам.

— И что это за событие? Неужели крещение дофина? Хотя, простите, о чем это я, о таком не ведут переговоры... А, кажется поняла! Свадьба кого-то из королевской семьи?

— Да, вы угадали. Дочь Франции, принцесса Генриетта-Мария де Бурбон, выходит замуж за Чарльза Первого Стюарта, короля Англии, Шотландии и Ирландии.

— Это достойное событие, безусловно. И что, его величество прервет траур но недавно скончавшемуся отцу, покинет Англию и снова приедет в Париж?

— Да, траур по королю Джеймсу будет недолгим. Но нет, Чарльз не покинет свое королевство и не приедет в Париж. Церемония в Нотр Дам будет проводиться по доверенности в соответствии с традициями и обычаями нашей католической церкви, затем уже в Англии, 13 июня, в Кентерберийском аббатстве состоится их венчание в соответствии с традициями и обрядами английской церкви.

— Да, это действительно выдающееся событие, такие события бывают далеко не каждое десятилетие. Но я не понимаю, какая роль мне отводится во всей это истории?

— Вы были представлены Ее Высочеству, не так ли? И кажется, вы если и не подружились, с коронованными особами дружить невозможно, но все же вы в хороших отношениях?

— Да, ваше преосвященство, но я все еще не понимаю.

— Сейчас поймете, дослушайте меня до конца. Дело в том, что с Чарльзом было договорено — Генриетта-Мария не будет менять веру и переходить в англиканство, она останется католичкой. С ней в Англию прибудут ее придворные дамы, с которыми вы неплохо знакомы. Проблема в том, что в обоих странах слишком много религиозных фанатиков, которым некоторые чисто формальные традиции церквей затуманивают их скудный разум и они готовы убивать ради эти второстепенных формальностей. Так что рано или поздно, но большинство французской свиты Генриетты-Марии эти фанатики и глупцы вынудят вернуться во Францию и королева останется одна и совершенно беззащитна. Вы по отцу англичанка, по рождению и первоначальному воспитанию — пуританка и гугенотка, по дальнейшему воспитанию — католичка. Но вы, будучи искренне верующей и набожной, не фанатичны, вы вполне спокойно общаетесь с людьми разных конфессий. Мне кажется, вы создали для себя гибкую религию, позволяющую вам с католиками быть католичкой, а с протестантами — гугеноткой. Я не осуждаю, отнюдь, наоборот! Если бы все подданные нашего любимого короля были такими же как вы, сколько проблем бы исчезло. Англичане вполне справедливо считают вас своей соотечественницей, так что вам изгнание не грозит.

— Да, это так, но я все еще не понимаю...

— Слушайте дальше, дитя мое, когда дослушаете до конца, то поймете. Вы знаете так же, что наш любимый король до сих пор не имеет наследника, несмотря на то, что женат уже почти десять лет. В соответствии с тайным пунктом договора о браке, тогда еще принца Уэльского и Дочери Франции, их сын унаследует трон Франции, если Луи 13 умрет не оставив наследника, и объединит под одним скипетром четыре короны, так же как не столь давно короны Шотландии и Англии достались его отцу, Джеймсу после смерти бездетной королевы Елизаветы...

— Понимаю, понимаю, в таком случае вы станете премьер-министром такого объединенного сверхкоролевства?

— Да, от вашей проницательности ничего не скроешь, за что я вас и ценю. Да, для меня бы такой вариант стал бы идеальным венцом моей карьеры. Но это только один из возможных вариантов. Наиболее вероятный вариант, и именно на него все мы и рассчитывали, заключая этот союз — это мир между нашими королевствами, между Францией и Англией... А возможны так же и другие варианты, в политике их всегда много.... Так вот, как по мне, то английская церковь очень мало отличается от нашей. Отличий всего два — они не признают главенство Папы и отменили целибат для священников. И это очень мудро, поскольку человек слаб, а зов плоти силен, и многие католические священники не могут противостоять соблазну...

— Неужели и вы тоже? — у меня вырвался невольный вопрос, — Ой, простите меня ваше преосвященство.

— Ничего страшного, вы задали честный и правильный вопрос, и отвечу на него. Да, я грешен, и как всем известно, непогрешим на земле только Папа. — Ришелье усмехнулся.

— Еще раз прошу простить меня, ваше преосвященство.

— Прощаю вам это ваше маленькое любопытство. Так вот... О чем мы говорили... Главное чтобы и Чарльз и Генриетта-Мария жили долго и счастливо даже в окружении фанатиков, и тогда войн между нашими странами не случится. И вот тут и начинается ваша роль. Я назначу вас на должность Surintendante de la Maison de la Reine, Хозяйки Двора Королевы. С Ее Высочеством я ваше назначение уже обсудил, она согласна, и не только согласна, она обрадовалась ему.

— Хозяйка Двора Королевы? В Англии это называется, кажется, Chief Mistress of the Robes, это должность которую обычно занимают дамы с титулами не ниже герцогинь...

— Титулов у вас и сейчас немало, и не забывайте при королевском дворе должность Хозяйки Двора Королевы не ниже чем капитан мушкетеров Короля. Вы наблюдательны, решительны, и бескомпромиссны и можете быть безжалостной, вы умеете управлять обширными владениями и людьми, при необходимости в минуты опасности пускаете в ход различное оружие, которым неплохо владеете. Это именно то, что требуется. Так вот, вашей главной задачей будет обеспечение безопасности и охрана Ее Величества. Вы должны будете подобрать для королевы штат из жительниц острова, англичанок, валлиек или других, девушек и молодых женщин, которые были бы преданны королеве настолько сильно, что в минуту опасности они бы без колебаний подставили бы свою грудь под кинжал убийцы, дабы спасти королеву. Мы ведь помним о Равальяке и Жаке Клемане, не так ли?

Я машинально кивнула. Как то мне не очень хочется погибать за кого-то, даже за королеву. Я предпочитаю гибель моих врагов своей собственной. Ришелье продолжил:

— От вас я такого самопожертвования не требую. Маршалы сами гибнут редко, только если совершают глупости или им фатально не везет, их обязанности командовать солдатами. Вот все эти фрейлины и камеристки и должны стать вашими солдатами, а вы их маршалом. Естественно, вы будете зачислены на королевскую дипломатическую службу, о чем и получите соответствующий патент. Это чтобы защитить вас от возможных проблем с английским правосудием. Ну и достойное содержание, безусловно.

— Крайне неожиданное и ответственное предложение, хотя и очень лестное. Я могу подумать?

— Да, конечно можете, но только до завтрашнего утра. Подготовка к свадьбе уже началась, да и Дочь Франции хочет с вами пообщаться.

— Понимаю... Ваше преосвященство, позвольте еще пару вопросов для полной ясности. Вы ведь знаете все... Вопрос о возможном дофине. Первый, у Его Величества есть бастарды? У его отца, короля Генриха их было много.

— Нет, увы, нет ни одного бастарда, и в данном случае это прискорбно. Луи очень любит свою жену и верен клятвам, данным у алтаря на столько, что ни одна из дам и девиц, коих всегда много во дворце, не смогла его соблазнить.

— Значит дело в Ее Величестве.... Сочувствую ей как женщина... Но как подданная, даже не знаю что сказать... Так может их развести и найти королю новую жену, которая окажется способной родить дофина? Так, как это сделал не так уж и давно король Англии?

— Да, такой вариант тоже рассматривался. Но он не приемлем по двум причинам — Папа против, и король не расстанется со своей любовью никогда. Есть еще и третья причина — не стоит давать повод для новой религиозной войны.

— Понятно, значит остается только молить Господа нашего, дабы он ниспослал королевской семье сына.... А, еще одно... У Генриха четвертого осталось много бастардов, они могут претендовать на трон, если?...

— Могут и будут. Я слышал оригинальную басню, что даже вас рассматривают в качестве возможной королевы, — Ришелье улыбнулся.

— Меня??? Королевы???? Что за глупость? Я не имею никакого отношения к Бурбонам!

— Да, сударыня. Не имеете. И я это прекрасно знаю. Но некоторые глупцы путают вашу фамилию с фамилией Жаклин де Бейль и считают вас ее старшей дочерью от короля.

— Глупости!

— Да, глупости, но что поделаешь? Errare humanum est! Так каково будет ваше решение?

— Завтра, монсеньер, завтра!

— Хорошо, жду вас завтра утром, к девяти часам!

Промучившись полночи в тяжких раздумьях, я решила — я принимаю предложение Ришелье и становлюсь Хозяйкой Двора Королевы Англии!

Все последующие события 1625 года — мое назначение Хозяйкой Двора Королевы, подготовка к ее свадьбе, сама свадьба в Париже, подготовка путешествия и переезд в Англию, венчание в Кентербери, подбор девиц и дам на должности фрейлин и камеристок Ее Величества, хозяйственные заботы, и прочее, прочее, прочее — слились для меня в один сплошной клубок и один бесконечный служебный день. Только к Пасхе 1626 года все более или менее в моей службе было налажено и я решила пару дней отдохнуть, пребывая во дворце, но не покидая отведенных мне покоев в Уайтхолле и занимаясь своими личными делами, которых в этой кутерьме накопилось весьма изрядно. На второй день моего отдыха, одна из новых камеристок передала мне полученную только что корреспонденцию. В основном счета и предложения поставщиков двора Ее Величества, которые я обязана проверять, прежде чем передать королевском казначею для оплаты. Одно из писем в этом бумажном море было адресовано лично мне, и я узнала герб на сургуче печати, потому сразу отложила всю остальную корреспонденцию.

И так, что же пишет мне его преосвященство?

В конверте я обнаружила короткую записку:

"Миледи!

Будьте на первом же балу, на котором появится герцог Бэкингем. На его камзоле вы увидите двенадцать алмазных подвесков; приблизьтесь к нему и отрежьте два из них.

Сообщите мне тотчас же, как только подвески будут в ваших руках".

Эта просьба показалась мне несколько эксцентричной, как вежливо говорят англичане, но раз его преосвященство просит, а он никогда и ничего не просит без веской причины, я это выполню — дело ведь очень простое. При желании с Бэкингема можно и все украшения снять.

Случай представился через пару недель. На балу Вильерс распускал свой павлиний хвост перед новенькой фрейлиной и так ворковал, что не замечал ничего вокруг. И он не заметил мой краткий жест с маленьким, но острым как лучшая бритва, ножичком. И вуа ля, две подвески у меня в руках. Я спрятала их во дворце, а в Уайтхолле укромных мест и тайников как бы не больше чем в Лувре, и отправила записку кардиналу:

"Монсеньер,

Ваш заказ выполнен и готов к отправке"

И вскоре в Лондон приехал Рошфор, с новой запиской:

"Миледи! Передайте заказ подателю сего, вашему хорошему знакомому".

— Послушайте, граф, может быть, вы будете столь любезны, и поясните что это за суета вокруг каких-то украшений? — я спросила Рошфора, передавая ему эти две подвески.

— Ах, миледи, это не какие-то там украшения! Это алмазные подвески королевы Анны Австрийской! Его Величество подарил их ей недавно, кажется на Рождество. А она, почему-то решила передарить их Бэкингему. Наверное, в знак дружбы, — Рошфор усмехнулся.

— Ну и что?

— Как что? Король не знает что подвески у Бэкингема, и попросил супругу надеть их на бал, который состоится в Ратуше Парижа через неделю.

— Понятно, даже если кто-то сможет доставить подвески из Лондона в Париж, их будет только 10 из дюжины. И королева не сможет объяснить, куда они запропастились. Придется признавать связь с Бэкингемом. А это развод и ссылка. Вот только боюсь, что из этой затеи ничего не выйдет. Средства у нее есть, а хороший ювелир быстро сделает пару новых подвесок, а при необходимости и всю дюжину, причем сделает так, что отличия новых от старых только он и заметит. Даже если все выйдет так, как задумывает его преосвященство — он отдаст его величеству эти две подвески, а неизвестный гонец от Вильерса не успеет привести остальные королеве, Анна всегда сможет сказать, что подвески похищены. Разве что пожертвует какой-то горничной, обвинив ее в этой краже... Да и король очень любит свою жену, его этим не убедишь... На этом все и закончится. Ну а если гонец или ювелир успеют? Думаю, что в результате всей этой интриги подвесок у королевы станет четырнадцать, а не дюжина... И да, кстати, сейчас я припоминаю, вчера, когда ехала в карете из Уайтхолла в Сент-Джеймс, мимо меня проскакал всадник, показавшийся странно знакомым. Мне показалось, что это тот самый нахальный мальчишка из Менг-сюр-Луар... Вы тоже его должны помнить...

— Вы ошибаетесь, миледи, д`Артаньян никак не может быть сейчас в Лондоне, он на службе в гвардейском полку д`Эзессара!

— Значит его зовут д`Артаньян .... Пожалуй следует запомнить это имя.... Возможно вы правы, и он действительно на службе. Я очень надеюсь на это. Вы когда возвращаетесь в Париж?

— Немедленно! Мой корабль ждет в Ист Енде!

Я не стала говорить Рошфору о содомских наклонностях Джорджа Вильерса, благодаря которым он и стал герцогом. Тем более я не стала говорить, что только дурочка может увлечься этим пренеприятнейшим типом, и раз Анна Австрийская совершила такую глупость, то сама виновата в своих бедах. Я намедни беседовала с королевой Генриеттой-Марией, бедняжка очень расстроена — ее отношения с супругом не складываются, и даже медовый месяц не стал тем счастливым временем, на которое она так надеялась. Мы все пребывали в уверенности, что Чарльз, став королем, избавится от старого фаворита своего отца, но пока это не произошло, и Вильерс плохо влияет на молодого короля и ссорит его с женой. А это плохо, очень плохо. Почему так? Не знаю, вероятно, содомская связь у Вильерса была и с отцом и с сыном, и даже став королем Чарльз не может быстро отделаться от своего любовника? Вопросы, вопросы...

— Да, кстати, Рошфор, вы ведь скоро увидите его преосвященство, не так ли?

— Конечно же увижу! Я обязан немедленно доставить ему эти подвески!

— Так вот, когда вы передадите подвески, задайте его преосвященству один вопрос.

— Слушаю вас внимательно...

— Коль Бэкингем сильно мешает всем, не пора ли устранить эту помеху раз и навсегда?

— Передам, — ответил Рошфор, откланялся и уехал.

Заметка на полях " Мои предположения сбылись полностью, но это я узнала позже и совершенно случайно. У Анны Австрийской теперь 14 алмазных подвесок. Можно было бы сразу заказать ювелиру вторую дюжину, обошлось бы дешевле и быстрее".

Трагедия, едва не погубившая окончательно мою жизнь и карьеру Хозяйки Двора Королевы, произошла накануне годовщины свадьбы королевы Генриетты-Марии, днем 12 июня 1626 года. В королевских дворцах всегда толчется множество народа, самого разного — дамы и кавалеры, придворные и случайно попавшие, просители, поставщики, прислуга, охрана, семьи многих из тех кто, как и я, постоянно живет во дворце, и прочие, прочие, прочие. Толчея людская одинакова в королевских дворцах и в Париже и в Лондоне. В Париже разве что во дворце Ришелье народу поменьше и гвардейцы никого из посетителей не оставляют без надзора, и тем более никто не смеет в этом дворце самостоятельно ходить где вздумается.

Эта девушка, лет примерно двадцати, одетая достаточно дорого, как дворянка, сказала Йоменской Страже на входе в Уайтхолл, что ищет место фрейлины или камеристки, и эти болваны, вместо того чтобы проводить незнакомку ко мне, рассказали ей как пройти в покои Ее Величества! Йоменская Стража в крыле королевы проявила еще большую беспечность, они настолько привыкли, что возле королевы, в ее покоях всегда много дам и девиц, и потому не обратили на незнакомку абсолютно никакого внимания! Еще одна девица? Подумаешь, эка невидаль?! И никем не остановленная, незнакомка вошла в гостиную королевы. К счастью для Ее Величества, королеву она никогда не видела, и потому не признала королеву в юной шестнадцатилетней девушке, занятой вышиванием. Незнакомка, имя которой так и осталось неизвестным, приняла за королеву фрейлину Сандру Джонсон, высокую и красивую девушку постарше, лет двадцати от роду, отдававшей в этот момент какое-то приказание камеристкам. С криком "Умри, французская волчица!" незнакомка выхватила из-за корсажа кинжал и бросилась на Сандру. До того, как другая фрейлина, рыжая шотландка Маргарет МакЛеод, схватила незнакомку и, опрокинув на ковер, прижала ее к полу своим телом не давая двигаться, та успела ударить Сандру по щеке кинжалом. Не смертельно, но увы, у бедной девочки на всю жизнь лицо теперь останется обезображенным ужасным шрамом.

Еще две фрейлины и камеристка помогли Маргарет держать незнакомку, но визга и криков при этом было излишне много. На шум прибежала стража, стоявшая буквально за дверью, и не придумала ничего лучше, чем пустить в ход свои шпаги, не разобравшись. Они сдуру ранили Маргарет и камеристку Джоанну, по счастью легко, пропороли платья еще двум девушкам, и едва не зацепили Ее Величество, потому как излишне активно махали своими железяками! Черти бы их побрали этих дуроломов! Незнакомка мертва и некого теперь допросить — и уже не узнать кто она такая, и главное — кто ее надоумил?

В таких делах ответы на классические вопросы Qui prodest? Qui bono? — самые главные. Кому выгодна смерть королевы и тем более, сейчас? Печально это сознавать, но наибольшую выгоду получает именно Вильерс — Чарльз становится вдовцом и вновь вернется к нему, не разрываясь между любовником и супругой? А приданое Генриетты-Марии? Оно ведь уже потрачено, и потрачено в основном на флот, которым командует опять-таки Вильерс. Вдовый король может снова жениться и с новой женой получить новое приданое, не так ли?

Страшно думать обо всем этом. Страшно, но приходится. Ибо если не я, то кто?

Вопросы, вопросы, вопросы....

Которые уже некому задать.

Но может стража хоть что-то скажет?

"Cui prodest scelus, is fecit" — "Кому преступление выгодно, тот его и совершил".

Вести по дворцу разносятся быстро, мне одна из камеристок доложила об этой первой, но другие девушки не удержали языки за зубами, и вскоре в приемной королевы уже столпилось изрядное количество кавалеров — мужей, братьев и женихов статс-дам, фрейлин и камеристок, готовых отдать свои жизни за королеву. Слава Богу, Ее Величество проявила хладнокровие, и когда я прибежала, поручила мне навести порядок и приказала всем этим мужчинам сегодня выполнять мои приказы как королевские. Королевский врач обработал раны девушек и нашел их неопасными для жизни. Сандру и Джоанну, чьи раны он признал мешающими выполнять их обязанности, отправили в их комнаты отдыхать. Королева изволила оставить подле себя только Маргарет, а остальным приказала удалиться в приемную. Когда мы все вышли в приемную, я приказала мужчинам:

— Без меня, впускать к Ее Величеству только тех, кого Маргарет знает лично! А этих — я указала на йоменов стражи, которые сначала пропустили незнакомку к королеве, а затем убили ее, — Разоружить, связать, не давать общаться и в мои покои под конвоем!

А сама в сопровождении дюжины дворян направилась разыскивать капитана Йоменской Стражи сэра Генри Рича, графа Холланда, а найдя, попросила его найти болванов, несших стражу у ворот и подсказавших незнакомке путь в покои королевы. Найти немедля и привести их ко мне. Вероятно, я просила приказным тоном, так что сэр Генри не стал возражать.

Через четверть часа мой приказ был выполнен, четверо йоменов стражи, безоружные и связанные были приведены под конвоем из дюжины дворян.

— Ну что ж, господа, не буду скрывать, из-за вас королева едва не была убита, если бы не ее храбрые фрейлины. И так, признавайтесь быстро и сами, кто из вас в заговоре с убийцей? У вас есть последний шанс умереть быстро и без мучений на плахе, а коль будете запираться, то вскоре вам придется молить о смерти.

Эти тупые мужланы не восприняли мои слова в серьез! Ну, еще бы, ими командует какая-то женщина! К такому они не привыкли! Они и не подумали отвечать и только скалились. Ну что ж, сами виноваты.

— Принесите большие ножницы, и побыстрее!

— Какие ножницы, ваша милость?

— Такие, какими жеребцов превращают в меринов!

И такие ножницы были вскоре принесены из дворцовой конюшни. Вид этой железяки на йоменов подействовал мгновенно. И слава Богу! Я вовсе не собиралась превращать свои покои в пыточный застенок. Допрашивать их правда пришлось по одному в моей спальне, ну да ладно. При виде такой угрозы покаялись они быстро, сами упав на колени. Как я и предполагала, никакого заговора, только разгильдяйство и глупость в сочетании с излишне бурной деятельностью в неуклюжей попытке исправить сотворенную глупость.

Ну что ж, глупцов под арест, сменить охрану у дверей королевы, и наладить дружеские отношения в капитаном Йоменской Стражи, мне это может пригодиться в будущем. Я приказала камеристкам накрыть стол — легкий ужин на двоих в одной из гостиных неподалеку от покоев Ее Величества и пригласить туда сера Генри Рича.

— Сэр Генри, я рада видеть вас вновь. Инцидент, который сегодня произошел, заставляет задуматься о том, что безопасность Их Величеств находится не на должном уровне. Поэтому я пригласила вас, дабы мы могли совместно в спокойной дружеской обстановке решить что делать дальше. И предупредить повторения такого в будущем. Располагайтесь поудобнее... Давайте подкрепимся, с Божьей помощью... Хотите вина?

— Благодарю вас, миледи, — граф Холланд вежливо поклонился и сел в предложенное кресло, — Увы, произошло крайне неприятное событие...

— Произошло вовсе не по причине заговора, вовсе нет. Виной всему разгильдяйство и небрежность. Виновные, как по мне заслуживают наказания, но не казни, а ссылки для службы в наши новые колонии в Вест Индии пожизненно. Впрочем, это ваши люди и только вам решать, как их наказать. Если конечно не последуют прямых приказов Их Величеств.

— Да, вы правы, я сам накажу их, но ваша идея о Вест Индии мне понравилась. Но наказание глупцов это уже второстепенный вопрос. Я тоже думаю, как не допустить повторения.

— Придумали уже что-то?

— Да, есть некоторые соображения. Я могу направлять для охраны покоев Ее Величества только отдельных отобранных йоменов, всегда одних и тех же. Эти йомены способны запомнить лица всех дам и девиц в окружении королевы, когда вы их им представите, конечно же, и пропускать к королеве только их.

— Это хорошая мысль, пожалуй, так и следует сделать. Но что делать с многочисленными случайными посетителями, коих всегда много?

— Это я пока не решил...

— Сэр Генри, а что если сделать так, что бы всех посетителей первоначально размещать в кордегардии, отправлять гонца за теми, к кому они якобы пришли, и пропускать посетителей во дворец только в сопровождении? Вот эта девица заявила, что пришла наниматься в камеристки, ее следовало бы под вежливым конвоем проводить ко мне, а не позволять ей самой гулять по дворцу без присмотра. Тем более нельзя рассказывать всем входящим, где находятся покои Их Величеств и как туда пройти. И так же под присмотром выпроваживать всех после завершения их визитов во дворец. В таком случае она бы никогда не увидела королеву. Сегодня все остались живы только по счастливой случайности.

— Да, согласен.... Возможно, для камеристок и фрейлин следует ввести если не форму, как для моих йоменов, то какой-то отличительный знак, который был бы только у них? Чтобы их узнавала вся стража у ворот? Например, брошь, прикалываемую к одежде с вензелем королевы?

— О, это прекрасная идея, сэр Генри. Я поговорю об этом с Ее Величеством.

Мы обсудили еще несколько нюансов проблемы и расстались с сером Генри если и не добрыми друзьями, то как минимум людьми с уважением относящимися друг к другу.

А вот король Чарльз после этого печального события принял странное решение, которое впрочем, давно предвидел Ришелье. Чарльз приказал отправить всех французских дам из свиты королевы домой, во Францию.

Вместо вернувшихся домой французских дам и девиц, фрейлинами и дамами опочивальни (Ladies of the Bedchamber) были назначены жительницы острова, англичанки, шотландки и валлийки. Когда мне представили этих дам, то оказалось что среди них есть как давно и хорошо мне знакомая Люси Хэй, графиня Карлайл, ее подруга Элизабет Уолли, графиня Сент-Олбанс и абсолютно неожиданно для меня среди них оказалась и Кэтрин Вильерс, герцогиня Бэкингем. Услышав эту фамилию, я невольно скривилась, всего на какой-то краткий миг, но она, успев заметить тень, пробежавшую по моему лицу, улыбнулась в ответ. Несколько позже, когда церемонии и формальности были закончены, Кэтрин Вильерс подошла ко мне с просьбой уделить ей несколько минут для приватной беседы.

— Хорошо, давайте пройдем ко мне, — я согласилась.

— Дорогая Шарлотта, позвольте мне вас так называть, мы ведь примерно одного возраста и положения, и я тешу себя надеждой о том, что мы сможем стать даже хорошими подругами.

— Благодарю, ваша светлость, я тоже на это надеюсь.

— Так вот, Шарлотта, я успела заметить вашу недовольную гримасу, когда вы услышали мою фамилию. Я понимаю, к моему, хм... супругу все относятся не очень хорошо. Дело в том что и я сама отношусь к нему ни чуть ни лучше, чем общество.

— Вот как???? — слова Кэтрин меня шокировали, — Но почему????

— Это давно известная всем в обществе скандальная история, и даже без меня найдется много желающих рассказать ее вам. Так что лучше уж я сама расскажу ее вам, тем более что я знаю ее лучше всех и изнутри, так сказать. Итак...

Я в девичестве носила фамилию Мэннерс. Я единственный ребёнок сэра Фрэнсиса Мэннерса, 6-го графа Ратленда, поскольку мои браться умерли в раннем детстве, я стала самой богатой невестой Англии. Так, по крайней мере, мне говорили. Вильерсы, в ту пору мелкопоместные джентри, что жили по соседству, и моя мать была дружна с матерью Джорджа, леди Мери. Его родители бывали у нас в гостях и разговоры о нашем браке шли давно, с моего раннего детства. Но мой отец отказал Вильерсам — мол они нам не ровня, и меня ждет намного более выгодная партия, ежели я не решу выйти замуж по любви. На что я очень надеялась. Эти разговоры на время прекратились, но мать Джорджа, леди Мери не успокоилась. Как то леди Мери пригласила меня к себе в гости и обманом вынудила провести ночь в их доме — за обедом меня опоили какой-то дрянью, от которой сначала расстроился мой бедный желудок, а затем меня охватила слабость и я впала в забытье. Таким образом, об отъезде домой не было и речи. Вот так, вынужденно, я провела ночь в доме Вильерсов. Представляете? Одна незамужняя девица, провела ночь в доме, в котором есть неженатый молодой человек? Это же скандал и позор! — и леди Кэтрин рассмеялась — И хотя утром я проснулась одна и в прекрасном самочувствии, я оказалась опозоренной. Когда я к полудню вернулась в родительский дом, мой отец был вынужден потребовать от Вильерсов что бы Джордж на мне женился, дабы скрыть мой позор. Глупость какая! Какой позор с Джорджем? Вы же знаете о его наклонностях? Именно поэтому вы и скривились, услышав фамилию Бэкингем? Причем сам Джордж, ради которого его мать устроила эту интригу, жениться никак не хотел и согласился на наш брак только несколько недель спустя, 16 мая 1620 года. Наша свадьба была сыграна в августе 1621 года, а перед Рождеством 1622 я родила дочь Мери, а в июле 1625 года я родила сына Френсиса, поэтому я пропустила венчание Их Величеств. И для общества мы идеальная и счастливая супружеская пара, — тут Кэтрин горько вздохнула.

Так что я вовсе не заодно с моим номинальным супругом, и я всецело поддержу вас. Хотя, из-за того что мой младший сын часто болеет, я вынуждена уделять ему много времени и не смогу часто нести службу подле Ее Величества.

— Мдааа.... Кэтрин, я ведь могу вас так называть, коль мы подруги?

— Да, Шарлотта, конечно же.

— Я сочувствую вам, Кэтрин, Но... у вас двое детей, а кто же их отец?

— Конечно же, это мой любимый, а вовсе не постылый Джордж! И я молю Господа, чтобы мы смогли бы быть вместе не скрываясь хоть когда-нибудь! Но имени его я никому никогда не скажу! Еще один скандал мне не нужен!

— Да, я понимаю, понимаю. Но позвольте последний вопрос?

— Спрашивайте и закончим на этом разговор.

— Почему ваш возлюбленный не женился на вас сразу после того скандала?

— Мы хотели этого и молили наших родителей позволить нам поженится. Но нам не позволили, увы, мы не смогли пойти против воли родителей, и главное против воли тогдашнего короля Джеймса. Король моим приданным вознаградил Джорджа, которого открыто называл "моя жена", а браком нашим создал ему репутацию нормального мужчины, а не содомита.

Через месяц после того покушения на королеву, ко мне пришла выздоровевшая и похорошевшая, несмотря на шрам, уродующий ее лицо, Сандра Джонсон. И пришла она не одна, а в сопровождении дворянина лет тридцати, красивого и сильного, одного из тех дворян, что в день покушения прибыли на помощь. Мне бы очень хотелось, что бы мой Оливье, в таком же возрасте выглядел столь же привлекательно и импозантно как этот шевалье. Ведь когда мы обвенчались, мы были совсем молоды — Оливье едва исполнилось 19 лет...

— Разрешите представиться, миледи Шарлотта! — этот шевалье обратился ко мне, с учтивым поклоном, — Меня зовут Джеймс, Джеймс Винтер, барон Шеффилд.

— И чем я могу вам помочь, милорд? — все еще не понимая, чего от меня хочет эта пара.

— Дело в том, что мы с Сандрой очень любим друг друга и хотели бы поженится...

— Простите, не понимаю, я тут причем? Я никак не могу запретить вам это...

— Я хочу жениться на Сандре, но я не могу это сделать, — снова начал говорить лорд Винтер.

— Но почему??? Неужели из-за того, что ее лицо пострадало???

— Ну что вы, миледи! Я люблю Сандру, и я готов жениться на ней хоть сейчас, не смотря на ее рану. "В горе и в радости, в здравии и в болезни, пока смерть не разлучит нас" — так я поклялся Сандре уже давно и я готов немедленно выполнить свою клятву.

— Это я сказала Джеймсу что наш брак невозможен, — сказала Сандра, молчавшая до сих пор.

— Я ничего не понимаю. Так, друзья мои, присаживайтесь и рассказывайте все по порядку и сначала.

— Миледи, каюсь, что не сказала с самого начала. Я не могу выйти замуж за Джеймса, потому что я уже замужем!

— Так, немного понятнее, но не совсем. Рассказывайте подробнее, — ответила я Сандре. А про себя твердо решила поговорить с Элизабет де Вер, графиней Дерби, которая и рекомендовала мне Сандру как ее давнюю знакомую, и уговорила меня принять ее на службу. И леди Элизабет не упоминала, что Сандра замужем.

Да, забыла, я уже говорила, что с Элизабет де Вер, пожилой дамой, много лет исполнявшей для королевы Анны Датской, матери короля Чарльза, обязанности Хозяйки Двора Ее Величества, нас познакомили в первый же день, как только двор Генриетты-Марии прибыл в Англию? И именно леди Элизабет оказала мне неоценимую помощь в обустройстве двора молодой королевы, порученного мне. Вот и доверяй людям во всем. Но я отвлеклась.

— Миледи, моя история достаточно проста. Мой отец умер, когда я была еще ребенком, и оставил нам с матерью одни долги. Моя мать, вела хозяйство, как умела, а умела она не очень, так что мы не разбогатели. Когда невесть откуда приехавший, поселившийся по соседству и казавшийся богатым, Реджинальд Бекхем, сделал мне предложение, мать уговорила меня выйти за него замуж, дабы поправить наши дела. Я согласилась, но лучше бы я этого не сделала! В день свадьбы он ужасно быстро напился и в брачную ночь уснул. Я проплакала от досады и разочарования всю ночь, и под утро тоже уснула, а когда проснулась, уже вечером, то ни супруга, ни моих драгоценностей, ни денег, и вообще ничего ценного в доме не осталось, а моего муженька и след простыл. Более того, оказалось, что соседнее поместье, в котором он жил, он вовсе не купил, как об этом все говорили, а только арендовал, всего на три месяца! Моя мать не вынесла такого позора, и умерла от горя. Я погоревала в одиночестве и бедности, продала остатки родительского наследства и переехала в Лондон. Благодаря давнему знакомству с графиней Дерби, я получила должность камеристки, а в прошлом году графиня Дерби рекомендовала меня вам, и вы приняли меня уже фрейлиной при молодой королеве. И с тех пор я не имела никаких вестей о своем муже...

— Теперь понимаю. Брак не был консумирован, надо полагать? И сколько времени прошло с тех пор? Наверное, уже можно объявить ваш брак не состоявшимся, потому не действительным или вашего мужа мертвым?

— С тех пор прошло уже два года, но наши английские законы требуют ждать семь лет, прежде чем объявить пропавшего человека мертвым.

— Ну так и ждите!

— Дело в том, что мы не можем ждать, — в разговор вновь вернулся сэр Джеймс.

— Ах вот оно что! Не можете ждать? Сандра беременна?! Сандра, если вы молчали о своем неудачном браке два года, то какого черта вы сейчас о нем проговорились? Молчали бы и дальше и были бы счастливы!

— Мы хотели быть честными друг с другом! — ответила эта влюбленная пара в один голос.

— Ну так молчите и дальше, и живите вместе в любви и счастье! Когда Сандра родит, вы просто признаете этого ребенка своим! Так многие поступают, а когда пройдет семилетний срок, то обвенчаетесь!

— Так нельзя! — ответил сэр Джеймс.

— Но почему??? Так делают даже короли! — я все еще не могла понять.

— Потому что мой сын и наследник должен родиться в законном браке! Возможно, этот Реджинальд никогда больше не объявится, но мы уже многим об этом рассказали, — ответил сэр Джеймс.

— Послушайте, сэр Джеймс, у вас еще есть время, найдите этого негодяя, этого Реждинальда, как там его, Бекхема, и убейте его на дуэли. Неужели для вас это невыполнимо?

— Я пытался его найти, но никто не слышал о таком дворянине, никто не видел его. Может он сменил имя и внешность, может убит, может уплыл в колонии, а может на континент. Я не отыскал его следов.

— Понимаю, понимаю, увы, так бывает, и люди пропадают бесследно. Но я ничем не могу вам помочь. Разве что мы все вместе попробуем попросить Ее Величество чтобы она уговорила супруга выдать вам документ аннулирующий брак Сандры. Это в его власти. Думаю, мы сможем сделать это сегодня, после ужина. Тем более что для вас, Сандра, начинается время вашей службы. Но лучше бы вы молчали. Понимаю, у супругов не должно быть тайн, но всем остальным то зачем рассказывать все? Ладно уж, коль вы проболтались...

Сказано — сделано. Мы поговорили с Ее Величеством, и та обещала помочь и поговорить с супругом.

Прошла неделя, и вечером, когда я как обычно занималась корреспонденцией, дабы утром доложить Ее Величеству то, что заслуживает ее внимания, одна из камеристок пришла и сказала:

— Ваша милость, леди Шарлотта, Ее Величество срочно требует вас к себе!

Пришлось подчиниться и отложить переписку.

Одновременно со мной, в приемную королевы Генриетты-Марии вошли Сандра и сэр Джеймс. Как только мы вошли, дежурная камеристка, провела нас в будуар королевы. Я нашла эту юную девочку необычно грустно и задумчивой.

— И так, я позвала вас, чтобы сообщить хорошую новость, — несколько задумчиво сказала королева.

— Его величество издал указ о том, что мой муж умер? — радостно воскликнула Сандра.

— Нет, я не смогла убедить супруга сделать это. У нас сейчас очень непростой период в отношениях. Он давно не посещал меня...

— Так в чем же эта хорошая новость заключается? — спросили уже мы с сэром Джеймсом.

— В том, что я придумала как решить вашу проблему, сэр Джеймс.

— И как же??? — все еще ничего не понимая, спросила я, опять в один голос с сэром Джеймсом.

— Мы разыграем спектакль, который и решит эту проблему... — мечтательно сказала королева, — Я все продумала...

— Спектакль? А я тут причем??? — удивилась я.

— А вам, леди Шарлотта, в этом спектакле отводится главная роль! Вы будете играть роль жены сэра Джеймса!

— Что???? Как????

— Очень просто! Я все уже продумала. Леди Сандра, покинет Уайтхолл и скроется. Поскольку она еще не оправилась после ранения, то получит бессрочный отпуск и поедет восстанавливать свои физические и духовные силы на воды, в Бат. Или еще куда, на ее усмотрение. А вы выйдете замуж за сэра Джеймса, и будете играть роль его верной супруги. Со временем вы будете появляться на людях с подушками под платьем, а за пару месяцев до срока тоже покинете дворец и отправитесь в поместье сэра Джеймса, где в положенный срок родите вашего первенца, и вскоре после этого вернетесь ко мне на службу. Ребенка родит естественно Сандра, но всем будет объявлено что он ваш.

— А Сандра? Что с ней? — недоуменно спросил сэр Джеймс.

— Надеюсь, что с Сандрой все будет хорошо, и вы сделаете ее счастливой, как вы обещаете, сэр Джеймс! — нетерпеливо ответила королева.

— И все же, Ваше Величество, я тоже не понимаю....

— Леди Сандра, вы сразу отправитесь в поместье Винтер и будете жить там как камеристка леди Винтер, матери сера Джеймса. Там тихо, уютно, посторонних нет, вы спокойно выносите и родите вашего малыша. А когда это произойдет, вашего ребенка передадут леди Шарлотте и объявят молодым лордом Винтером. А всем остальным скажут, что ваш малыш родился мертвым. Затем леди Шарлотта вернется сюда, а вы останетесь в поместье Виндзор с мужем и ребенком.

— Я понимаю вашу идею, Ваше Величество! Но обязана сказать что этот брак может быть оспорен, и причем немедленно, в отличие от второго брака леди Сандры, когда скандал может возникнуть только в случае возвращения ее первого мужа, что крайне маловероятно. Я-то ведь тоже замужем, просто мой супруг и ребенок остались во Франции! И сей факт многим известен!

— Во Франции? Какие пустяки!!! — нетерпеливо ответила королева, — Вы прекрасно знаете, что даже мой брак, заключенный во Франции, здесь, в Англии не имеет силы и не был признан. С точки зрения английской церкви, вы, леди Шарлотта — незамужняя девица и вполне можете выйти замуж! Все, я так решила и так будет!

— Я понимаю ваш план, Ваше Величество, но хочу уточнить. А если первый ребенок Сандры будет девочка, мне что играть эту роль еще несколько лет? Они ведь собираются жить вместе долго и счастливо, а мне что всю жизнь играть эту опасную роль???

— О нет, я думаю, года будет достаточно. Вы вернетесь сюда, они останутся в поместье. Никого не удивит, если супруг, после отъезда жены сошелся с камеристкой. А через пять лет, когда ее супруга можно будет объявить умершим, они обвенчаются.

— А я? Что будет со мной???

— Вы спокойно вернетесь во Францию! А здесь будет объявлено, что вы утонули во время бури, во время плавания на материк!

— Значит, я не смогу вновь посетить свои поместья в Англии???

— Да, получается так... — задумчиво ответила королева, — Но ими и так много лет командует ваш управляющий? Значит, он и теперь справится, это пустяк. Главное вы поможете Сандре и ее ребенку!

— В первую очередь я должна заботиться о своем ребенке! Конечно же, после заботы о вас, Ваше Величество! Я должна подумать..., мне требуется немедленный отпуск на две недели. Я побываю в своих поместьях, и мои юристы подготовят tabulae nuptiales — брачный контракт. Если коротко, мои условия таковы: я не претендую на собственность сэра Джеймса, а сэр Джеймс и его дети, никогда не будут претендовать на мою собственность, и здесь в Англии, и во Франции. В случае моей смерти все мое имущество унаследует моя дочь!

— Да, это справедливо, я согласна, делайте так, даю вам десять дней на устройство ваших дел, леди Шарлотта! А вы, сэр Джеймс, готовьте свадьбу!

— Да, кстати, Анна, — Ее Величество сказала по-французски, — Я что-то не припомню, чтобы вы хоть когда-то упоминали о супруге... Вы когда последний раз видели его? Или получали от него известия?

— В июне 1619 года, Ваше Величество, — я ответила так же по-французски.

— Вот как? В девятнадцатом году? Но сегодня уже двадцать шестой! Прошло семь лет, которые требуются по закону. Так что вы теперь совершенно спокойно можете снова выходить замуж где угодно.

— Только если Вашему Величеству будет угодно соизволить выдать мне соответствующую бумагу.

— Не вижу проблемы, поскольку это касается французских дел! Посоветуйтесь с "крючкотворами" и подготовьте такой документ, и я подпишу сию бумагу как Дочь Франции....

— Слушаюсь, Ваше Величество. Но все же мне требуется две недели, Ваше Величество! Две недели! Мне надо плыть за Канал, а море не предсказуемо.

— Хорошо, две недели! А вы все делаете так, как я сказала! Это мой приказ! — окончательно решила королева.

Я была вынуждена подчинится, но видит Бог, в этот момент я была готова убить их всех! И королеву, придумавшую этот странный спектакль, и дуру Сандру, чей длинный язык стал причиной моих новых бед, и сэра Джеймса тоже! Но я понимала, что хоть легко справлюсь с этим — револьвер всегда со мной! — но тогда живой я из Уайтхолла не выйду! И я подавила свой гнев и приняла свою судьбу.

От королевы я вышла в расстроенных чувствах, и направилась к себе, продолжить работу с корреспонденцией королевы, которую с меня никто не снял. Мой убитый горем вид поразил случайно встреченную в коридорах дворца леди Кэтрин Вильерс.

— Что с тобой, Шарлотта? На тебе лица нет! Что случилось???

— Если коротко, то меня выдают замуж. Второй раз! Идем, ко мне, я расскажу.

И я рассказала Кэтрин о решении королевы. Ее реакция меня удивила:

— Шарлотта, дорогуша, все это конечно очень неприятно, я понимаю, я сама была в точно такой же ситуации, или даже еще хуже... Нас всех выдают замуж, не спрашивая о наших желаниях. А в твоем случае виной всему мой "любимый" супруг, это он настраивает короля против жены, в результате малышка Генриетта несчастлива и не может терпеть рядом с собой счастливых людей. А ты просто сияла от счастья!

— Я???? Сияла от счастья??? Я просто вcегда придерживаюсь правила "Keep smiling!" и не выставляю на показ свои горести.

— Ну да! Ты всегда выглядишь свободной и счастливой женщиной. Вот королева, которая и сама не свободна и вовсе не счастлива, и создала проблему и тебе! Но посмотри на это с другой стороны, теперь, когда ты станешь замужней дамой, ты сможешь принимать своего возлюбленного уже не опасаясь забеременеть. Беременность для замужней женщины — самая обычная вещь, не так ли?

— Но у меня только один возлюбленный! Это мой муж!

— Какие пустяки! Ты говорила, что твой муж во Франции?! А в Англии он тебе никто! Так что можешь пользоваться моментом!

Эта несколько эксцентричная мысль меня немного успокоила и развеселила, и я смогла спокойно обдумать свои дальнейшие планы. Но я никогда не следовала совету Кэтрин.

Я побывала в Нормандии, где с помощью моего самого старого и проверенного управляющего составила завещание и брачный контракт, заверив оба документа у королевских нотариусов и прокуроров. Вернувшись в Англию, я дала брачный контракт сэру Джеймсу, и он подписал его, ни слова не говоря, и тоже заверил этот брачный контракт уже у английских судей. Ну а дальше все было так, как говорила королева, мы играли наши роли, а юная режиссер получала громадное удовольствие от своей придумки. Свадьба, подушки под платьем, мнимые обмороки, и наконец, отъезд в поместье Винтер. В январе 1627 года Сандра родила мальчика, получившего при крещении имя Джон Френсис Винтер, и в марте я вернулась ко двору. Все шло хорошо, никто ничего не заподозрил. Служба Хозяйки Двора Королевы шла своим чередом, пока 7 мая 1627 года в Уайтхолл не прискакал Рональд, один из доверенных слуг лорда Винтера.

— Миледи, — Рональд упал на колени передо мной, — Прошу милосердия вашей милости за плохие новости, которые я привез.

— Встань с колен, Рональд, сядь в кресло, и выпей — я налила ему стакан эля, — Переведи дух, и спокойно расскажи что случилось.

— Ваш супруг, лорд Винтер, его мать, старая леди Винтер и ее камеристка леди Сандра умерли, два дня тому.

— А мой сын???? — вскричала я.

— Ваш сын жив! Он у кормилицы, которую лорд Винтер вместе с несколькими слугами отправил в поместье леди Сандры, которое он выкупил с месяц тому.

— Кто еще знает, где они?

— Кроме меня, пожалуй, только наш старый дворецкий.

— Понятно, старик Джон никому и ничего не расскажет даже под пытками. А кучер или конюх?

— Кучеру было приказано оставаться с кормилицей и он в том поместье, а конюхи в Винтер-холле не знали, куда они направляются.

— Понятно... Кто-то из слуг умер тоже? Или пропал?

— Никто из слуг не умер, но пропали супруги, лакей Грегор и его жена, повариха Джейн, вы должны их помнить.

— Так, так. Хорошо.... Пока отдыхай, завтра с утра мы возвращаемся в поместье, — О тебе позаботятся!

И поручив Рональда заботам камеристок, я отправилась к капитану Йоменской Стражи сэру Генри. По счастью он пребывал у себя и тоже занимался бумагами.

— Добрый вечер, леди Шарлотта! Я всегда рад вас видеть, но вы чем-то встревожены. Что случилось?

— Да сэр Генри, случилось несчастье, но не здесь. И мне нужна ваша помощь.

Я кратко рассказала что произошло в Винтер-холле.

— Хорошо, леди Шарлотта, я предоставлю вам шестерых своих людей, дабы вы могли провести расследование этой в высшей степени загадочной смерти. Вы когда планируете выезжать?

— Завтра, в шесть утра!

— Отлично, мои люди верхом и карета для вас будут готовы к этому времени.

Увы, как мы не торопились, мы опоздали. Когда я прибыла в поместье Винтер, в нем уже распоряжался какой-то нахальный молодой человек лет 23-25 отроду.

— Мадам, вы кто такая? И что вы делаете в моем доме?

— Что??? Господа йомены, немедля арестуйте этого самозванца.

Мой приказ был выполнен без колебаний.

— Да как вы смеете!! — начал он возмущаться, — Я лорд Винтер!

— Вы никто! Потому что лорд Винтер — мой сын!

— Что??? А вы кто такая, мадам???

— Я Леди Шарлотта Винтер, законная супруга лорда Джеймса Винтера, урожденная Шарлота Баксон, Хозяйка Двора Ее Величества королевы Генриетты-Марии! И новый лорд Винтер — мой сын, родившийся в январе сего года!

— Мы подтверждаем это, — добавили Йомены Стражи.

— Боже, а кто же тогда умер???

— Да вы кто такой, что бы перед вами отчитываться?

— Я Джеральд Винтер, младший брат Джеймса. Я вернулся сюда, как только меня настигла весть о смерти матери, брата и его жены.... Но я рад, что хотя бы вы живы!

Понятно, старая как мир история Каина и Авеля! И я второй раз в нее попадаю! Но доказать я ничего не могу, Йомены Стражи нашли пропавших слуг уже мертвыми — кто-то их хладнокровно зарезал, заметая следы.

Я долго слушала витиеватые соболезнования моего, так сказать, деверя, но, в конце концов, мне это надоело, и я отдала команду:

— Джентльмены, выставьте этого непрошенного гостя за ворота!

Когда приказ был выполнен, Рональд сказал:

— Вы правильно поступили ваша милость, Джеральда выгнал за мотовство еще его отец. Вы же знаете законы и традиции: старший сын наследует землю и титул, второй идет служить королю, третий сын идет служить церкви, младшие братья получают при этом приличные деньги на обзаведения. Поскольку третий брат умер еще в детстве, то Джеральд получил деньги дважды, и дважды их промотал, и старый лорд его выгнал. Но Джеральд явился вновь, это было за пару лет до вашей свадьбы, и ваш супруг, поскольку старик отец к тому времени уже умер, снова дал своему младшему брату приличную сумму и пристроил на королевскую службу. Но и это не помогло, повеса и игрок вновь промотал все ....

Похоронив формальных и супруга со свекровью, и возлюбленную несчастную Сандру, побывала у нотариуса и шерифа, дабы оформить все по закону. А отдав слугам все необходимые приказы, я узнала у старого дворецкого, где находится новое поместье, я направилась туда, дабы убедиться, что с малышом все в порядке, и он с кормилицей ни в чем не нуждается. Надо будет потом ему воспитателя найти и гувернера... Да, он не мой родной сын, но я чувствую свою ответственность за него, и не моя вина что он стал сиротой. И я терялась в догадках — почему сэр Джеймс так поступил со своим сыном? Что-то подозревал и решил его обезопасить?

Когда вернулась в Лондон, я рассказала все королеве, не раскрывая впрочем никому, места, где живет юный лорд Джон Винтер. Я, конечно же теперь стала богатой вдовой и потому выгодной невестой — и должность при дворе у меня предмет мечтаний для многих, и до совершеннолетия лорда Джона, я вольна распоряжаться доходами от поместья, я не могу только продать его — но все это не радовало, и черная меланхолия овладела мной.

Философы, утверждающие: решение старой проблемы это только новая проблема, в очередной раз оказались правы...

Ее Величество Генриетта-Мария, видя мое состояние, предоставила мне отпуск до осени, дабы я смогла повидать дочь и избавиться от съедающей меня тоски. Винтеры были мне чужими, но их смерть ранила мне душу.

А через неделю я уже была в Париже и сообщила кардиналу Ришелье важные новости английской политики, особенно в той ее части, которая касается поддержки Англией бунтующей Ла Рошели.

— Итак, Ваше преосвященство, чтобы понять происходящее в английской политике начать придется еще со времен Джеймса I, с 1621 года. Почему отсюда? Да потому, что до этого парламент собирался только в далеком 1614 году. В 1618 году началась война в германских землях, и Джеймсу нужно было одобрение парламента (и финансирование), дабы в эту войну вступить на стороне протестантов. Надо сказать, что Джеймсом была проделана довольно большая подготовительная работа — он заключил соглашение с нашим королем Луи XIII, на что он согласился на союз в обмен на брачный договор принца Чарльза и Генриетты-Марии, а так же нанял на службу знаменитого протестантского генерала Эрнста фон Мансфельда.

Но, как оказалось позже, Луи и Джеймс расходились в сфере применения Мансфельда. Джеймс горел идеей отвоевать Пфальц для своего зятя Фридриха V Пфальцского, Луи же видел главной задачей Мансфельда действия в Голландии, в частности — помощь осажденной Бреде.

В результате два короля рассорились, и Джеймс запретил Мансфельду участвовать в военных действиях во Фландрии, Луи отозвал разрешение на высадку английских войск во Франции, которые должны были пополнить армию Мансфельда, и в конце января 1625 года армия новобранцев Мансфельда была выставлена без припасов в Соединенных Провинциях, где она зачахла и вымерла от болезней и голода, ничего не добившись.

Проблема была в том, что Джеймс под эти цели смог выпросить у парламента (и получил) 420 тысяч фунтов. Но, как мы видим, дело закончилось пшиком.

В марте Джеймс I умер, и на трон взошел тот самый принц Чарльз, который стал королем Чарльзом I. Чарльз был также одержим вступлением в войну против католиков, он и Бэкингем очень хотели организовать совместную военную и военно-морскую экспедицию против материковой части Испании. Поэтому Чарльз и Бэкингем побежали в парламент за деньгами, но произошел казус — ни король, ни герцог упорно не говорили суммы, какой им нужно. Парламент, устав от их соловьиных трелей, вызвал на слушание двух человек — секретаря Морского Совета и Главного Казначея флота. Казначей флота, Джон Кокс, был в курсе планов короля и фаворита и озвучил сумму в 489 тысяч фунтов. Секретарь Морского Совета был не в курсе, и назвал сумму в 85 тысяч фунтов. Депутаты были шокированы, ибо разброс между 85 тысячами и 489 тысячами фунтов — ну очень уж большой, сразу же короля попросили отчитаться об уже выделенных Джеймсу 420 тысячах, а так же отозвали свои ранние решения о выделении королю 280 тысяч фунтов, а Чарльзу на текущие расходы выделяется 25 тысяч, которые еще должны только собрать!!!

И тут.... в Лондон приезжает Генриетта-Мария. Когда новая королева прибыла в Лондон, и парламентариям показалось, что Чарльз решил пойти на значительные уступки английским католикам в рамках французского брачного договора. Поэтому вопрос о деньгах теперь прокатывался на всех заседаниях.

Узнав, что Палата Общин предложила королю всего 25 тысяч, Бэкингем попытался возобновить дебаты о субсидиях 8 июля. К этому времени, однако, многие члены парламента бежали из столицы, которая была охвачена одной из самых страшных вспышек чумы XVII века. Далекие от того, чтобы приветствовать вмешательство герцога, некоторые из тех членов, которые остались, рассматривали призыв Бэкингема о дополнительных деньгах не более чем циничную уловку использовать возможность решить вопрос о деньгах в, так сказать, "малом круге". Поскольку было ясно, что сейчас парламентарии денег не дадут, Чарльз отложил заседание на три недели. Через три недели новый виток обсуждений по финансированию привел только к нападкам на Бэкингема и упреков в том, что герцог узурпировал власть в королевстве. Ему вспомнили и неэффективное управление, и нападения берберийских пиратов, и воровство из королевской казны.

Когда Чарльз отмахнулся от этих нападок на фаворита и потребовал, чтобы Палата вместо этого обратила внимание на неотложный вопрос финансирования, Палата Общин ответила, что сделает это когда-нибудь "в удобное время", после чего парламент был немедленно распущен.

Но тут король получил приданное Генриетты-Марии (120 тысяч фунтов), и это позволило ему профинансировать рейд на Кадис, который закончился полным афронтом англичан. Более того, английский флот, которым руководил Бэкингем, по соглашению с вами, Ваше преосвященство в 1625 году уничтожил флот гугенотов из Ла-Рошели, то есть протестанты-англичане помогли нам уничтожить флот протестантов-французов.

В феврале 1626 года, когда открылась очередная сессия парламента, как вы думаете, что ответили депутаты на просьбы короля о деньгах? Парламент же и поднял вопрос о привлечении Бэкингема к ответственности за провал Кадисской экспедиции и действия против единоверцев.

Чарльз конечно мог бы немедленно распустить парламент, как он это сделал в августе 1625 года, но теперь ему так отчаянно не хватало денег, ибо он грезил идеями организовать вторую экспедицию против Испании, а это было бы невозможно без парламентского финансирования.

Поэтому он был вынужден сохранить парламент, который жаждал импичмента Бэкингему. Формальные обвинения были предъявлены герцогу 8 и 10 мая и сопровождались просьбой немедленно посадить его в тюрьму. Однако сильная поддержка Бэкингема была в Палате Лордов, которые не желали предпринимать такие решительные действия, пока не выслушают герцога в его защиту.

8 июня Бэкингем подробно опроверг все выдвинутые против него обвинения, а на следующий день Чарльз, вовсе не настаивая на том, чтобы лорды приступили к судебному разбирательству, предупредил нижнюю палату, что, если она сейчас не обратит свое внимание на снабжение, он будет вынужден "принять другие резолюции". В ответ Общины заявили, что вести разговор о субсидиях они будут только после того, как Бэкингем сядет в тюрьму.

После роспуска парламента 1626 года Чарльз и Бэкингем изо всех сил пытались найти деньги, чтобы заплатить за продолжающуюся войну с Испанией. Действительно, когда в октябре 1626 года к берегам Испании был отправлен второй флот под командованием лорда Уиллоуби, он был настолько плохо оснащен, что многие суда пришлось оставить, а те, что отплыли, были вынуждены вернуться домой из-за того, что текли как решето, и припасов на них не было от слова "совсем". Однако вскоре потребность в деньгах стала очень острой, поскольку в сентябре до Англии дошли новости о том, что дядя Чарльза, датский король Кристиан IV, потерпел поражение от имперских войск при Люттере, тем самым убрав даже видимость перспективы возврата Пфальца Фридриху. Чарльз был полон решимости помочь поддержать военные усилия Дании, но идея созыва еще одного парламента была ему теперь настолько неприятна — однажды, когда парламент был упомянут, как сообщается, он сказал своему Совету, что "он просто ненавидит это имя". Вместо созыва парламента Чарльз решил начать среди парламентариев принудительный заем.

Как мне удалось узнать, с чисто финансовой точки зрения принудительный заем 1626-1627 гг. был действительно удачным, принеся короне более 243 000 фунтов стерлингов, что было намного больше, чем парламент дал в 1625 году, и был готов дать в 1626 году в обмен на импичмент Бэкингема. Однако он был крайне непопулярен, поскольку нарушал принцип, согласно которому все налогообложение должно производиться с согласия субъекта, представленного в парламенте.

Во многих графствах видные представители дворянства — некоторые из них были опытными членами парламента — просто отказывались давать деньги или помогать в получении займа, в результате чего некоторые из них были заключены в тюрьму. Когда пятеро из них попытались возбудить уголовное дело , подав в суд иски согласно Хабеас Корпус Акт, судьи отказались выносить приговор, но вместо этого упекли истцов тюрьму, сообщив, что они арестованы по приказу короля.

Ну а в сентябре 1626 года три французских корабля, подозреваемых в перевозке запрещенных товаров из Испании, были арестованы английскими военными кораблями, что вызвало ряд ответных действий, приведших к захвату всего английского винного флота в Бордо, как вы знаете. В результате Чарльз и Бэкингем вместо войны с Испанией стали готовиться к войне уже с нами. Денег, полученных от принудительного займа и продажи французских призов, хватило, чтобы английский экспедиционный корпус под командованием отправился в Ла Рошель. Однако, несмотря на успешную высадку на близлежащем острове Иль-де-Ре, силы англичан были отброшены в октябре, оставив Ла Рошель в осаде.

После отступления из Ре Чарльз и Бэкингем были полны решимости организовать новую экспедицию, чтобы освободить Ла Рошель, но на это где взять деньги? Обсудив все возможные варианты с Советом, Чарльз наконец согласился созвать еще один парламент. Более того, в качестве жеста доброй воли и в надежде снять часть ожидаемой критики, Чарльз приказал освободить тех, кто был заключен в тюрьму за отказ внести свой вклад в принудительный заем.

Но из разных достоверных источников мне стало известно — идею Чарльза и Бэкингема, о войне с Францией большинство парламента, причем в обоих палатах, не поддерживает. Оппозиция Бэкингему очень мощная и усиливается день от дня. Так что даже если какой-то флот англичане и соберут, то в Ла Рошель он не придет. Бэкингем обречен, можно считать что он уже мертв. И если он еще ходит по земле, а не лежит в ней, то только потому, что лорды еще не договорились о том, что каждый из них получит в результате устранения Бэкингема. Мы можем разве что ускорить процесс.

Вот так, Ваше преосвященство, обстояли дела в Англии, неделю тому назад, когда я покинула Лондон.

— Если английский флот не придет на помощь Ла Рошели этим летом, то это очень хорошие новости. Но надо быть в этом абсолютно уверенными, так что вам придется вернуться в Лондон. Вернуться вполне официально, вы повезете Их Величествам письма от венценосного брата, естественно с предложением как с честью всем нам окончить эту ненужную войну. Но это позже, пока они там, в Лондоне, не готовы их принять.

— Хорошо, Ваше преосвященство. Только один вопрос — может быть, стоит помочь англичанам решить проблему Бэкингема раз и навсегда, не дожидаясь пока они там договорятся?

— Нет, не стоит ввязываться в их свары. Но смотрите по обстоятельствам, и если у вас не будет другого решения, то почему бы и нет.

Я навестила тебя, моя девочка и неделю погостила у тебя, в монастыре урсулинок. Я была очень удивлена, когда встретила в монастыре Луизу де Монморанси, подругу своего детства, наши кровати стояли рядом в общем дормитории несколько лет. Луиза немного моложе меня, но и она покинула монастырь, поскольку ее семья решила выдать ее замуж. И вот она снова в монастыре, но не гостья, как я, а в облачении послушницы. Вечером, в те два часа когда монашкам и послушницам дозволено разговаривать, Луиза поведала мне свою историю. И история сия не менее печальна, чем моя собственная, хотя не столь запутанная. Семейная жизнь Луизы поначалу складывалась более чем счастливо — брак, заключенный по сговору родителей, перерос в брак по любви, и в положенный срок Луиза родила мальчика. А потом начались беды — муж погиб на этом самом острове Ре, а вскоре умер их маленький сын. И самое плохое — когда Луиза овдовела, ее стал домогаться сосед. В итоге Луизе пришлось убить его, но перед смертью этот мерзавец смог ударить Луизу по спине своей шпагой.

— И вот после всего я решила вернуться сюда. Ну а моя семья, которая не смогла защитить меня, даже несколько обрадовалась этому решению.

— А, понимаю, теперь кто-то из родни становится наследником?

— Нет, вовсе нет. Наоборот, — улыбнулась Луиза впервые за всю нашу долгую беседу. — У меня увеличится приданое!

— Извини, но я тебя не понимаю...

— Так вот... Сейчас я все тебе объясню. Ты же видишь, что наша старая мать-настоятельница, аббатиса Аделаида уже стара и немощна, и не справляется с управлением этим монастырем и его хозяйством. Епископ Амьена, в чью епархию входит наш монастырь — кузен моей матери, и он пообещал, что вскоре меня назначат сюда светской аббатисой (abbesses séculières). Так что мне даже постриг принимать не надо, и если я захочу, то всегда могу вернуться в мир и снова выйти замуж. Единственные "но" — я не могу совершать сакральных действий как монашка, и обязана здесь ходить в этом платье. Впрочем, к этому платью мы с тобой давно привыкли.

— Так это прекрасно! — я обрадовалась вместе с подругой. — Да, кстати, по возвращении в Париж, я могу замолвить за тебя словечко Его преосвященству, дабы ускорить дело.

— Спасибо, но уже все всё решили. Бумаги о моем назначении должны прибыть со дня на день.

— Ну что ж поздравляю! И что ты намерена делать?

— Думаю изменить обучение девочек в школе. Нас готовили к жизни в монастыре, и совсем не готовили к жизни в миру, что едва не стоило мне жизни.

— Да и мне тоже. История моей жизни гораздо запутаннее, чем твоя, но тоже не сладкая. Вот послушай...

И я рассказала Луизе историю свой жизни, без тех подробностей, о которых пишу тебе, моя девочка.

А затем мы обсудили с Луизой чему и как надо учить девочек в монастырской школе, что бы у них было хоть чуть-чуть меньше проблем в жизни, чем у нас.

Нас не учили жизни в миру. Нас очень и очень многому не учили. И, пожалуй, самое страшное — нас не учили мечтать, даже о малом. Я надеюсь, мы хоть что-то исправили и это поможет нашим детям.

Написано на полях, частично по верх текста и другими чернилами :

"По настоящему, больнее всего нас ранит только голос нашей совести".

Буквально на следующий день к вечеру упомянутые бумаги прибыли вместе с самим епископом, Луизу рукоположили в чин светской аббатисы, ну а всем нам пришлось отстоять в соборе все службы, положенные по такому поводу. Для меня это оказалось тяжелым испытанием, поскольку после того, как я покинула монастырь, я даже к воскресной мессе не всегда хожу.

Вернувшись в Париж, я смогла наконец-то полностью уладить все дела с наследством твоей прабабушки, она, конечно, была та еще чертова бабушка! Тщательно изучая завещание, написанное столь витиевато, что его не сразу и поймешь, я осознала кое-что приятное для тебя и твоих сестер (я мечтаю и надеюсь, что когда-либо сестры у тебя появятся!). Так вот, бабушка разделила все имущество на несколько частей, часть оставила мне непосредственно, а три другие части — моим возможным дочерям, то есть тебе и твоим будущим сестрам. Ты, как старшая дочь, получаешь баронство Монфланкен, а твои возможные сестры — другие значительные поместья, хотя и без таких титулов. Так что поздравляю тебя, моя доченька! Ты не просто виконтесса де Ла Фер (этот титул ты потеряешь, выходя замуж), но и баронесса де Монфланкен в своем праве! И этот титул твой и ты уже сама передашь его своей дочери или сыну!

В Париже, на первом же приеме, который я посетила, вернувшись из монастыря, за мной начал увиваться целый выводок молодых людей жаждущих добиться моей благосклонности. Сначала меня это удивило, а подумав, я поняла, в чем дело — я, Хозяйка Двора Ее Величества Генриетты-Марии, одна из самых богатых невест в двух королевствах! Но видит Бог, несмотря на то, что юридических я вдова, даже дважды вдова, я все еще люблю своего Оливье и вовсе не собираюсь замуж! Среди увивающихся за мной молодых людей мое внимание привлекли двое. И вовсе не потому что я влюбилась, вовсе нет. Дело абсолютно в другом.

Первый, это Рене дю Бек-Креспен, маркиз де Вард, который почему-то упорно произносит мою фамилию как "де Бейль", черт возьми. И я решила выяснить, почему он это делает.

А второй — это мальчишка гасконец, встреченный когда-то в Менг-сюр-Луар — я узнала его, но не уверена что он узнал меня. Его упоминали кардинал и Рошфор, упоминали его и трех его друзей мушкетеров. Мальчишку зовут д`Артаньян, а настоящих имен его друзей они не знали, только прозвища, под которыми они записаны в полк мушкетеров — Арамис, Атос и Портос. Ришелье как-то упоминал, что эта четверка и привезла из Лондона те самые злополучные подвески, и потому за ними требуется приглядывать, дабы они не сотворили новых глупостей, за которые могут попасть на виселицу. Но Ришелье очень не хочется казнить таких храбрых шевалье, они еще могут послужить Франции, сделав что-то полезное. Ну что ж, коль один из них сам набивается, что бы я его часто видела, то почему бы и нет?

Я навела справки о Рене, маркизе де Вард. Оказалось все просто — он второй супруг той самой Жаклин де Бейль, графини де Море, которую слухи, все еще циркулирующие при дворе, называют моей матерью. Ну что ж, при случае уточню, так ли он думает, и развею его сомнения. Ну а если он просто решил изменить супруге, то просто дам ему от ворот поворот.

С д`Артаньяном все оказалось намного проще, этот мальчишка не скрывает своего намерения забраться ко мне в постель. Наивный! Но поиграть с ним можно. Я приказала своей камеристке Кэти, (да, я говорила, что еще в Лондоне была вынуждена завести себе камеристку?), а так же детям кухарки и прачки понаблюдать за ним и его друзьями, заплатив им по паре су, и пообещав по целому пистолю за новости.

Ну а пока я решила заняться тем, что некоторые англичане называют "Shopping" — то есть посетить лавки торговцев тканями, мастерские портных, и ювелиров с оружейниками. Таких немало на Королевской Площади, причем за то время что я прожила в Англии, их стало намного больше. За эти два года все дома на площади были полностью достроены, и все лавки под аркадами первых этажей всех домов уже были заняты и вели активную торговлю. В одной из ювелирных лавок я случайно увидела перстень с изумрудом. Тот самый перстень, который мне подарил мой возлюбленный Оливье, и который пропал в тот злополучный день. Рассматриваю этот перстень внимательнее. Да. Это тот самый, не узнать его невозможно! Разве что сбоку на оправе появилась небольшая царапина.

— Мессир, будьте любезны, скажите, откуда у вас этот перстень?

— Этот? — хозяин лавки переспросил, — Аааа..., этот перстень я выкупил три недели тому.

— Вам его продал шевалье, высокий стройный шатен, лет тридцати?

— О нет, мадам. Продававший его был вовсе не шевалье! Он явно простолюдин, лет за сорок, невысокий, толстый, с крайне неприятным лицом. Я бы даже сказал, что он был похож на разбойника.

— Похоже, я ошиблась, но я покупаю этот перстень, а у кого вы его купили мне совершенно безразлично. Кстати, а такие же изумрудные серьги в комплекте с ним были?

— Не знаю, мадам. Может быть когда-то и были, но он мне их не предлагал.

— Жаль, очень жаль, я бы и их тоже купила...

Я купила и этот перстень, и кое-какие украшения для Кэти — надо бы вознаградить девочку.

В оружейной лавке я купила бригандину (brigandine, coat-of-plates) своего размера. Девочка моя, надеюсь ты уже знаешь что это такое? Бригандина эта так же подчеркивает женскую фигуру как обычный корсаж, но защищает от кинжалов и даже пуль. В моих частых путешествиях она может пригодиться, ведь не столь давно мне пришлось применить пистолеты, когда уже почти возле Парижа меня хотели ограбить!

За неделю я собрала из кусочков новостей, доставленных мне разными людьми более-менее целостную картину.

Во первых о гасконце д`Артаньяне. И вот что получилось: служит в гвардейском полку д`Эзессара, квартирует в доме галантерейщика Бонасье (поставщика королевского двора, кстати!), соблазнил и сделал своей любовницей Констанцию, жену хозяина дома, которая оказывается, служит при дворе королевы Анны Австрийской! В прошлом году побывал в Англии, а в настоящее время активно ищет где бы раздобыть денег на экипировку или саму экипировку, поскольку наш добрый король приказал своим войскам прибыть на осаду Ла Рошели к концу лета.

Видела я и эту мадам Констанцию Бонасье. Это красивая, немного похожая на меня, и более чем взрослая дама, лет двадцати шести— двадцати восьми. Эта новость меня очень удивила, поскольку я думала, что влюбившая в этого шалопая может быть только юной наивной глупышкой. Я не могу понять, как она могла увлечься этим мальчишкой? Ну да ладно, это ее проблемы.

Тем же самым — поиском денег на экипировку — заняты и его друзья, мушкетеры Арамис, Атос и Портос.

Арамис, шевалье д`Эрбле — молодой человек лет двадцати двух, собирается стать священником, для чего учился в семинарии, но покинул курс из-за женщины; у него есть возлюбленная, по-видимому, знатная дама, но он называет ее белошвейкой Мари Мишон. Портос, шевалье дю Валлон — гигант такого же возраста, практически открыто является любовником одной дамы, жены королевского прокурора, и живет на ее содержании.

Самый загадочный из них — Атос. Он самый старший, ему лет тридцать или немного больше, высокий стройный шатен. Одинок, любовницы нет, источники дохода кроме жалованья неизвестны, живет довольно бедно, склонен к пьянству, которое перемежается периодами трезвой активной деятельности.

Ну что ж, дети заработали свои пистоли и получили их. И множество сладостей в придачу.

Когда я услышала новости про Атоса, то мое сердце ойкнуло — может быть это он, мой Оливье?

Ну что ж, где их всех найти мне теперь известно. Переоделась в платье и плащ Кэти, не расставаясь впрочем, со своей любимой игрушкой — револьвером, спрятала волосы под чепец, как носят состоятельные простолюдинки, и решила понаблюдать за этим Атосом сама. Да, сомнений у меня больше нет. Это он, мой любимый! В этот раз мне хватило терпения и мудрости не приставать к нему на улице с вопросами. Теперь, когда я знаю, что он жив, я могу подождать еще немного подходящего случая чтобы расставить все точки над i. Пару месяцев это пустяк, по сравнению с годами неизвестности. Ну что ж, коль моему любимому требуются средства на экипировку, я помогу ему в этом, у меня-то самой средств достаточно. Чем лучше он будет экипирован, тем меньше риск, что он погибнет на этой проклятой войне! Вот только как это сделать? Да через его друга, этого чертового гасконца! Этот д`Артаньян очень настойчив, если не сказать назойлив — он каждый день приходит справляться обо мне. Маркиз де Вард появляется только раз в неделю. И каждый день Кэти всем говорит, что меня нет дома. Кэти докладывает, что гасконец даже пытается ее соблазнить и совратить. Ну что ж, воспользуемся всем этим! Советую Кэти слегка, в пределах разумного, сделать вид, что она поддается его чарам. Смешно, какие чары у этого наивного юноши, прямого как его клинок. И кажется такого же туповатого.

Первым принимаю у себя де Варда. Просто потому, что он в очередной раз первым заявился с визитом. Да, его интересует, не являюсь ли я старшей дочерью его жены. Разочаровываю его и объясняю что я синьора де Брейль в своем праве. Де Брейль! И прошу не терять буквы! Обрадованный этим, прямым текстом предложил мне статье его любовницей! Каков нахал! Я возмутилась такой наглостью и велела ему убираться вон, причем проделала сие в самых темпераментных выражениях, выражениях не только моей родной Нормандии, но и в тех, которые я слышала от моряков в моих вояжах!

Через день я смилостивилась, и решила принять гасконца. Он оказался вполне себе милым юношей, несколько застенчивым и наивным, но стремящимся скрыть все это под напускной бравадой и даже грубостью, едва не переходящими в прямую наглость и хамство. Но вполне себе умеющий быть вежливым и говорить барышням обильные цветистые, но не особо замысловатые комплименты. Для многих девушек и женщин, которых жизнь не баловала, наверное, этого достаточно, чтобы разделить с ним ложе страсти. Но вот что странно — меня тоже жизнь совершенно не балует, и наверное именно поэтому я не хочу ни с кем делить свое ложе. Или нас всех, женщин, так или иначе пострадавших от мужской подлости, жизнь не балует каждую по-своему? Так или иначе, на меня его комплименты не действуют, но я замышляю одну интригу — как с помощью этого гасконца помочь моему Оливье со средствами на экипировку. Я пока не решила как именно. Может поступить просто и без затей — купить все что надо и прислать Оливье в подарок, оставшись неизвестной? А от гасконца избавиться так же как от маркиза де Варда?

Кстати, о де Варде. Я кажется, немного погорячилась, когда выставила его за дверь. Так в свете не принято. Надо поддерживать с людьми ровные отношения, без скандалов. Решено, напишу-ка я де Варду письмо с извинениями и легчайшим намеком на возможную встречу в будущем.

Выпроводив д`Артаньяна, я так и сделала — написала вежливое письмо маркизу и приказала Кэти доставить его. Кэти ушла и вскоре вернулась, доложив, что письмо доставлено. Но что-то она слишком быстро вернулась, как мне показалось.

На следующий день меня вновь посетил д`Артаньян, мы немного поболтали и он вскоре ушел, сославшись на то, что ему требуется прибыть на службу.

Когда стемнело, он неожиданно вернулся, представился графом де Вардом, немного пообнимался с Кэти, рассыпаясь в своих привычных комплиментах и поднялся наверх, в мою гостиную. Уже стемнело, в гостиной у меня горела только одна свеча, и в комнате царил полумрак, достаточно загадочный и романтичный. Тут он вновь представился графом де Вардом и сказал что пришел на мой зов, высказанном в письме намедни полученным ним.

Наивный гасконский мальчишка предположил, что в темноте он сможет меня обмануть, представившись другим мужчиной. Впрочем, если он каким-то образом перехватил мое письмо, (увы, а это так!) то он не столь и наивен. Но и не мудр. Ибо даже в полной темноте спутать его с маркизом было бы невозможно. Гасконца выдает все — и его милое оригинальное гасконское произношение, походка, жесты, все движения, не говоря уже про привычку каждую трапезу обильно приправлять гасконским маслом! (гасконское мало — это смалец с чесноком. ВП) Ну что ж, вы решили пошутить, месье гасконец? Я тоже сыграю с вами свою шутку. А заодно помогу любимому.

Делаю вид, что не узнаю его, и наливаю ему вина, добавив в бокал три капли своего снадобья, благо в этом сумраке мои действия практически не видны. Это не яд, нет-нет, что вы, Боже сохрани! Это снотворное! Трех капель ему достаточно чтобы он спал долго и видел красивые сны. Он выпил это вино и через четверть часа уже храпел. Мы с Кэти перенесли его в мою спальню, разули, частично раздели. А я нацепила ему на палец тот самый перстень с изумрудом. Уверена, что по утру гасконец побежит хвастаться своей победой к друзьям, и Оливье узнает этот перстень. Он просто обязан узнать его!

Мое снадобье — это снотворное, основа обычная — маковый отвар, но есть еще ингредиенты. Так вот, чтобы человек просто заснул и спал всю ночь достаточно двух капель. Если добавить третью, то уснувший будет видеть сны, неотличимые от реальности, чаще всего о том, о чем он мечтал или к чему стремился перед тем как уснуть. Гасконец стремился к ночи любви со мной — вот это ему и приснится. Скорее всего. Если бы капель было пять или шесть, то он бы спал сутки, и ему бы снилось, что он спал со всеми женами и наложницами турецкого султана. Ну а если капель больше, то...

"Omnia sunt venenum, nihil est sine veneno, sola dosis facit venenum".

"Все есть яд, и все есть лекарство. Одна лишь доза превратит лекарство в яд, и яд в лекарство...". Уверена, что вам уже это объяснили?

Так и случилось, поутру д`Артаньян отправился к своему другу, к моему Оливье, или как он его называет — к Атосу. Об этом мне доложили те же дети прислуги, которым было поручено наблюдать за ними.

Д`Артаньян заявился ко мне в гости на третий день, и я пыталась от него вежливо отделаться. Он мне больше не интересен — перстень передан, надеюсь, Оливье узнал этот перстень, так что настала пора избавляться от этого назойливого ухажера. Объяснила ему, что у меня есть возлюбленный и это маркиз де Вард. Если гасконец решит вызвать маркиза на дуэль, и тот согласится, то я избавлюсь от обеих назойливых дураков. Сначала гасконец пригрозил убить де Варда, как я и предположила. Затем начал хвастаться что, мол, третьего дня это именно он и был у меня в спальне. А затем он перешел границы приличия и схватил меня, схватил весьма грубо и больно! Я ударила его кинжалом, увы, не на смерть! Клинок попал в какое-то украшение и только разрезал ему кожу на боку. Болезненно и неприятно, но вовсе не смертельно, увы. Я вырвалась из его захвата, но платье соскользнуло с моего плеча, и он узнал мою тайну! Вначале он опешил, потом попытался схватить шпагу, но я еще раз ранила его в руку. К сожалению, ему удалось сбежать, и он вновь направился к Оливье.

Черт бы побрал, эту мою женскую стыдливость, привитую в детстве и вбитую в монастыре, которая только что едва не стоила мне жизни! Когда соскользнувшее с плеча платье частично обнажило меня, я на какой-то миг впала в панику. На миг, но этого краткого мига наглецу хватило, чтобы сбежать. Для себя я решила: не важно, видел ли враг меня голой, если это было последнее, что он видел в своей никчемной жизни! Но вот как избавиться от привычки? Как не впадать в панику оставшись без платья? Я не знаю, но надеюсь с эти разобраться.

Еще через день хозяин ювелирной лавки наведался ко мне и предложил снова выкупить этот перстень.

— В этот раз перстень мне принес именно такой шевалье, о котором вы изволили говорить, мадам. Вы и сейчас его выкупите? Я готов уступить его вам даже немного дешевле, чем в прошлый раз.

И я вновь выкупила этот перстень, и напомнила ювелиру о серьгах — если ему такие продадут, то предложить их сначала мне. И мы договорились об этом.

Не узнанная никем, в одежде Кэти я понаблюдала за смотром войск — мой Оливье был полностью экипирован, впрочем, и гасконец тоже. Ну да ладно, пускай так. Молю Господа, чтобы мой Оливье не погиб.

И армия выступила на осаду Ла Рошели. Мне тоже настала пора покидать Париж и возвращаться в Лондон. Тем более что Ришелье передал мне письма для Их Величеств. Но сначала я все же посещу свои поместья, унаследованные от бабушки.

В большом поместье на юге, недалеко от Марселя, унаследованном от бабушки, мне впервые пришлось вершить суд и расправу, как сюзерену этой земли. По моему приказу был повешен управляющий этим поместьем. И вовсе не потому что он меня обворовывал. Этот пустяк заслуживает денежной компенсации, а вовсе не виселицы. Он был повешен потому, что кроме воровства, уж очень сильно прикладывался к прекрасному южному вину, которое в этом поместье и делают. А напившись, избивал жену и детей. Буквально за пару дней до моего приезда, он так избил младшую дочь и жену, которая пыталась защитить малышку, что от побоев они скончались. Об этом мне рассказала их старшая дочь, девочка лет пятнадцати и которая сама была вся в синяках.

Казнь состоялась на площади городка, напротив церкви, и местный падре меня поддержал. Крестьяне обрадовались и редкому зрелищу и тому, что пусть на миг, но справедливость восторжествовала. Но встал вопрос о новом управляющем.

— Девочка, а ты грамоту знаешь? — спросила я Жанну, эту самую дочку управляющего.

— Да ваша милость, и счет тоже. Меня дедушка научил. Я уже давно вместо отца и веду весь учет. Так как дедушка подсказывает.

— Твой дед был управляющим?

— Нет, только помощником, управляющим был отец этого... Но именно дедушка и вел все дела, а эти только...

— А где сейчас твой дед?

— Дома, ему ходить тяжело, но голова у него светлая.

— Так, прекрасно! Вот ты и будешь новой хозяйкой, когда я в отъезде! А дед тебе подскажет, если ты не будешь знать! Недоимки я так и быть взыскивать не буду со всех. И еще этот год даю всем без податей. Но через год, всё положенное все будут платить!

— О ваша милость, вы не пожалеете!

Этой новости обрадовались все мои люди.

Я собиралась на этом закончить свой суд, но тут вперед протолкалась бойкая женщина лет тридцати, или может даже меньше, крестьянки они быстро теряют свою природную красоту.

— Ваша милость, только вы можете помочь! — и она упала на колени.

— Так, встань, и расскажи что случилось? Тоже муж бьет?

— Нет, что вы, упаси господь! Нет у меня мужа, уже два года как сгинул невесть куда!

— И что же ты хочешь? Я не буду его искать!

— Да боже вас упаси искать этого дурня! Я хочу вновь замуж выйти, и у меня жених уже есть!

— Ну так ждите положенный срок, и женитесь!

— Не можем уже ждать, ваша милость! — из толпы вышел не молодой, но еще очень сильный крестьянин.

— А, понимаю, понимаю... Так, ладно возьму грех на душу, сокращу вам срок требуемый по закону. Если кюре ваш не будет сильно уж возражать.

— Не буду, ваша милость! — кюре решил вступить в разговор. — Люди они достойные, богобоязненные, дела ведут честно, так что можно им и помочь.

— Быть по сему! Вы падре подготовьте необходимые бумаги, я подпишу. А вам, молодым, неделя епитимии и строго поста! И что бы дважды в день по сто раз читали "Te, Deum". Ну а там венчайтесь, совет вам да любовь! И вот, еще, примите мой подарок.

Это оказывается очень приятно, когда все можно решить добром.

В Англии, вскоре после приезда, я встретила свою подругу Кэтрин, герцогиню Бэкингем. В январе 1627 года у нее случилось самое страшное горе, которое только может обрушиться на женщину — умер ее маленький сын, и тогда мне казалось что Кэтрин навсегда будет пребывать в мрачном настроении. Но сейчас я нахожу ее если не веселой, то весьма оживленной и активной.

— Я рада видеть тебя вновь, и вновь веселой.

— Да, Господь дал, Господь забрал...., и я живу надеждой на новую жизнь...

— Ты вновь ждешь ребенка? И кто...

— Конечно же мой любимый, а не этот проклятый герцог! Любимый уверяет меня, что скоро мы буде вместе. И я надеюсь, что в этот раз так и будет, и уже совсем скоро.

Эх, если бы я не слушала Ришелье два года тому, подруге было бы сейчас намного лучше! Похоже, мне придется помочь ей, при случае конечно! Сама я искать встречи с Вильерсом не буду! И плевать на поручение Ришелье. Да и на Анну Австрийскую тоже! Пусть сама выпутывается! Ну а если случится скандал, и Луи с ней разведется, то оно и к лучшему! У Франции появится новая королева, а вскоре и Дофин!

Мы, болтая о пустяках, шли коридорами Уайтхолла из покоев королевы в покои Кэтрин.

— Хочешь, я тебе кое-что покажу, весьма любопытное, надеюсь, тебе понравится...

— Да, а что это? И что именно должно мне понравиться?

— Идем, тут не далеко, — и Кэтрин решительно свернула в другой коридор.

— Вот смотри! Смотри внимательно!

Я вначале не поняла, чего хочет подруга. Стены этого зала, как впрочем, и стены многих других залов и коридоров были увешены картинами, на самые разные темы. Но чаще всего встречались картины на тему греческих и римских богов и богинь.

— Вот посмотри на эту пару, на этих Венеру и Адониса! — Кэтрин указала на одну из картин.

— И что в ней такого особенного?

— Особенного? Ты не понимаешь? Тогда посмотри внимательнее, вот отсюда, где я стою, пожалуй так сходство лучше видно.

Я присмотрелась, и поняла о чем говорит Кэтрин! В этой практически полностью обнаженной паре я узнала Их Величества!

— Это они???

— Да, это именно они!

— Они что, сами позировали живописцу?

— Как тебе сказать?... — Кэтрин замялась.

— Говори, как было...

— В общем да, они сами позировали.

— Да??? А ты откуда знаешь?

— Да вот отсюда! Посмотри на эту картину! — и Кэтрин указала на картину с купающимися нимфами на другой стене зала.

Я присмотрелась, мда....

— Это ты, Ее Величество и фрейлины, Джоанна и Маргарет с Камиллой????

— Да, ты правильно поняла! Художник только чуть-чуть изменил наши лица, но узнать нас не сложно, не так ли?

— Да.... Но зачем???

— Затем, что раньше или позже мы постареем и подурнеем. А эти картины, на которых мы такие красивые, переживут века!

— А почему бы не просто портрет, в платье?

— Есть и такие портреты, но кто нас узнает через пару десятков лет? Внуки, и может даже дети, выкинут портреты куда-то на чердак. Я сама у себя дома нашла портреты предков, и отец не смог вспомнить кто есть кто...

— Наверное ты права... Но не знаю...

— Но можешь легко узнать. — Кэтрин рассмеялась.

— Это каким же образом?

— Присоединяйся к нашей компании! У нас есть несколько сюжетов, еще не написанных. Например "Три грации"! Я, ты и Люси! Что скажешь?

В итоге, Кэтрин и Люси меня уговорили! Поначалу мне было ужасно неловко и стыдно, а потом я вспомнила тот злополучный вечер, когда это проклятый гасконец порвал мое платье. Теперь я от такого не впаду в панику!

В постоянных заботах Хозяйки Двора Ее Величества незаметно пролетело несколько месяцев, почти целый год.

Сегодня, 21 июля 1628 года, я получила письмо от Ришелье, в котором он просит меня срочно прибыть в окрестности Ла Рошели, поскольку ему требуется обсудить со мной один совершенно конфиденциальный вопрос, который невозможно доверить ни бумаге, ни гонцу, даже самому надежному, такому как граф Рошфор, например.

Это оказалось не просто — из-за этой проклятой войны корабли из Англии во Францию больше не отправлялись, капитаны говорили, что идут в Голландию или Фландрию. Но приличная сумма пистолей убедила одного из них и он доставил меня в одну укромную бухточку в окрестностях Ла Рошели и согласился ждать в этой укромной бухте двое суток. Я, как и было условлено, остановилась в трактире "Красная голубятня" и ждала.

Днем в этом трактире собралась большая компания солдат из разных полков французской армии, и как всегда бывает с пьяными мужчинами, из-за сущего пустяка началась безобразная драка. Вскоре драка затихла, главных бузотеров унесли толи ранеными, толи убитыми, а к вечеру в трактире не осталось никого из постояльцев, кроме меня.

Наконец, уже в сумерках послышался цокот копыт нескольких лошадей — я выглянула в окно, сквозь приоткрытый ставень — да это Ришелье со свитой из гвардейцев и мушкетеров. С удивлением в одном из мушкетеров я узнала собственного супруга! Ну что ж, может быть, после стольких лет разлуки, мы сможем встретиться и поговорить по душам?

Шагов за десять до двери кардинал знаком приказал своему спутнику и трем мушкетерам остановиться. Чья-то оседланная лошадь была привязана к коновязи у трактира; кардинал постучал в дверь три раза условным стуком.

Какой-то человек, закутанный в плащ, сейчас же вышел из трактира, обменялся с кардиналом несколькими короткими фразами, сел на лошадь и поскакал по дороге к Сюржеру, которая вела также и в Париж.

— Подъезжайте ближе, господа, — сказал кардинал. — Вы сказали мне правду, господа мушкетеры, — обратился он к трем приятелям, — и, поскольку это будет зависеть от меня, наша сегодняшняя встреча принесет вам пользу. А пока что следуйте за мной.

Кардинал сошел с лошади, мушкетеры сделали то же, кардинал бросил поводья своему оруженосцу; три мушкетера привязали своих лошадей к коновязи.

Трактирщик стоял на пороге — для него кардинал был просто офицером, приехавшим поужинать или повидаться с дамой.

— Нет ли у вас внизу какой-нибудь комнаты, где бы эти господа могли подождать меня и погреться у камина? — спросил кардинал.

Трактирщик отворил дверь большой комнаты, где совсем недавно вместо прежней дрянной печурки поставили прекрасный большой камин.

— Вот эта, — сказал он.

— Хорошо, — сказал кардинал. — Войдите сюда, господа, и потрудитесь подождать меня — я задержу вас не более получаса.

И пока три мушкетера входили в комнату нижнего этажа, кардинал быстро поднялся по лестнице, не задавая больше никаких вопросов. Он, видимо, отлично знал дорогу.

— Послушайте, миледи, — сказал кардинал, едва я открыла ему дверь своей комнаты — дело это важное. Садитесь сюда, и давайте побеседуем.

— Я слушаю, ваше высокопреосвященство, с величайшим вниманием, — Но только побыстрее. Я не могу задерживаться. Небольшое судно с английской командой и капитаном, ждут меня близ устья Шаранты, у форта Ла-Пуэнт. Оно снимется с якоря завтра утром. И я должна выехать туда сегодня же вечером.

— Хорошо. Так вот. Сию же минуту, то есть сразу после того, как вы получите мои указания. Два человека, которых вы увидите у дверей, когда выйдете отсюда, будут охранять вас в пути. Я выйду первым. Вы подождите полчаса и затем выйдете тоже.

— Хорошо, монсеньер. Но вернемся к тому поручению, которое вам угодно дать мне. Я хочу и впредь быть достойной доверия вашего высокопреосвященства, а потому благоволите ясно и точно изложить мне это поручение, чтобы я не совершила какой-нибудь оплошности.

— Вы вернетесь в Лондон, — продолжал кардинал. — В Лондоне вы навестите Бекингэма...

— Замечу вашему высокопреосвященству, что после дела с алмазными подвесками, к которому герцог упорно считает меня причастной, он питает ко мне недоверие.

— Но на этот раз, — возразил кардинал, — речь идет вовсе не о том, чтобы вы снискали его доверие, а о том, чтобы вы открыто и честно явились к нему в качестве посредницы.

— Открыто и честно? Я это делаю весь последний год!

— Да, открыто и честно, — подтвердил кардинал прежним тоном. — Все эти переговоры должны вестись в открытую.

— Я в точности исполню указания вашего высоко преосвященства и с готовностью ожидаю их.

— Вы явитесь к Бекингэму от моего имени и скажете ему, что мне известны все его приготовления, но что они меня мало тревожат: как только он отважится сделать первый шаг, я погублю королеву.

— Поверит ли он, что ваше высокопреосвященство в состоянии осуществить свою угрозу?

— Да, ибо у меня есть доказательства.

— Надо, чтобы я могла представить ему эти доказательства, и он по достоинству оценил их.

— Конечно. Вы скажете ему, что я опубликую донесение Буа-Робера и маркиза де Ботрю о свидании герцога с королевой у супруги коннетабля в тот вечер, когда супруга коннетабля давала бал-маскарад. А чтобы у него не оставалось никаких сомнений, вы скажете ему, что он приехал туда в костюме Великого Могола, в котором собирался быть там кавалер де Гиз и который он купил у де Гиза за три тысячи пистолей...

— Хорошо, монсеньер.

— Мне известно до мельчайших подробностей, как он вошел и затем вышел ночью из дворца, куда он проник переодетый итальянцем-предсказателем. Вы скажете ему, для того чтобы он окончательно убедился в достоверности моих сведений, что под плащом на нем было надето широкое белое платье, усеянное черными блестками, черепами и скрещенными костями, так как в случае какой-либо неожиданности он хотел выдать себя за привидение Белой Дамы, которое, как всем известно, всегда появляется в Лувре перед каким-нибудь важным событием...

— Это все, монсеньер?

— Скажите ему, что я знаю также все подробности похождения в Амьене, что я велю изложить их в виде небольшого занимательного романа с планом сада и с портретами главных действующих лиц этой ночной сцены.

— Я скажу ему это.

— Передайте ему еще, что Монтегю в моих руках, что Монтегю в Бастилии, и хотя у него не перехватили, правда, никакого письма, но пытка может вынудить его сказать то, что он знает, и... даже то, чего не знает.

— Превосходно! — я едва сдерживала себя, чтобы не рассмеяться, когда Ришелье с умным видом перечислял все эти милые глупости и сущие пустяки. Стоило ли ради вот всей этой чуши проделать столь долгий путь? Он мог бы просто написать одну фразу, например "Ваше коммерческое предложение принято, комплектуйте этот заказ"... Ну что ж, если кардинал делает глупости, я постараюсь воспользоваться ситуацией. Так и быть, подыграю ему, и в итоге получу для Оливье охранную грамоту. Грамоту сродни той, что мне выдали Их Величества. Она конечно английская, но во Франции есть только один человек который может оспорить подпись и решение Дочери Франции — это ее брат, король Луи Тринадцатый.

— И, наконец, прибавьте, что герцог, спеша уехать с острова Рэ, забыл в своей квартире некое письмо госпожи де Шеврез, которое сильно порочит королеву, ибо оно доказывает не только то, что ее величество может любить врагов короля, но и то, что она состоит в заговоре с врагами Франции. Вы хорошо запомнили все, что я вам сказал, не так ли?

— Судите сами, ваше высокопреосвященство: бал у супруги коннетабля, ночь в Лувре, вечер в Амьене, арест Монтегю, письмо госпожи де Шеврез.

— Верно, совершенно верно. У вас прекрасная память, миледи.

— Но если, несмотря на все эти доводы, Вильерс не уступит, и будет по-прежнему угрожать Франции?

— Герцог влюблен, как безумец или, вернее, как глупец, — с глубокой горечью ответил Ришелье. — Подобно паладинам старого времени, он затеял эту войну только для того, чтобы заслужить благосклонный взгляд своей дамы. Если он узнает, что война будет стоить чести, а быть может, и свободы владычице его помыслов, как он выражается, ручаюсь вам — он призадумается, прежде чем вести дальше эту войну.

— Но что, если... — спросила я, потому как Ришелье ошибается, он похоже забыл, все то, что я сообщила ему о Бэкингеме, которому в общем-то плевать на женщин, в том числе и на Анну Австрийскую. У него другая мотивация. Этот неполноценный мужчина — жуткий тщеславный эгоист, он хочет войти в историю как великий воитель, равный Цезарю, который как известно, некогда завоевал Галлию. Но я не стала напоминать все это Ришелье, поскольку говорила все это уже не раз, и год и два тому назад, — если он все-таки будет упорствовать?

— Если он будет упорствовать? — повторил кардинал. — Это маловероятно.

— Это очень даже возможно.

— Если он будет упорствовать... — Кардинал сделал паузу, потом снова заговорил: — Если он будет упорствовать, тогда я буду надеяться на одно из тех событий, которые изменяют лицо государства.

— Если бы вы, ваше высокопреосвященство, потрудились привести мне исторические примеры таких событий, я, возможно, разделила бы вашу уверенность.

— Да вот вам пример, — ответил Ришелье. — В 1610 году, когда славной памяти король Анри Четвертый, руководствуясь примерно такими же побуждениями, какие заставляют действовать герцога, собирался одновременно вторгнуться во Фландрию и в Италию, чтобы сразу с двух сторон ударить на Австрию, — разве не произошло тогда событие, которое спасло Австрию? Почему бы королю Франции не посчастливилось так же, как императору?

— Ваше высокопреосвященство изволит говорить об ударе кинжалом на улице Медников?

— Совершенно правильно.

— Ваше высокопреосвященство не опасается, что казнь Равальяка держит в страхе тех, кому на миг пришла бы мысль последовать его примеру?

— Во все времена и во всех государствах, в особенности, если эти государства раздирает религиозная вражда, находятся фанатики, которые ничего так не желают, как стать мучениками. И знаете, мне как раз приходит на память, что пуритане крайне озлоблены против герцога Бекингэма и их проповедники называют его антихристом.

— Так что же? — спросила я.

— А то, — продолжал кардинал равнодушным голосом, — что теперь достаточно было бы, например, найти женщину, молодую, красивую и ловкую, которая желала бы отомстить за себя герцогу. Такая женщина легко может сыскаться: герцог пользуется большим успехом у женщин, и если он своими клятвами в вечном постоянстве возбудил во многих сердцах любовь к себе, то он возбудил также и много ненависти своей вечной неверностью. — эти слова Ришелье позабавили меня еще больше.

— Конечно, — холодно ответила я, — Такая женщина может сыскаться. Более того, такая женщина уже давно сыскана. Более того таких женщин, и еще больше мужчин, которые жаждут смерти Вильерса, в Англии очень много.

— Если это так, подобная женщина, вложив в руки какого-нибудь фанатика кинжал Жака Клемана или Равальяка, спасла бы Францию.

— Да, но она оказалась бы сообщницей убийцы. — усмехнулась я.

— А разве стали достоянием гласности имена сообщников Равальяка или Жака Клемана?

— Нет. И, возможно, потому, что эти люди занимали, слишком высокое положение, чтобы их осмелились изобличить. Ведь не для всякого сожгут палату суда, монсеньер.

— Так вы думаете, что пожар палаты суда не был случайностью? —

— Лично я, монсеньер, ничего не думаю. Я привожу факт, вот и все. Я говорю только, что если бы я была мадемуазелью де Монпансье или королевой Марией Медичи, то принимала бы меньше предосторожностей, чем я принимаю теперь, будучи просто леди Кларик. Не забывайте, какая у меня должность при английском дворе.

— Вы правы, — согласился Ришелье. — Так чего же вы хотели бы?

— Я хотела бы получить приказ, который заранее одобрял бы все, что я сочту нужным сделать для блага Франции.

— Но сначала надо найти такую женщину, которая, как я сказал, желала бы отомстить герцогу.

— Я же вам говорю — такая женщина найдена, и не одна. И это вовсе не я.

— Затем надо найти того презренного фанатика, который послужит орудием божественного правосудия.

— Он найден, и давно и тоже не один.

— Вот тогда и настанет время получить тот приказ, о котором вы сейчас просили.

— Вы правы, ваше высокопреосвященство, и я ошиблась, полагая, что поручение, которым вы меня удостаиваете, не ограничивается тем, к чему оно сводится в действительности. Итак, я должна доложить его светлости, что вам известны все подробности относительно того переодевания, с помощью которого ему удалось подойти к королеве на маскараде, устроенном супругой коннетабля; что у вас есть доказательства состоявшегося в Лувре свидания королевы с итальянским астрологом, который был не кто иной, как герцог Бекингэм; что вы велели сочинить небольшой занимательный роман на тему о похождении в Амьене, с планом сада, где оно разыгралось, и с портретами его участников; что Монтегю в Бастилии и что пытка может принудить его сказать о том, что он помнит, и даже о том, что он, возможно, позабыл; и, наконец, что к вам в руки попало письмо госпожи де Шеврез, найденное в квартире его светлости и порочащее, не только ту особу, которая его написала, но и ту, от имени которой оно написано. Затем, если герцог, не смотря на все это, по-прежнему будет упорствовать, то, поскольку мое поручение ограничивается тем, что я перечислила, мне останется только молить бога, чтобы он совершил какое-нибудь чудо, которое спасет Францию. Все это так, ваше высокопреосвященство, и больше мне ничего не надо делать?

— Да, так, — сухо подтвердил кардинал.

— А теперь... теперь, когда я получила указания вашего высоко преосвященства, касающиеся ваших врагов, не разрешите ли вы мне сказать, вам два слова о моих?

— Так у вас есть враги?

— Да, монсеньер, враги, против которых вы должны всеми способами поддержать меня, потому что я приобрела их на службе вашему высокопреосвященству.

— Кто они?

— Во-первых, некая мелкая интриганка Бонасье.

— Кажется, она в Мантской тюрьме.

— Возможно, она была там какое-то время, давно, но королева получила от короля приказ, с помощью которого перевела ее в монастырь.

— В монастырь?

— Да, в монастырь.

— В какой?

— Не знаю, это хранится в строгой тайне.

— Я узнаю эту тайну!

— И вы скажете мне, ваше высокопреосвященство, в каком монастыре эта женщина?

— Я не вижу к этому никаких препятствий.

— Хорошо... Но у меня есть другой враг, гораздо более опасный, чем эта ничтожная Бонасье. Кстати, если эта Бонасье вновь попадется вам, прошу пощадите бедняжку. Будучи камеристкой Анны Австрийской, она вынуждена подчиняться и выполнять все приказы королевы, глупые и даже безумные. Так же как и я подчиняюсь Ее Величеству Генриетте-Марии.

— Хорошо, я пощажу ее. Я и не думал ни похищать, ни тем более наказывать ее. Нет необходимости наказывать служанку за верность госпоже... Такую верную служанку следует приручить и сделать своей... Кто еще?

— Ее любовник! — я удивилась, если Ришелье не приказал похитить эту Бонасье, то почему она исчезла? Мне она тем более не нужна. Может быть, она просто решила сбежать от мужа? Хмм... Галантерейщика Бонасье мне рекомендовали, когда я стала Хозяйкой Двора Ее Величества. Он к тому времени уже лет двадцать был поставщиком французского двора, не говоря уже о том, что он снабжал многих знатных дам. Оборотистый и умный торговец, обязательный и надежный. Хотя любит прикидываться эдаким дурачком... Так почему же она пропала? Ладно, что там спрашивает кардинал?

— Как его зовут?

— О, ваше высокопреосвященство его хорошо знает! Это наш с вами злой гений: тот самый человек, благодаря которому мушкетеры короля одержали победу в стычке с гвардейцами вашего высокопреосвященства, тот самый, который нанес три удара шпагой вашему гонцу де Варду и расстроил все дело с алмазными подвесками; это тот, наконец, кто, решив почему-то, что я похитила госпожу Бонасье, поклялся убить меня.

— А-а... — протянул кардинал. — Я знаю, о ком вы говорите.

— Я говорю об этом негодяе д'Артаньяне.

— Он смельчак.

— Поэтому-то и следует его опасаться.

— Надо бы иметь доказательство его тайных сношений с Бекингэмом...

— Доказательство! Вы сами только что перечислили десяток доказательств!

— Ну, в таком случае, нет ничего проще — я посажу его в Бастилию.

— Хорошо, монсеньер, а потом?

— Для тех, кто попадает в Бастилию, нет никакого "потом", — глухим голосом ответил кардинал. — Ах, черт возьми, — продолжал он, — если б мне так же легко было избавиться от моего врага, как избавить вас от ваших, и если б вы испрашивали у меня безнаказанности за ваши действия против подобных людей!

— Монсеньер, давайте меняться — жизнь за жизнь, человек за человека: отдайте мне этого — я отдам вам того, другого.

— Не знаю, что вы хотите сказать, — ответил кардинал, — и не желаю этого знать, но мне хочется сделать вам любезность, и я не вижу, почему бы мне не исполнить вашу просьбу относительно столь ничтожного существа, тем более что этот д'Артаньян, как вы утверждаете, распутник, дуэлист и изменник.

— Бесчестный человек, монсеньер, бесчестный!

— Дайте мне бумагу, перо и чернила.

— Вот все, монсеньер.

"То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства. 5 августа 1628 года.

Ришелье".

Написав это, Ришелье встал из-за стола, поклонился и вышел. Вскоре он и его свита уехали. Прекрасный документ на предъявителя! Я опасалась, что Ришелье напишет что-то именное.... Требуемый документ получен, и мне тоже надо собраться в дорогу.

Услышав лязг задвигаемого засова, я обернулась — он, мой любимый Оливье вошел в комнату и запер за собой дверь.

Но как он узнал??? Ах, да каминная труба! Как же я сразу не подумала! В нижнем зале сейчас пусто и тихо, и он мог услышать мой разговор с кардиналом! Ну что ж, тем проще.

Оливье остановился у двери, закутавшись в плащ и надвинув на глаза шляпу.

При виде этой безмолвной, неподвижной, точно статуя, фигуры поначалу я испугалась. Такое поведение не сулит хорошего начала разговора, на который я давно надеюсь.

— Это наконец вы, мой любимый супруг? — я обрадовалась долгожданной встрече. — Хвала Господу! Он услышал мои молитвы, Вы живы! Я рада видеть вас в добром здравии!

Откинув плащ и сдвинув со лба шляпу, он подошел ко мне.

— Узнаете вы меня, сударыня? — вовсе не радостно спросил он.

— Конечно же узнаю! Я узнаю вас всегда и везде, любимый мой супруг!

Я подалась вперед, намереваясь поцеловать мужа, и тут же отпрянула, словно увидела змею, поскольку вид мужа меня не на шутку испугал. А меня уже очень давно испугать невозможно. Я совершенно иначе представляла себе нашу встречу и я не понимаю что с ним происходит. Ну что ж, послушаю, что он скажет, и тогда решу как мне быть.

— Так, хорошо... — сказал Оливье. — Я вижу, вы меня узнали.

— Граф де Ла Фер! — прошептала я, бледнея и отступая все дальше, пока не коснулась стены.

— Да, я, — ответил Оливье, — граф де Ла Фер, собственной персоной, нарочно явился с того света, чтобы иметь удовольствие вас видеть. Присядем же и побеседуем, как выражается господин кардинал.

Объятая невыразимым ужасом, я села в кресло у камина, не издав ни звука.

— Вы демон, посланный на землю! — начал Оливье. — Власть ваша велика, я знаю, но вам известно также, что люди с божьей помощью часто побеждали самых устрашающих демонов. Вы уже один раз оказались на моем пути. Я думал, что стер вас с лица земли, сударыня, но или я ошибся, или ад воскресил вас...

При этих словах, пробудивших во мне ужасные воспоминания, я опустила голову и глухо застонала.

— Да, ад воскресил вас, — продолжал Оливье, — ад сделал вас богатой, ад дал вам другое имя, ад почти до неузнаваемости изменил ваше лицо, но он не смыл ни грязи с вашей души, ни клейма с вашего тела!

Услышав все эти нелепости, я вскочила, точно подброшенная пружиной, глаза мои засверкали. Оливье продолжал сидеть. Я взяла себя в руки и вновь села в кресло. Так, пора браться за револьвер и успокоить моего любимого глупца, пока он не сотворил новую глупость и новое преступление. Я опустила руку в карман, совершенно не заметный для окружающих в складках моего пышного платья, и взводимый курок револьвера тихонечко, едва слышно, щелкнул. Затем я немного пошевелила рукой, и ствол револьвера поместился у меня на бедре, нацеленный на любимого супруга. Я люблю его, очень люблю, но не больше чем себя! И я намерена не позволить ему снова попытаться убить меня в новом приступе безумства. Ну а пока постараюсь выслушать его внимательно. Может быть, я пойму, почему так случилось... Уверена, если я все сделаю правильно, все недоразумения между нами будут улажены, и мы снова сможем быть счастливы вместе. Ну, или, в крайнем случае, расстанемся живыми и не затаим в наших сердцах зла друг на друга.

— Вы полагали, что я умер, не правда ли? И я тоже думал, что вы умерли. А имя Атос скрыло графа де Оливье Ла Фер, как имя леди Кларик скрыло Анну де Бейль! Не так ли вас звали, когда ваш почтенный братец обвенчал нас?.. Право, у нас обоих странное положение, — с усмешкой продолжал Оливье, — мы оба жили до сих пор только потому, что считали друг друга умершими. Ведь воспоминания не так стесняют, как живое существо, хотя иной раз воспоминания терзают душу!

— А сегодня, что же привело вас ко мне? — Сдавленным голосом проговорила я. И почему он тоже неправильно называет мою фамилию? — И чего вы от меня хотите?

— Я хочу вам сказать, что, упорно оставаясь невидимым для вас, я не упускал вас из виду.

— Хотите сказать, вам известно, что я делала? — меня несказанно развеселило это более чем легкомысленное заявление, — И что именно мне приписывают светские сплетни?

— Я могу день за днем перечислить вам, что вы делали, начиная с того времени, когда поступили на службу к кардиналу, и вплоть до сегодняшнего вечера.

Губы свои я сложились в недоверчивую улыбку. Ведь я могу сделать тоже самое, и информации у меня намного больше.

— Слушайте: вы срезали два алмазных подвеска с плеча герцога Бекингэма; вы похитили госпожу Бонасье; вы, влюбившись в де Варда и мечтая провести с ним ночь, впустили к себе господина д'Артаньяна; вы, думая, что де Вард обманул вас, хотели заставить соперника де Варда убить его; вы, когда этот соперник обнаружил вашу постыдную тайну, велели двум наемным убийцам, которых вы послали по его следам, подстрелить его; вы, узнав, что пуля не достигла цели, прислали ему отравленное вино с подложным письмом, желая уверить вашу жертву, что это вино — подарок друзей, и, наконец, вы здесь, в этой комнате, сидя на том самом стуле, на котором я сижу сейчас, только что взяли на себя перед кардиналом Ришелье обязательство подослать убийцу к герцогу Бекингэму, взамен чего он обещал позволить вам убить д'Артаньяна!

— Мда... Античные мудрецы, некогда сказавшие "Когда боги хотят кого-то наказать, они лишают его разума" были абсолютно правы, — сказала я в ответ, но Оливье меня не расслышал, и продолжил говорить глупости, Боже, он просто как глухарь на току, никого не слышит, сейчас ему объяснять что либо бессмысленно. Он полностью во власти слухов и предрассудков... Ладно, послушаю его еще чуток.

— Быть может, но, во всяком случае, запомните одно: убьете ли вы или поручите кому-нибудь убить герцога Бекингэма — мне до этого нет дела: я его не знаю, и к тому же он англичанин, но не троньте и волоска на голове д'Артаньяна, верного моего друга, которого я люблю и охраняю, или, клянусь вам памятью моего отца, преступление, которое вы совершите, будет последним!

— Какая глупость! Послушайте, Оливье, любимы мой супруг, мой единственный. Вашими устами говорит сейчас не ваше сердце и ваш разум, а те сплетни и предубеждения, которые мои, и самое главное ваши враги, вложили вам в мысли. Подумайте сами хоть немного... Так вот... В нашу первую встречу я спасла д'Артаньяну жизнь, остановив Рошфора, в его стремлении добить этого юного задиру и хама. Но д'Артаньян не оценил милосердия и жестоко оскорбил и меня, и нескольких других женщин, — глухим голосом сказала я, — д'Артаньян должен был умереть, но я простила ему и это, надеясь, что он поумнеет с возрастом.

— Разве в самом деле возможно оскорбить вас, сударыня? — усмехнулся Оливье. — Он вас оскорбил и он умрет?

— Он безусловно умрет, если будет и дальше вести себя и с настоящими мужчинами, и особенно с дамами, так же как и раньше. Слишком многим женщинам он сделал слишком много подлостей, — повторила я. — И не я его убью, мне незачем марать об него руки и брать лишний грех на душу! Слишком многие женщины хотят этого, так что я больше не буду уговаривать их пощадить этого глупого гасконца!

У Оливье потемнело в глазах. Он встал, медленно вынул из-за пояса пистолет и взвел курок. Оливье так же медленно поднял пистолет, вытягивая руку намереваясь выстрелить в меня.

Но я не позволила ему сделать это, я выстрелила первой. Я не хотела его убивать, и моя пуля вышибла пистолет из руки Оливье и отбросила его в горящий камин. Через пару мгновений пистолет загорелся и выстрелил сам по себе, куда-то в огонь. А Оливье оцепенел от неожиданности. Не он первый, не он последний. Все мужчины не ожидают от женщины умения точно стрелять, да еще и не целясь, на вскидку. Пользуясь его замешательством, моя рука с зажатым в ней револьвером переместилась из кармана платья наружу, и я снова взвела курок револьвера.

— Сядь в кресло..., да, вон в то кресло и послушай меня. Слушай меня очень внимательно, так же внимательно как я только что слушала меня. Но, но, не делай глупостей! — я увидела, как Оливье начал хвататься за шпагу, но почему-то левой рукой.

— Сядь в кресло и не делай глупостей! Не дури, Оливье! У меня в руках револьвер, творение одного талантливого английского оружейника. В нем еще пять зарядов. Так что я могу легко убить тебя. А стреляю я очень даже неплохо, как ты только что мог убедиться. Но мне совершенно не хочется дырявить пулями твое красивое тело, которым я надеюсь наслаждаться еще не раз. И тем более я не хочу лишить нашего ребенка ее отца, сделав сиротой...

— Нашего ребенка???? Отца???? — Мне показалось, что эти мои слова ошеломили Оливье намного сильнее, чем удачный мой выстрел. — Вы сказали, лишить отца, сударыня? И вы хотите сказать, что у вас есть ребенок и этот ребенок мой? Но как?... И именно мой ребенок????

— Как? Так же просто, как и все дети. Мы ведь муж и жена, как вы сами изволили вспомнить, и в наш медовый месяц мы делали все то, что делают счастливые супружеские пары. Надеюсь, вы это помните, или ваш разум помутнен настолько, что вы все забыли? И да, я клянусь, и пусть Господь всё ведающий и всемогущий будет мне свидетелем, у меня никогда не было других мужчин, кроме вас, моего законного мужа. Вы, мой любимый Оливье, вы мой единственный мужчина. Клянусь! — левой рукой я достала из-за корсажа крестик и поцеловала его.

— О Боже! Ребенок... Я отец... Я не знал этого, я не знал...

— Если бы вы в тот злополучный день не поторопились с выводами, вы бы это знали. И все было бы иначе.... И мы прожили бы все эти напрасно потерянные годы в любви и счастье... И у нас было бы уже много детей. Надеюсь, мы еще сможем наверстать упущенное, любимый мой.

Оливье сидел в кресле, и, схватившись за голову, раскачивался из стороны в сторону, приговаривая:

— Я не знал, Боже, я не знал, ничего не знал...

И что мне с ним теперь делать? К серьезному разговору о нас и нашем будущем он не готов. Но моего любимого надо спасать, пока он не натворил еще больше глупостей. А ведь уже за то, что он наделал, по нему плаха и топор палача горько рыдают. Придется спасать.

— Послушай, Оливье, любимый мой, единственный. Ты не готов сегодня к откровенному разговору, такому, какому бы мне хотелось. Но все же, кое-что я тебе скажу. И сделаю.... Так вот... Я много знаю о тебе и твоих друзьях, знаю больше, чем бы мне хотелось знать, и то, что вы натворили, называется государственная измена. А я нахожусь на королевской службе, и обязана передать тебя и твоих друзей в руки правосудия. Но я люблю тебя, и потому хочу уберечь тебя от плахи и петли. Надеюсь, что после нашего разговора ты бросишь пить, слушаться своих беспутных друзей и возьмешься за ум. И через год, мы встретимся вновь. Я не знаю где, я не знаю когда, но я уверена что это будет самый солнечный день моей жизни. Даже если в тот день будет бушевать самая страшная буря и разверзнуться все хляби небесные. Да, думаю, что лучше всего нам встретится там, где все случилось — в нашем шато, шато Ла Фер. А для того, чтобы ты не попал на плаху, возьми вот эту бумагу. И когда, после очередной сотворенной вами глупости, люди прево или гвардия кардинала схватят тебя и твоих друзей, и потащат вас к палачу, ты предъявишь им ее. Я буду молить Господа за тебя, что бы Господь смилостивился над нами...

Я встала с кресла, и все еще держа мужа на прицеле, подошла к нему, поцеловала его в небритую щеку, и вложила ему в руку упомянутую бумагу. В этот момент я как бы обезумела, и дьявольский соблазн искушения охватил меня, мне захотелось тут же сорвать в себя и с него всю одежду и предаться плотской любви. Но видит Бог, это будет напрасно. Только чудо и божий промысел спасли меня от этого опрометчивого поступка. Рассудок вернулся ко мне, и, постояв немного возле супруга, я вернулась и села в свое кресло.

Оливье взял эту бумагу, посидел еще несколько минут молча, наконец-то машинально встал с кресла, подошел к лампе, чтобы удостовериться, развернул ее и прочитал:

"То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства. 5 августа 1628 года.

Ришелье".

Судя по выражению лица Оливье, смысл прочитанного был не сразу им понят. Затем он сложил эту бумагу вновь и спрятал ее во внутренний карман своего камзола, встал, поклонился мне и сказал:

— Через год, в нашем шато...

— До свиданья, любимый, — успела я сказать в ответ.

Оливье вышел из комнаты и даже не оглянулся. Затем вышел во двор, вскочил на лошадь и ускакал — я слышала цокот копыт.

Ну что ж, у меня появилась надежда. Для себя я сделала крайне любопытный вывод из всего произошедшего — добрым словом и револьвером можно сделать гораздо больше добрых дел, чем одним только добрым словом. А то ведь никто тебя не слушает, даже любимый муж, пока не пустишь в ход пистолет...

Но и мне пора возвращаться в Англию. Выходя во двор, у двери трактира я увидела двух всадников, державших на поводу еще одну лошадь. Я узнала слуг кардинала, а они узнали меня.

— Господа, — я обратилась к ним , — господин кардинал приказал, как вам уже известно, не теряя времени отвезти меня в форт Ла-Пуэнт и не отходить от меня, пока я не сяду на корабль. Так поторопимся же...

Разговором с Ришелье я была безумно разочарована, я проделала весь этот весьма не близкий, и весьма не простой путь, только для того чтобы узнать, — кардинал наконец-то решил сделать давно предлагаемое мной. Но теперь я не буду вмешиваться в это дело, в нем уже слишком много участников, так зачем же мне толкаться подле этого еще живого мертвеца, ходящего по земле последние дни?

Освещаемые восходящим летним солнцем белые скалы Дувра так ярко сверкали, что даже слепили глаза, и именно в этот миг мой корабль был перехвачен кораблем королевского флота HMS "Rainbow". Выстрел из пушки поперек нашего курса не оставлял никаких сомнений в намерениях этого корабля. Посему капитан приказал убрать паруса, обрасопить реи и лечь в дрейф. Примерно через четверть часа "Rainbow" завершил свой маневр, и притерся борт о борт. На палубу моего корабля спрыгнули несколько матросов во главе с офицером. Я узнала офицера — это один из тех дворян, кто одним из первых прибежал на помощь в тот день когда незнакомка пыталась убить королеву.

— Вы откуда? Из Франции, небось? — язвительным тоном спросил он капитана, — Пассажиры есть?

— Да милорд, пассажиры есть! Это я и моя камеристка! — я решила, что скрываться бесполезно и вышла на палубу.

— О! Миледи! Очень рад видеть вас снова! — он обрадовался, увидев меня, — Но все же, я несказанно удивлен, как вы здесь оказались???

— Очень просто! Так же как и вы! Мы оба на службе у Их Величеств.

— Так вы были во Франции?

— Да, милорд, не буду скрывать очевидное.

— И зачем же?

— Отвозила письма Их Величеств их венценосному брату. А сейчас возвращаюсь с ответом. В этих письмах предложения как побыстрее закончить эту проклятую войну.

— Это прекрасные новости, ваша милость. От этой дурацкой войны ни чести, ни трофеев, одни сплошные разорения и позор. Ее надо прекращать, и чем скорее, тем лучше! Не смею более задерживать вас!

Он вернулся на "Rainbow", и уже с его палубы крикнул:

— Попутного ветра, миледи! И не задерживайтесь! Их Величества не любят ждать!

Я оставалась в Лондоне до конца лета 1628 года, и не собиралась никуда уезжать, разве что повидать доченьку. Я даже подумываю забрать ее из монастыря, и перевезти в Лондон. Но увы, мы предполагаем, а монархи располагают, и королевский приказ сильнее моих желаний. И вот я вновь плыву на континент. И опять с письмами для Его Величества короля Франции от его венценосной сестры и ее супруга. А так же письмо от короля Чарльза к Ришелье. Войну решено заканчивать, Бэкингем не придет с флотом к Ла Рошели. В этом меня заверил Чарльз. Надеюсь, за время моего плавания он не изменит снова свое решение, поддавшись на уговоры Вильерса, как это уже бывало неоднократно? Я так и не смогла понять, кем Вильерс ему приходится?

И вот я снова в монастыре урсулинок в Амьене, я остановилась в нем как всегда, когда направляюсь в Париж из Лондона, чтобы проведать тебя, моя любимая доченька. Мы немного посплетничали с моей подругой Луизой, но нашу увлекательную беседу пришлось прервать — Луиза обязана быть на мессе. И я решила не отставать от нее. Хотя я лично считаю что всеведающий Господь, когда хочет этого конечно, слышит наши молитвы везде, где бы мы не находились. И дабы услышать нашу искреннюю молитву ему не нужны ни церкви, ни священники. Да простит он мне такие мысли.

Во время мессы я заметила среди монашек и послушниц новенькую послушницу, лицо которой мне показалось знакомым. Увы, но монашеское облачение делает всех нас не просто похожими, но чуть ли не абсолютно одинаковыми, как одинаковы пули для моих пистолетов. После мессы подхожу ближе к этой послушнице, которая продолжает свою молитву, дабы убедиться в своих догадках. Становлюсь рядом, и рассматриваю ее профиль. Да, несмотря на некоторые изменения в ее лице и фигуре, обусловленные не столько облачением послушницы, сколь вызванные природой, я ее узнала. Мне кажется, что она недавно родила ребенка. Ну что ж, проверим все мои догадки.

— Добрый день, мадам. Надеюсь ваш ребенок в добром здравии?

— Да, благодарю вас... — женщина сначала ответила, затем обернулась ко мне, — Но кто вы? Я вас не знаю!

Увидев близко ее лицо, я убедилась — это она, мадам Констанция Бонасье, пропавшая жена пропавшего галантерейщика, и камеристка Анны Австрийской. И теперь мне стало абсолютно понятно, почему и куда она "пропала". Заодно и та старая история с подвесками приобрела для меня свою завершенность и звенящую ясность. Анна Австрийская, запутавшись в странных отношениях с Вильерсом, попросила или приказала своей камеристке вернуть подвески, которые сама же ему и подарила. Та попросила своего любовника, д`Артаньяна, и он их привез, не без помощи своих друзей. Господи, как просто все это было!

— Я гостья аббатисы... Мы небыли представлены друг другу, но мы уже встречались раньше, еще в 1625 году, в Лувре, накануне свадьбы Дочери Франции. Вы не помните? Нет? А, это неважно. Я уверена, что вы много слышали обо мне, и слышали самое разное, и скорее всего слышали дурное. У меня несколько титулов, но думаю, что чаще всего вы слышали обо мне как о "Миледи Винтер", не так ли?

— Так это вы?!?! Вы!? Вы шпионка кардинала!!! — она всплеснула руками, как бы защищаясь от меня, что лишь укрепило мою уверенность.

— Судя по вашей реакции, мадам Бонасье, вы много слышали обо мне, и слышали только плохое. Во избежание недоразумений, нам надо очень серьезно поговорить. Мы можем разговаривать в вашей келье, а можем здесь, в церкви, просто подождав немного, когда все разойдутся.

Она задумалась, затем продолжила шептать свою молитву, и только закончив молиться, она сказала:

— Хорошо, давайте поговорим... и лучше это сделать здесь.

— Прекрасно, — и мы присели на скамье напротив алтаря, — Кто из нас чья "шпионка", как вы изволили выразится, и хорошо ли это или плохо, еще требуется разобраться. Мы обе на службе у их величеств. Я на службе Ее Величества Дочери Франции Генриетты-Марии, я Хозяйка Двора Ее Величества. Вы — на службе Анны Австрийской. Я служу Франции! А вот вы... Вы совершили государственную измену, помогая Анне Австрийской в ее интригах, помогая этой испанке, которая упорно не хочет осознать, что она уже давно королева Франции! Будь Анна Австрийская герцогиней или маркизой, то Бог бы ей судья в ее измене супругу и ее интригах. Но она — королева Франции, забывшая свой долг! Вы помогаете в интригах королеве, которая упорно, не смотря на дюжину лет в браке, не исполнила свой главный долг! Но меня это не интересует, мне важно другое...

— Вас, может и не интересует. Но точно интересует вашего хозяина — кардинала Ришелье! — воскликнула мадам Бонасье.

Я рассмеялась в ответ.

— Вы ошиблись во всем. У меня нет, как вы изволили выразиться, "хозяина". Я служу Франции и себе! Но я понимаю вас, вам наговорили множество разных глупостей, наговорили разные люди — и испанка-королева и, наверняка и ваш любовник. Если вы прячетесь здесь от его преосвященства, то не тратьте силы. Во-первых, кардинал знает все, в том числе знает, где вы находитесь. Во-вторых, недавно я беседовала с ним, о разных людях, и о вас тоже. Его преосвященство вовсе не думает вас как-то преследовать или наказывать. Вовсе нет. Его преосвященство сказал, что он не наказывает людей за верность их сюзеренам, даже когда этот сюзерен изменник. Карать следует только изменника — сюзерена. Он хочет, что бы такие верные люди, как вы, были бы верны не изменникам, а нашей родине — Франции. А вы ведь француженка, не так ли? И его сторонниками, естественно. Поскольку его преосвященство единственный человек кто думает только о нашей стране. Если хотите, я могу замолвить за вас слово?

Мадам Бонасье не находила что ответить на это и молчала.

— А меня лично интересуете вовсе не вы, а ваш супруг — у нас с ним были кое-какие дела по поставкам для двора, он получил некие суммы авансом, но галантерейные товары, которые он обязался поставить, так и не поставил. Не доставил не только в обусловленные сроки, но даже спустя несколько месяцев. Так вот, когда встретите его, будьте столь любезны и напомните, что обязательства, которые он взял на себя, он обязан выполнить!

— Хорошо, это я передам. Если когда-либо встречу своего мужа, — с тоской в голосе ответила мадам Бонасье.

— Тогда не смею вас больше задерживать... Хотя, один маленький вопросик все же спрошу. Кто отец вашего ребенка? Ваш муж или этот гасконец, как там его? Д`Артаньян?

— Да как вы сметете?! — вскочив со скамьи, ответила мадам Бонасье, — Как вы смеете!?

— Вот только врать не надо! И комедию устраивать! Особенно в церкви! — усмехнулась я в ответ. — А он знает о ребенке? Он может о вас и о нем позаботиться? И кстати, вы знаете, что он вам изменяет?

На этом я закончила разговор, встала и вышла из церкви, оставив мадам Бонасье в тяжкой задумчивости.

Три дня спустя мадам Бонасье сама нашла меня и сразу спросила, что называется "в лоб":

— А откуда вы знаете, что д`Артаньян мне изменяет?

— И вам здравствовать, мадам Бонасье. Откуда знаю? А вы при случае спросите вашего возлюбленного, где он взял средства на свою экипировку?

— Неужели от любовницы???? Но я спрошу, и очень скоро, я получила известие, что он с друзьями едет сюда, чтобы забрать меня из этого монастыря!

Новость о том, что д`Артаньян приедет сюда и не один, а с друзьями, меня обрадовала — надеюсь мой Оливье буде в числе этих друзей. Это мой шанс во всем разобраться, покончить призраками прошлого и объясниться с мужем, не дожидаясь уговоренной встречи в нашем шато в августе следующего года.

— Ну хорошо, вы покинете монастырь, вместе с ним и вашим ребенком. Кстати, это мальчик или девочка?

— Девочка.... Мы уедем далеко-далеко, туда где вы нас не найдете!

Услышав это, я рассмеялась. Мой смех очень удивил мадам Бонасье.

— Вы смеетесь? Но почему?

Я взяла себя в руки, перестала смеяться и попыталась объяснить.

— Знаете, если бы так говорила юная девица лет четырнадцати, прожившая все эти годы в монастыре и впервые покинувшая его стены, я бы поняла ее наивность и даже помогла бы ей уехать. Но вам то давно не четырнадцать, вы пожалуй даже постарше меня. Но ведете себя как маленькая глупая девочка. И это вы! Та, кто много лет провел при королевском дворе и видел многое?

— Но, тем не менее, мы уедем! — твердо сказала мадам Бонасье.

— Да езжайте куда угодно! Хоть к черту в ад! Мне до вас нет дела! Живите где хотите и с кем хотите. Только не попадайтесь мне под руку с вашими очередными глупостями! Но не надейтесь, что вы сможете удержать этого ветреника возле себя навсегда. Прощайте!

Я повернулась, и хотела уйти, но мадам Бонасье удержала меня.

— Подождите, ваша милость, подождите. Я не могу понять, почему вы так говорите?

— Ага! Так вы хотите во всем разобраться? Мне тоже многое не вполне ясно... Мы можем помочь друг другу и выяснить все, что нас интересует.

— И как это сделать?

— Как? До конца я пока не знаю, но у меня уже есть некий план. Ваша роль в этом деле будет достаточно простой — когда они приедут, вам следует спрятаться в вашей келье и пару-тройку дней не появляться на публике.

— Но зачем прятаться?

— Потому что монашки скажут вашему возлюбленному, что вы умерли, и умерли не своей смертью, и что это я вас отравила.

— Отравили меня?

— Понарошку, понарошку, успокойтесь! Я не желаю никому смерти!

— А вы, что вы будете делать?

— А я покину монастырь у них на глазах.

— Зачем???

— Что бы сыграть свою роль и во всем разобраться.

— А мне что делать?

— Если вы дадите слово, что будете выполнять все, что вас попросят, и не будете вмешиваться в происходящее, то вы сможете следовать за нами, наблюдать и слушать все что будет происходить.

— Я не совсем понимаю, и мне надо подумать.

— Хорошо, думайте. Когда примете решение — сообщите аббатисе.

Начинается последний акт этой несколько затянувшейся драмы. Ну вот, с мадам Бонасье я договорилась, и она исполнила свою роль. Собственно сколько там всей ее роли — потерпеть в келье не высовываясь на публику пару дней и не опровергать разговоры о ее смерти. С Луизой тоже все обговорено — она и четверо самых доверенных слуг ее мужа будут, не привлекая внимания, следовать за мною по пятам, и помогут мне, если что-то пойдет не по моему плану. Причем двоим слугам придется конвоировать мадам Бонасье. Я приказала им зарезать эту дуру, если она хоть единым звуком попробует помешать моему плану.

Я еду в Париж, но всего-то в миле от Амьена мою карету останавливают всадники, их восемь, нет, больше, два десятка. Я заранее приказала кучеру не торопиться и не оказывать никакого сопротивления, он совершенно посторонний во всей этой печальной истории — просто кучер, работающий на монастырь. Так что он не должен пострадать.

Дверца кареты распахивается, и в нее заглядывают двое — мой супруг, мой любимый Оливье и, как ни странно, сэр Джеральд Винтер! Вот уж кого я не ожидала встретить во Франции так это его. Но тем лучше, мне не придется долго разыскивать его в Англии, все решится здесь и сейчас, тем более что среди всадников, окружающих мою карету я вижу и палача Огюста, хотя он старается остаться неузнанным, пряча лицо под низко опущенным капюшоном своего красного плаща. Остальные — это гасконец д`Артаньян, и два мушкетера — Арамис и Портос, и вероятно, их слуги.

— Выходите, мадам! — Оливье подает мне руку, помогая выйти из кареты. Я подаю ему правую руку, а левая скрывается в складках моего платья, якобы я их расправляю.

— Что вам угодно, господа? Вы ведете себя как разбойники! Объяснитесь же немедля!

Д'Артаньян, думая, что у меня еще есть возможность бежать, и боясь, что я опять ускользну от них, выхватил из-за пояса пистолет, но Оливье поднял руку.

— Положите оружие на место, д'Артаньян, — сказал он. — Эту женщину надлежит судить, а не убивать. Подожди еще немного, д'Артаньян, и ты получишь удовлетворение... Идемте же, господа.

Так вот оно что! Судить! Ну что ж, начинайте суд, господа! И посмотрим, кто кого осудит и кто будет смеяться последним!

Д'Артаньян повиновался: у Оливье был торжественный голос и властный жест судьи, ниспосланного самим создателем. За д'Артаньяном пошли Портос, Арамис, сэр Джеральд и человек в красном плаще.

Слуги держались позади.

Мы прошли в лес по старой, частично заросшей дороге. Шли достаточно долго, и наконец, мы вышли на большую поляну, край которой ограждало толстое поваленное бурей дерево. И я села на него, вынуждая моих похитителей стоять.

— Что вам нужно? — повторила я вновь, более чем надменным тоном, которому я научилась у королей.

— Нам нужна, — ответил Оливье, — Шарлотта Баксон, которую звали сначала графиней де Ла Фер, а потом леди Винтер, баронессой Шеффилд.

— Это я, господа! — я улыбнулась, — Чего вы от меня хотите?

— Мы хотим судить вас за ваши преступления, — сказал Оливье. — Вы вольны защищаться; оправдывайтесь, если можете...

— Судить? А судьи кто? Я пока вижу только палача... или палачей?

Они растеряно переглянулись.

— Хорошо, и так...Суд так суд. Действительно, пора покончить с этим ворохом трагических глупостей и нелепостей, которые преследуют меня. Шевалье д`Эрбле и вы шевалье дю Валлон! Надеюсь, я не ошиблась? И заранее прошу простить меня, ежели я не правильно титуловала вас. Мы не были представлены друг другу, мы никогда не общались, и о вас я знаю только понаслышке, как и вы обо мне. Шевалье д`Эрбле, о вас говорят, что вы учились в семинарии и готовились стать священником, это так?

— Да мадам, но к чему ваш вопрос?

— Я уверена, что вы, как духовное лицо, и будучи не знакомым со мной и никак не заинтересованным лично, сможете быть беспристрастным и объективным судьей в этом деле. А шевалье дю Валлон, может быть прокурором. Коль.... — я хотела ввернуть шпильки о его прокурорше, но не стала дразнить гусей, — коль уж у нас тут суд собирается...

Постояв несколько минут молча, при этом на их лицах можно было легко прочитать снедающие их эмоции, они оба ответили:

— Мадам, и вы господа! Мы согласны быть судьей и прокурором в этом деле. И вы дадите слово, что подчинитесь нашему решению.

— Даю слово! — первой сказала я.

— Даю слово, — сказал Оливье, за ним гасконец, и наконец, с громадным трудом это выдавили из себя сэр Джеральд и палач Огюст.

— И так, мы начинаем, — сказал д`Эрбле , — Господин д'Артаньян, вам первому обвинять.

Д'Артаньян вышел вперед.

— Перед богом и людьми, — начал он, — обвиняю эту женщину в том, что она отравила Констанцию Бонасье, скончавшуюся позавчера вечером!

Он обернулся к Оливье.

-Я свидетельствую это...

Д'Артаньян продолжал:

— Перед богом и людьми обвиняю эту женщину в том, что она покушалась отравить меня самого, подмешав яд в вино, которое она прислала мне из Виллеруа с подложным письмом, желая уверить меня, что это вино — подарок моих друзей! Бог спас меня, но вместо меня умер другой человек, которого звали Бризмоном.

— Я свидетельствую это, — грустно сказал Оливье.

— Перед богом и людьми обвиняю эту женщину в том, что она подстрекала меня убить графа де Варда, и, так как здесь нет никого, кто мог бы засвидетельствовать истинность этого обвинения, я сам свидетельствую! Я кончил.

Д'Артаньян перешел на другую сторону поляны.

— Ваша очередь, милорд! — сказал Арамис.

Сэр Джеральд вышел вперед.

— Перед богом и людьми, — заговорил он, — обвиняю эту женщину в том, что по ее наущению убит герцог Бэкингем!

— Герцог Бэкингем убит? — в один голос воскликнули все присутствующие.

— Да, — сказал барон, — убит! Получив ваше письмо, в котором вы меня предостерегали, я велел арестовать эту женщину и поручил стеречь ее одному верному и преданному мне человеку. Она совратила его, вложила ему в руку кинжал, подговорила его убить герцога, и, быть может, как раз в настоящую минуту Фельтон поплатился головой за преступление этой фурии...

Судьи невольно содрогнулись при разоблачении этих еще неведомых им "злодеяний". Такой наглой лжи я еще никогда не слышала. В Англии меня могут арестовать только по приказу Их Величеств! Я с громадным трудом сдерживала себя, чтобы не засмеяться и немедленно не пристрелить этих мерзавцев и дураков!

— Это еще не все, — продолжал сэр Джеральд. — Мой брат, который сделал вас своей наследницей, умер, прохворав всего три часа, от странной болезни, от которой по всему телу идут синеватые пятна. Сестра, от чего умер ваш муж?

— Какой ужас! — вскричали дАртаньян и Оливье.

— Убийца Бэкингема, убийца Фельтона, убийца моего брата, я требую правосудия и объявляю, что если я не добьюсь его, то совершу его сам!

Сэр Джеральд отошел и стал рядом с д'Артаньяном.

Я уронила голову на руки, дабы они не видели моего лица, и им казалось, что я это делаю от смертельного страха.

— Теперь моя очередь... — сказал Оливье и задрожал, как дрожит лев при виде змеи, — моя очередь. Я женился на этой женщине, когда она была совсем юной девушкой, женился против воли всей моей семьи. Я дал ей богатство, дал ей свое имя, и однажды я обнаружил, что эта женщина заклеймена: она отмечена клеймом в виде лилии на левом плече.

— О! — мне надоел этот дурацкий фарс. "Он дал мне богатство"? О, Господи! Да я была одной из богатейших невест Франции! Хоть я сама тогда этого и не знала! Пора заканчивать эту затянувшуюся утомительную комедию!

— Ручаюсь, что не найдется тот суд, который произнес надо мной этот гнусный приговор! Ручаюсь, что не найдется тот, кто его выполнил!

— Господин д'Артаньян, — начал Арамис, — какого наказания требуете вы для этой женщины?

— Смертной казни, — ответил д'Артаньян.

— Милорд, какого наказания требуете вы для этой женщины?

— Смертной казни, — ответил сэр Джеральд.

— Господин Портос и господин Арамис, вы судьи этой женщины: к какому наказанию присуждаете вы ее? — спросил Оливье.

— К смертной казни, — глухим голосом ответили оба мушкетера.

Я не выдержала и рассмеялась, а обе мои руки уже держали рукояти моих пистолетов, и я тихо взводила курки. То, что мои руки скрыты платьем не укрылось от взгляда моего супруга, и, отойдя в сторону от гасконца, он поднял руку, но ничего не сказал.

— Шарлотта Баксон, графиня де Ла Фер, леди Винтер, — произнес он, — ваши злодеяния переполнили меру терпения людей на земле и бога на небе. Если вы знаете какую-нибудь молитву, прочитайте ее, ибо вы осуждены и умрете.

— Да, я умру. И вы умрете, и они умрут. И мы все умрем. Когда-нибудь. Потому как все люди смертны и никто не живет вечно. Но не все умрут сегодня. Хотя некоторые умрут именно сегодня. Но не я!

— Это почему же??? — удивился дю Валлон.

— Потому что в любом суде, если это действительно суд, а не гнусное убийство, совершаемое шестью вооруженными мужчинами против одной безоружной женщины, обвиняемый может защищать себя. А обвинители обязаны предоставить доказательства вины подсудимого. А у них нет никаких доказательств, кроме их лживых слов! Более того, это я обвиняю вас! Идет война, но вы дезертировали из армии и находитесь здесь вместе с англичанином, нашим врагом! Вы обвиняете меня в смерти Бэкингема? Позволю себе напомнить вам, что идет война, и что Вильерс вражеский главнокомандующий! Он враг Франции! И что на войне убивать врагов Франции вовсе не преступление, а обязанность всех детей Франции! В первую очередь это ваша обязанность, как солдат ее армии! Или вы защищаете Вильерса потому, что такие же как и он? Ведь защищая врага, вы совершаете государственную измену, господа! Я уже не говорю о том, что половина Англии мечтает о смерти этого, этого, хммм... герцога...

Ну да ладно, это пустяк, с которым будут разбираться не я, а королевское правосудие. Я буду говорить только о том, что касается меня лично. И так, начнем в хронологическом порядке. С клейма, которое нанесли мне. Так вот, господа ни в одном суде Франции вы не найдете приговора об этом! Это клеймо, без какого-либо приговора, нанес мне вот он, палач Огюст, самочинно и самозвано присвоивший себе прерогативы королевского суда! Ваша честь, шевалье д`Эрбле, какое наказание следует за узурпацию?

— Он палач? — в ужасе переспросили все присутствующие.

— А вы не знали этого??? — я вновь рассмеялась, — Также я обвиняю палача Огюста в том, что он убил своего брата, падре Пьера. Это старая история Каина и Авеля. Затем, уже после того как я вышла замуж за графа де Ла Фер, он попытался повесить меня, предварительно ограбив! Это он похитил ваш свадебный подарок, граф.

— Она лжет!!! — вскричал Огюст.

— Мда? Лгу, говорите? Вы, подлый и вероломный убийца своего брата, вы смеете обвинять меня??? Ну что ж, здесь есть только мое слово и его слово. Доказательств здесь и сейчас ни у кого из нас нет. Господа, вы ведь не собираетесь ехать в Париж или еще куда, за ними? Вы хотите решить все здесь и сейчас, немедленно?

— Да мадам! — ответили они все хором.

— Прекрасно! Для этого существует давно известный способ! Я хочу, нет, я требую! Я требую judicium Dei! Я требую Божьего суда! Я вижу у палача его меч? Замечательно! Ваша честь, может быть, вы будете столь любезны и одолжите мне вашу шпагу?

Подумав некоторое время, Арамис вынул шпагу из перевязи и протянул ее мне.

— Да, такое право у вас есть, мадам! Божий суд состоится здесь и сейчас!

— Нет! Ни за что!!! Я не буду драться!!! — вскричал палач и начал медленно пятится назад, вскинув руки над головой, словно защищаясь.

Естественно, одно дело казнить замученных пытками узников, не оказывающих никакого сопротивления, и совсем другое — драться с вооруженным противником, которому нечего терять! Даже если этот противник — женщина!

Огюст сделал еще пару шагов назад, и в этот миг его голова лопнула и разлетелась мириадами кровавых капель, так же как разлетаются осколки плода созревшего гранатового дерева, сорвавшегося под своей тяжестью с ветки, вырастившей его, и упавшего на землю.

"Браво, Луиза! Великолепный выстрел! Твой покойный супруг, да упокоит Господь в раю его душу, прекрасно научил тебя пользоваться арбалетом!" — подумала я в этот момент.

Я оставила пистолет в кармане, достала из-за корсажа крестик, поцеловала его и став на колени, произнесла благодарственную молитву:

— Благодарю тебя, Господь всеведающий и всемогущий, ты не оставил меня в своей милости и не дал свершиться очередному беззаконию!

Господь, конечно же, всемогущий, но именно поэтому он вечно занят и у него нет свободных рук для свершения земного правосудия. Приходится ему помогать — но им этого я, конечно же, не сказала. Я спрятала крестик, поднялась с колен и вновь села на поваленное дерево. И вновь украдкой взялась за пистолеты.

— Ваша очередь, сэр Джеральд. Признайтесь во лжи и других ваших грехах — отравлениях и убийствах — и покайтесь, пока не поздно! Иначе умрете без покаяния, как этот... — я продолжила процесс, тоном королевы отдающей приказы слугам.

— Я..., я..., я... Я не буду каяться, я ухожу.... — и сэр Джеральд попытался уйти. Но не тут-то было, дю Валлон, впечатленный увиденным, остановил его.

— Вы никуда не уйдете, мессир, до тех пор пока мы здесь не проясним все обстоятельства. А если вы попробуете сбежать, я сам убью вас.

Сэр Джеральд не рискнул спорить с гигантом и остановился.

— Продолжайте, мадам! Мы слушаем вас, и слушаем очень внимательно.

— Я обвиняю сэра Джеральда в отравлении его старшего брата, лорда Джеймса Винтера, его возлюбленной фактической жены леди Сандры, и его матери, старой леди Винтер. Дело в том, что сэр Джеральд, будучи младшим сыном, не наследует титул и земли, но как обычно, от отца он получил средства на обзаведения и был пристроен на королевскую службу на весьма и весьма не малую должность. Но не справился со службой, а полученные средства растранжирил. Брат, уже после смерти их отца, снова помог ему, но и эти средства он снова растранжирил. Тогда Джеральд подкупил слуг брата, дабы они отравили его, пообещав им денег. Когда дело было сделано, Джеральд убил своих сообщников. Все это время, уже более трех месяцев я находилась в Лондоне, более чем в полутора сотнях миль от поместья Винтер! Мне доложили об этом только на третий день после их смерти, к вечеру. Через два дня, прибыв в поместье, сопровождаемая Йоменами Королевской Стражи, я обнаружила там Джеральда, пытающегося захватить не принадлежащее ему! И Йомены выставили его вон! В настоящее время поместье и титул принадлежит маленькому Джону Френсису, сыну сэра Джеймса, родившемуся в январе 1627 года! И я вовсе не наследница сэра Джеймса! Есть брачный контракт об этом! Не говоря уже об английских законах!

— Простите, мадам, а какое отношение вы имеете к семье лорда Джеймса Винтера? — спросил дю Валлон.

— Это сложная, но вместе с тем очень простая и трагическая история. Дело в том, что юридически я была его женой.

— Как??? У вас было два мужа?

— Какое-то время, да, так получилось, но юридически это не совсем так. У меня всегда был только один муж и закону я вдова, уже дважды. Мы расстались с моим любимым мужем, с Оливье, графом де Ла Фер, в июне 1619 года, и до лета 1627 года я не имела о нем никаких вестей. И Ее Величество выдали мне соответствующий королевский приказ, объявляющий меня вдовой, поскольку прошло более семи лет, требуемых законом для признания пропавшего человека мертвым. Вы ведь знаете про такой закон?

— Да, мадам, знаю. Продолжайте, пожалуйста.

— Более того, я находилась в Англии, где как вам, наверное, известно, французский брак не признается вообще. Вы, надеюсь, знаете, что даже Дочь Франции, выходя замуж за короля Чарльза, венчалась дважды, во Франции и в Англии? Так вот находясь на службе Ее Величества, я была вынуждена подчиниться королевскому приказу и выйти замуж за лорда Джеймса! Это было летом 1626 года...

— Это понятно... Один вопрос... Вы говорите о вашей королевской службе? А о какой именно службе, мадам?

— Я Хозяйка Двора Ее Величества Дочери Франции и королевы Англии Генриетты-Марии! (Surintendante de la Maison de la Reine)

— Оу!!!! Мое почтение, мадам! — Арамис снял шляпу и поклонился.

Его примеру последовали все остальные. Кроме сэра Джеральда, который попытался воспользоваться тем, что всё внимание обращено на меня и попробовал сбежать. Но тут не выдержал уже мой Оливье и просто поднял руку и указал на него. Слуги, повинуясь этому безмолвному приказу, ударами своих мушкетонов остановили сэра Джеральда. Он упал на колени и заплакал, перемежая слезы молитвой и, как ни странно, проклятиями всем присутствующим, не только мне.

— Так, суду все ясно по этому вопросу. — сказал д`Эрбле, — Снова история Каина и Авеля.... Мадам, а что вы ответите на обвинения д`Артаньяна?

— Я обвиняю его в подлости и вероломстве. Я обвиняю его в том, что он совратил и сделал своей любовницей хозяйку дома, в котором арендовал комнату, госпожу Констанцию Бонасье; совратил, а затем бросил ее в самый трудный момент ее жизни. Затем, утверждая, что он якобы любит эту самую Констанцию, он пытался совратить мою камеристку Кэти, пытался совратить и изнасиловать меня, за что получил пару ударов кинжалом! Он также соблазнил одну бедную девушку, и отнял у нее письмо, которое я написала маркизу де Варду. Он так же соблазнил или пытался соблазнить еще нескольких дам и девиц, все это под слова о его якобы любви к несчастной Констанции. Как мне кажется, настоящий мужчина любит только одну женщину, и не поступает так с другими женщинами, не так ли, джентльмены?

Я простила ему эти грехи. Он молод и не разумен. Поэтому я надеюсь, что с возрастом он поумнеет, и станет вести себя как полагается благородному шевалье, а не как шалопаю. Но я не думаю, что остальные женщины простили его точно так же, как и я. В нашу первую встречу с моим любимым супругом, с моим Оливье, после многолетней разлуки, встречу 5 августа, я сказала ему, и повторю это вновь: Если бы я хотела смерти д`Артаньяна, он бы давно был мертв. И это случилось бы еще тогда, в Менг-сюр-Луар, в апреле 1625 года. Д`Артаньян, вы ведь помните, что я тогда остановила графа Рошфора?

— Так, кое-что проясняется. Но все же... отравленное вино и все остальное? — начал было д`Эрбле.

— Давайте все по порядку, господа. Д`Артаньян, скажите честно. Тогда, в апреле 1625 года, в Менг-сюр-Луар, когда судьбе было угодно впервые столкнуть нас, я остановила графа Рошфора, желавшего добить вас?

— Да, мадам, — медленно и тихо проговорил д`Артаньян.

— А когда вы заявились ко мне представившись графом де Вардом и напивший пьяным, вы уснули у меня в доме, а утром проснулись с изумрудным перстнем на пальце, я могла убить вас?

— Да, мадам, очень легко могли...

— А когда вы набросились на меня, намереваясь обесчестить, я ведь только легко ранила вас и позволила вам сбежать, хотя могла убить вас и тогда?

— Да, мадам, вы могли убить меня и тогда тоже.

— Так вот. Про все остальное... Господа, идет война, надеюсь, вы это еще не забыли? Вам что, никто не говорил "Идешь убивать — готовься к смерти!"? Жители Ла Рошели, которую вы осаждаете, каждый день и каждую ночь устраивают вылазки, и каждый день убивают вас, всеми доступными им способами — и пистолетами, и ударом кинжала в спину и ядом! Спросите у де Тревиля или Его Преосвященства, сколько людей мы теряем из-за этого каждый день?

— Хорошо, мы выслушали вас. Вы хотите сказать что-то еще?

— Да, очень хочу! Я хочу задать один вопрос д`Артаньяну! — это я говорю уже ради мадам Бонасье, в надежде что она где-то неподалеку и слышит наш разговор.

— Какой именно вопрос?

— Д`Артаньян, послушайте.... Если Господь в своей неизъяснимой милости явит чудо, и та, о которой вы говорите что любите ее больше жизни, вернется, вы способны позаботиться о вашей семье? Вы сможете заботиться о ней и ее ребенке? О вашем ребенке? Заботится о вашей семье всю жизнь?! Заботится именно так, как говорят при венчании "В радости и печали, в здравии и болезни, в богатстве и бедности"? Вы готовы к этому?

— Что???? О ком вы говорите??? — вскричал д`Артаньян.

— Я говорю о Констанции Бонасье, о вашей, как вы говорите возлюбленной, и вашем ребенке! — тоном не подлежащем сомнению, тоном королевы, отдающей приказ, ответила я.

— О Боже! Констанция, Констанция... Ребенок, о Господи!... Я не знал! — воскликнул гасконец, и тоже разрыдался. Вот уж чего я никак не ожидала. И почему многие мужчины при новостях о ребенке, которого они помогли женщине сотворить, так странно реагируют?

— Суд удаляется для совещания! — сказал дю Валлон. И они отошли к дальнему краю поляны, и о чем-то зашушукались, не спуская, впрочем, глаз с меня и сэра Джеральда. Через пару минут они вернулись, и дЭрбле торжественно произнес:

— Наш приговор вынесен: Не виновна!

Услышав это, сэр Джеральд попробовал вскочить на ноги, но был вновь остановлен слугами.

— А этого повесить! — добавил дю Валлон.

Слуги утащили англичанина в лес, и вскоре один из них доложил:

— Приговор исполнен, ваша милость!

Все это время мой Оливье стоял в оцепенении, теперь он как бы очнулся, подошел ко мне, упал на колени, снял шляпу и, взяв меня за руку, и покрывая ее поцелуями, сказал:

— Прости меня, любимая, прости, если сможешь за все те беды что я натворил!

И я простила его, мое сердце не выдержало, и из глаз тоже полились непрошенные слезы. Я обняла его и поцеловала.

— Господа, прошу вас, оставьте нас! Нам с супругой надо поговорить!...

Раньше или позже, но всему на свете приходит конец и все заканчивается. И к счастью заканчивается не только все хорошее, но и все плохое тоже. И это главное. Мои злоключения на этом закончились. Проведя два дня вместе, мы с моим любимым супругом, с моим Оливье, были вынуждены расстаться на время, как я надеялась теперь совсем ненадолго. Я вернулась на королевскую службу в Лондон, ко двору Ее Величества Дочери Франции, коего я являюсь хозяйкой, проделав долгий кружной путь через Нидерланды, а Оливье вернулся в армию, в окрестности Ла Рошели. Говоря о том, что конец приходит и плохому, я говорю про эту проклятую войну, которая вскоре была закончена достаточно почетным миром. И Оливье смог выйти в отставку и приехать ко мне в Лондон. Я была счастлива — второй медовый месяц (lune de miel) это прекрасное время...

Мне оставалось прочитать совсем не много, все-то еще дюжину страниц в этой рукописи, и я уже переворачивала очередную страницу, как в мою келью, запыхавшись, вбежала малышка Козетта — одна из самых младших учениц монастырской школы:

— Мари! Мари! Там, там! Там такое, такое! Такоооеееее!!!! Иди же скорей! Скорее! Ну же, поторопись!!!

— "Такое" — это "какое"? И где именно "там"? Козетта, милая, не части, отдышись и скажи спокойно, пожалуйста...

— Там — это у матери настоятельницы! Она зовет тебя! А такое это вот что: к тебе мама с папой приехали! Вот! Она такая красивая дама, и папа твой такой важный синьор. И тоже красивый. Очень-очень! А ты про них никогда ничего не рассказывала, а еще подругой называешься! Я, когда вырасту, тоже найду себе такого же красивого мужа! Вот! А ты иди скорее, аббатиса и твои родители тебя зовут!

Козетта выскочила из моей кельи столь же стремительно, сколь стремительно ворвалась в нее, и хлопнув дверью, убежала.

Я вложила листок, выпавший из этой рукописи как закладку, спрятала рукопись в конверт, а конверт — ларец, закрыла его на ключ, подвесила этот ключ на цепочку своего нательного крестика и отправилась знакомиться с родителями...

Родители забрали меня из монастырской школы на лето, дабы познакомить со всей семьей, но к осени я обязана в нее вернуться, уже как воспитательница младших девочек. Да, я понимаю, что это все сложно. И свою историю я запишу сама. Когда-нибудь. В будущем. Когда буду к этому готова. А пока...

В дороге, пока мы ехали сначала в Париж, затем в Ла Фер, я пыталась дочитать мамину рукопись. Увы, из этой затеи ничего толком не вышло — и карету иногда качает так, что читать неудобно, и главное постоянно все отвлекают — и родители, и аббатиса Луиза — она едет с нами в Париж. Так что прочитать мне удалось только одну, последнюю страницу этого манускрипта. Эту страницу написал мой отец.

Моя любимая дочь, моя дорогая Мари!

Я очень надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь простить меня так же, как меня простила меня твоя мама. Простить меня за все несправедливости и тяготы твоей юной жизни, которые тебе и ей причинила моя глупость. Я сам не могу понять, что на меня тогда нашло, и постоянно укоряю себя за это. Понять мои поступки невозможно, но я надеюсь на твое милосердие и прощение, так же как я получил прощение от твоей мамы. Я так же надеюсь на милосердие Господа нашего, что он в бесконечной милости своей дарует мне возможность еще при земной жизни искупить мои ошибки и грехи.

После того как мы с твоей мамой вновь расстались, на этот раз ненадолго, я вернулся в армию, к стенам Ла Рошели и заявил Его преосвященству что после скорого окончания этой компании, а это было уже очевидно, я выхожу в отставку из роты мушкетеров.

Так и случилось — компания у Ла Рошели вскоре завершилась весьма почетным миром.

Его преосвященство пытался удержать меня на королевской службе, для чего передал мне незаполненный патент на должность лейтенанта мушкетеров. Но я отказался. Лейтенант мушкетеров — это очень много для Атоса, но очень мало, и абсолютно излишнее, для графа де Ла Фер. Я передал этот патент д`Артаньяну. Для него, всего только месяц тому переведенному из гвардии в мушкетеры, это отличный старт карьеры, да и жалованье лейтенанта позволит ему заботиться о семье, появившейся у него столь внезапным образом. Д`Артаньян принял этот патент, остался на службе, став лейтенантом мушкетеров, а я покинул и армию и Ла Рошель.

Собственно говоря, я дописываю эти строки на последней странице истории, записанной твоей мамой, с ее ведома и согласия, по пути к ней, к месту ее службы, в Лондоне, при дворе Ее Величества Дочери Франции.

Рукопись эту я оставляю на сохранение ее светлости Луизе де Монморанси, аббатисе вашего монастыря, с тем условием, что бы она передала тебе и эту рукопись, и документ о твоем рождение в нашей семье, когда ты достигнешь возраста пятнадцати лет.

Любящий тебя отец, Оливье, граф де Ла Фер.

20 ноября 1628 г.

Некоторая справочная информация о той эпохе, вместе послесловия

Основные титулы и особенности обращения к дочерям французских королей:

 Fille de France (Дочь Франции): Этот титул подчеркивал их высокий статус как законных дочерей правящего монарха.

 Мадам (Madame): Этот титул использовался в сочетании с именем (например, Мадам Елизавета) или отдельно.

 Мадам Рояль (Madame Royale): Титул, принадлежавший старшей незамужней дочери короля (старшей из дочерей, у которой еще нет своего владения или титула).

 Титулы по аппанажу: Часто дочерям присваивались герцогства или графства (например, герцогиня Орлеанская, герцогиня Беррийская), но "Дочь Франции" считалось высшим титулом.

Придворные дамы во Франции:

Основные ранги придворных дам в XVII веке (исключительно дворянки):

 Surintendante de la Maison de la Reine: Хозяйка Двора Королевы ( высшая должность, все перечисленные ниже дамы — ее подчиненные).

 Première dame d'honneur: Вторая по значимости, главная фрейлина, управляющая остальными дамами.

 Dame d'atour: Отвечала за гардероб и драгоценности королевы.

 Dame d'honneur / Dame du palais: Основной состав фрейлин (замужние дамы), компаньонки королевы.

 Filles d'honneur / Demoiselles d'honneur: Фрейлины-девицы, молодые дворянки, обучавшиеся придворному этикету.

Камеристки, ( часто не дворянки), femme de chambre, подчинялись старшей камеристке носившей титул Première femme de chambre. Старшая камеристка держала ключи от покоев королевы, фильтровала прошения и пользовалась большим доверием, часто получая взятки от придворных за аудиенцию (Констанция Бонасье), подчинялась Хозяйке двора и главной фрейлине. Должности часто передавались по наследству дочерям.

Аналогично в Англии:

A woman of the bedchamber is a member of the Royal Household of the United Kingdom attending a queen regnant or queen consort in the role of lady-in-waiting. Historically the term 'Gentlewoman of Her Majesty's Bedchamber' was sometimes used. In addition to the women of the bedchamber (usually daughters of peers), queens have ladies of the bedchamber (typically wives or widows of peers above the rank of earl), and a mistress of the robes (usually a duchess) who is the senior female member of her household. The women of the bedchamber are usually in regular attendance, but the mistress of the robes and the ladies of the bedchamber are normally only required for major events and occasions.

В титуле знатных дам термин Suo jure (своё право) — латинское выражение, которое означает что дама унаследовала свой титул от родителей, как старшая или единственная дочь, у которой не было братьев, а не получила в результате замужества. Поскольку некоторые титулы наследовались только по мужской линии ( например герцогские) то дама получала в таком случае титул на ранг ниже.

Mousquetaires de la Garde du Roi de France

Мушкетеры короля

В 1622 году в составе Роты лёгких всадников появляется группа конных мушкетёров из 60 солдат вооружённых мушкетами (двойными аркебузами), которые для ведения огня из мушкетов должны были спешиваться. Эту группу солдат начинают называть Мушкетёры гвардии короля Франции (. Mousquetaires de la Garde du Roi de France), а командовать ими назначают лейтенанта Роты лёгких всадников Жана де Берар, шевалье де Монтале, которого в 1627 году на этом посту сменяет его племянник Эркюль Луи де Берар де Mонтале Витри, при котором в 1629 году конные мушкетёры гвардии выделяются в собственную роту и получают название Рота мушкетёров гвардии короля Франции (Compagnie des Mousquetaires de la Garde du Roi de France), а их командир становится первым капитан-лейтенантом этой роты.

К этому времени мушкетёры гвардии успевают покрыть себя славой при осаде Мартен-де-Ре в 1627 году, при осаде Ла-Рошели в 1628 году и штурме баррикад, блокировавших Па-де-Сюз, в 1629 году.

1629 год очень знаковый для Мушкетёров гвардии по многим причинам. Во-первых, образование собственной роты. Во-вторых, получение тех же привилегий, которые имелись у Роты жандармов и теперь солдаты роты за выслугу лет получают дворянство. В-третьих, Рота мушкетёров гвардии получает право сопровождать кортеж короля сразу же за дежурной ротой гвардейцев-телохранителей — Стражей тела короля ( Garde du corps du roi) и носить в этих случаях знаменитый синий плащ-казак, известный как "плащ мушкетёра". К тому же, в 1629 году король распускают две последние роты Дворян вороньего клюва, вследствие чего Рота мушкетёров гвардии становится одной из трех рот внешнего сопровождения. В-четвёртых, у мушкетёров появляется "второй номер" в виде слуги-оруженосца, в задачу которого входит обязанность возить мушкет, когда мушкетёр выступает в роли всадника и забирать коня, когда мушкетёр выступает в роли мушкетёра и таким образом мушкетёры гвардии перестают быть просто пехотой на конях. Рота мушкетёров гвардии при своем формировании насчитывала всего 100 рядовых мушкетёров, капитана-лейтенанта (помощник капитана), суб-лейтенант (второй лейтенант), энсин (прапорщик), маршал материально-технического обеспечения и два бригадира.

В 1632 году первый капитан-лейтенант Роты мушкетёров Эркюль Луи де Берар де Mонтале Витри, получает ранение и покидает свой пост, а на его место назначается камергер короля Жан де Вьейшастель, сеньор де Монталан, который командует мушкетёрами до 1634 года.

1634 год станет следующим знаковым годом для Мушкетёров гвардии короля. Во-первых, указом короля от 3 октября 1634 года, капитан-лейтенантом Роты мушкетёров гвардии становится один из самых известных командиров этой роты — Жан-Арман дю Пейре, шевалье де Труавиль (с 1643 года граф де Труавиль). Этот незаурядный беарнец, родом из разбогатевших мещан, смог не только попасть в гвардию короля, благодаря своим подвигам в Гаскони в 1625 году при осаде Сент-Антонена и осаде Монпелье, но и выжить после опалы кардинала Франции герцога Ришелье и даже получить графский титул. Во-вторых, при нём рота увеличивается до 250 человек и Мушкетёры гвардии становятся единственной ротой сопровождающей кортежи короля и королевы. Две другие конные роты гвардии — Рота жандармов и Рота лёгких всадников будут привлекаться для сопровождения других членов королевской семьи и первых лиц государства и в первую очередь главу правительства и с 1629 года Лейтенанта короля Франции (должность лица замещающего короля, что даёт ему право выступать от имени короля) кардинала Ришелье.

С 1634 по 1646 года только гвардейские мушкетёры будут носить знаменитый короткий лазоревый плащ с серебряными галунами и нашитыми на него спереди, сзади и на боковых лопастях белыми "греческими" крестами, которые изготавливались из бархата, имели золотые королевские лилии на концах и алые трилистники на перекрестьях. С этого же года мушкетёрам гвардии полагался конь белой масти (королевского цвета), либо белый в серых яблоках, отчего в дальнейшем эта рота получит название "серые мушкетёры".

Снаряжение мушкетёра, кроме коня, карабина и мушкета с сошкой, составляла длинная шпага (рапира), палаш (для конного боя), пара пистолетов, дага (кинжал для левой руки) и перевязь (берендейка) буйволовой кожи с крепившимися к ней патронами, пороховницей, мешочком для пуль и фитилями; с появлением багинета в набор вошёл и он. При этом карабины и мушкеты выдавались от казны, прочее же вооружение и снаряжение, коня и (также обязательного для военных нужд) слугу-оруженосца мушкетёр должен был приобретать сам.

В последний год правления Людовика XIII (II) (1643 г.) в Роте де Тревиля начинают появляться его земляки беарнцы, в первую очередь его родственники, трое из которых стали прототипами героев романа "Три мушкетёра" — Атоса, Портоса и Арамиса.

По разным источникам жалованье мушкетера составляло от 1 до 1,5 ливров в день, что позволяло содержать себя, слугу и коня. Но на роскошный и разгульный образ жизни этого не хватало. Лейтенант мушкетеров получал жалованье, которое покрывало лишь базовые расходы. В 1660-х годах лейтенант получал около 300 ливров в месяц. Для 1620-1630-х годов сумма была сопоставимой или чуть ниже в пересчете на реальную покупательную способность.

Даты основных событий эпохи:

Свадьба короля Франции Луи XIII и инфанты Анны Австрийской состоялась 21 ноября 1615 года в Бордо. На момент бракосочетания обоим супругам было по 14 лет.

Их первый ребенок, сын, в последствии король Луи 14, родился 5 сентября 1638 года.

1625 год : 1 мая, Нотр-Дам, Париж, Франция, и 13 июня Кентерберийское аббатство, Англия, свадьба Дочери Франции Генриетты-Марии де Бурбон ( сестры короля Луи XIII) с Чарльзом 1 Стюартом, королем Англии, Шотландии и Ирландии. Чарльзу было 24 года, принцессе Генриетте-Марии 15 лет. Их венчали дважды — по католическому ( во Франции) и англиканскому ( в Англии) обрядам.

Забавно, именно накануне этой свадьбы, главного события в Париже в то время, д`Артаньян прибывает в Париж, но Дюма это событие никак не упоминает.

Бал в Парижской ратуше на который королева Анна Австрийская должна была надеть алмазные подвески состоялся летом 1626 года. Точна дата неизвестна, возможно, событие полностью выдумано Дюма.

Осада Ла-Рошели 10 сентября 1627 — 28 октября 1628 года.

Джордж Вильерс, 1-й герцог Бэкингем, содомит и потому фаворит английских королей Якоба и Чарльза, был убит 23 августа 1628 года в Портсмуте. Его заколол ножом офицер Джон Фельтон, действовавший из политических побуждений, что сделало его популярным в народе.

Реальная премьера "Мерлезонского балета" (Le ballet de la Merlaison), автором которого был король Луи XIII, состоялась 15 марта 1635 года в замке Шантийи. Король не только сочинил музыку и хореографию, но и сам исполнил две роли: торговца приманками (3-й акт) и крестьянина (13-й акт).

Монастырь кармелиток в Бетюне располагался в 33 км от Лилля и в 186 км от Парижа. Описания монастыря у Дюма крайне мало: "В монастыре был сад с дорожками, засыпанными песком." До наших дней не сохранился — был разрушен во времена Французской революции. И главное: В первой половине 17 века города Бетюн и Аррас, как и вся провинция Артуа, принадлежали Испанской короне и входили в состав Испанских Нидерландов. В состав Франции они войдут только в 1659 году.

Называя Миледи Анной де Бейль, Дюма не явно приписывает ей в качестве матери Жаклин де Бейль-Курсийон (фр. Jacqueline de Bueil[a]; 1588 — 1651, Море-сюр-Луан[фр.][b]) — графиню де Море, фаворитку короля Франции Анри IV. Четвёртый ребёнок бретонского дворянина Клода де Бёйль (фр. Claude de Bueil), сеньора де Курсийон и Катрин де Монтеклер. Отец Жаклин участвовал в завоевании престола Анри IV и его борьбе против Католической лиги. Родители Жаклин умерли когда ей было 8 лет, в 1596 году.

Жаклин было 16 лет, когда она начала появляться при королевском дворе и обратила на себя внимание Анри IV. Королевский двор в то время перешёл от галантности к разврату, а король старался забыть свою прежнюю фаворитку, Генриетту д'Антраг. Совсем юная и не имевшая состояния, Жаклин потребовала от короля, перед тем как стать его фавориткой, найти ей жениха, принадлежащего к знатной семье. В качестве супруга король выбрал ей Филиппа де Арле де Шанваллона (фр. Philippe de Harlay de Champvallon), графа де Сези, о котором мемуарист Пьер де Л"Этуаль сказал: "хороший музыкант, играет на лютне, но ничего больше не умеет"[2]. Брачная церемония 16-летней Жаклин состоялась 5 октября 1604 года, в 6 часов утра, в деревушке Сен-Мор-де-Фоссе (сейчас пригород Парижа). Король достаточно сильно привязался к ней, невзирая на свои ночные похождения в Париже, чаще всего в компании своих фаворитов Роже де Бельгарда и Антуана де Роклора, в сопровождении камер-пажей, нёсших факелы, (в частности, юного Ракана) и, спустя год, в 1605 году, пожаловал ей титул графини де Море и содержание в размере 9000 ливров.

В период своих отношений с Анри IV, 9 мая 1607 года Жаклин родила мальчика, получившего имя Антуан де Бурбон-Бейль, был узаконен королевским патентом в январе 1608 года[3]. ) Титул и содержание были подтверждены и следующим королем, Луи 13 спустя 7 лет после смерти Анри IV, весной 1617 года, графиня Море вернулась в Париж и вышла замуж за Рене II дю Бек-Креспена, маркиза де Варда, сына Рене I и Элен д"О. Теперь она была выгодной невестой: помимо графства Море у 29-летней Жаклин была рента в 14 000 ливров, назначенная ей Луи XIII в благодарность за услуги, оказанные его отцу.

О костюмах 17 века: https://www.youtube.com/watch?v=TX1pqTK_Bko