Фулгрим. Совершенный Сын. Джуд Рейд

Тамарис погасил силовое поле своего клинка и вытер его стержень складкой своего плаща.

— И по какой причине лорд Фулгрим призывает нас в свое трансцендентное присутствие?

— Твой долг — повиноваться, оскорбитель, а не задавать вопросы, — сказал Мовэ. Он поднял одну изящную бровь. — Явишься или нет, выбор за тобой. Я вряд ли думаю, что твое отсутствие заметят.

Тамарис пропустил колкость мимо ушей, его кожа покалывала от предвкушения. Получить такое приглашение само по себе было достаточно волнующе. Стоять же в присутствии своего божественного господина — это слишком большое удовольствие, чтобы его вынести.

— Перфектус! — Его голос прозвенел над бурей, чистый и острый, как клинок. — Нас призвали к нашему господину! Приготовьтесь, ибо "Досада" ждет! — Он повернулся к Мовэ. — Ты поедешь с нами, колдун? Я буду рад предложить тебе гостеприимство нашего судна.

— Я так не думаю, — Мовэ горько рассмеялся. — Я скорее осмелюсь проникнуть в сам варп, чем ступить на эту ржавую мерзость, которую ты называешь космическим кораблем.

Он поднял правую руку, произнес слово силы, и в воздухе перед ним появилась частица болезненного фиолетового света. Ее свечение расширялось, пока не стало достаточно большим, чтобы пропустить колдуна вместе со всей его силовой броней.

— Как предпочитаешь, — сказал Тамарис. Он повернулся к Венакхару. — Прикажи воид-капитану немедленно послать ганкаттеры.

— Мы еще встретимся, оскорбитель, — Мовэ шагнул в портал и замер там, окутанный нематериальным сиянием. На мгновение Тамарису показалось, что он увидел нечто, движущееся в фиолетовом свете: очертания рук, тянущихся к колдуну с бесконечной тоской; неестественные формы, мелькающие и скачущие в темноте, их очертания удлинены за пределы человеческой биологии. Затем портал сомкнулся, словно моргание нечеловеческого глаза, и исчез полностью.

Венакхар фыркнул.

— Старому дураку всегда нравилось драматизировать. — Он хлопнул Тамариса по плечу, и туго затянутый узел унижения в животе рыцаря-командира немного ослаб. — Должно быть, грызет его, что он когда-то был любимцем нашего генетического отца, а теперь не более чем его посыльный.

Тамарис позволил себе один сожалеющий взгляд на горящие руины дважды оскверненного святилища. Сегодня не будет реконсекрации, не будет пира экстатических агоний, чтобы посвятить их Леди Боли и Наслаждения.

Словно прочитав его мысли, Венакхар крепче сжал плечо Тамариса и игриво его встряхнул.

— Пойдем, брат. Если наш господин счел нужным призвать нас, то впереди наверняка есть возможность. Только слабые тратят время на прошлое.

Тамарис медленно кивнул.

Венакхар был прав.

Прошлое было ничем. Только будущее хранило совершенство.

OceanofPDF.com

________________________________________

2

Иоганнес Беренгар из Черных Храмовников молился, когда на него снизошло видение; голова его была склонена перед великой золотой статуей Бога-Императора в часовне боевого крейсера, руки в черных керамитовых силовых перчатках сомкнуты на рукояти его большого меча. И в одно мгновение мир изменился. Часовня с ее серыми мраморными колоннами, сводчатым потолком и пустоглазыми херувимами, волочащими за собой пергаменты с молитвами, исчезла; исчезли сервиторизированные голуби, поющие своими почти человеческими голосами; исчезли скандирующие ряды воинов, провозглашающих свою преданность под бдительным оком Капеллана.

Вместо этого он стоял на поле битвы, которое простиралось вокруг него от горизонта до горизонта, а трубы играли фанфары, возвещающие наступление конца дней.

Доспехи, в которые он был облачен, не были его собственными, как и выкованный в кузне черный клинок, примотанный к его запястью железными цепями. Кровно-красный рубин был вправлен в рукоять, отражая горящие небеса и возвращая их тысячекратно, разбивая его отражение в шлеме на тысячу кусочков, подобно квадратам на доске для регицида.

В его глазах вспыхнул золотой свет. Над ним женщины в сверкающих одеждах на металлических крыльях неслись по воздуху, их ранцевые двигатели тянули за собой облака ладана. Святые воины выступали рядом с ним, некоторые в тех же черно-белых облачениях, что и он, но наброшенных на броню древнего и бесценного дизайна. И вот он сам, примарх, огромная фигура в солнечно-яркой броне, идущая во главе войска, и Беренгар ускорил шаг, чтобы сравняться с ним, каждая мышца и жила жаждала пролить кровь плечом к плечу со своим генетическим отцом.

— Мой сын!

Голос прозвучал в черепе Беренгара так громко, что вытеснил все остальные мысли. Это был Дорн, обращавшийся к нему, или Сигизмунд, первый Верховный Маршал его Ордена? Чья рука вырвала его из молитвы и привела сюда, на это вечное поле боя? Другая жизнь уже угасала до серой незначительности. Причина, по которой его призвали сюда, больше не имела значения. Остались только грохот военных барабанов, яркая песнь труб и пролитие крови еретиков во имя Бога-Императора.

— Я твой, чтобы повелевать мной, мой господин! — воскликнул он.

Враг был уже близко — бесформенная орда движущихся фигур, которые отделялись от текущей массы нечеловеческой плоти, принимая подобие человечности, прежде чем снова его потерять. Свет играл на ней меняющейся радужной волной, и внезапная, яростная радость наполнила сердца Беренгара.

— Мой воин!

Снова этот громовой голос, пронзительно разрывающий череп, несомненно божественный. Он направил огромный черный меч сквозь наступающую волну скачущих фигур, разрезая плоть не более плотную, чем воздух, и отправил их на землю в облаке фиолетового гноя. Золотой свет сиял на нем, как благословение, наполняя не только его глаза, но и его душу, согревая кровь в его жилах священной целью. Это был маяк, путеводитель, сгущающийся в центре поля боя, принимающий форму вокруг фигуры, которая отказывалась принять единую форму, безликое воплощение, которое, казалось, теряло сплоченность каждый раз, когда он пытался посмотреть прямо на него.

Нерожденные были бесконечным океаном. Сыны Дорна были воинами, не имеющими себе равных, но на каждого поверженного ими врага — поверженного им врага — на его место приходила дюжина других. В уголке глаза он заметил, как первый из его братьев споткнулся и упал, затем другой, и другой, сбитые с ног и зарезанные бесчисленными хватающими руками. Бесформенный ужас в центре боевой линии откинул голову назад и издал сладостный раскатистый смех.

— Ни жалости! — Это был сам Дорн, возглавивший боевой клич? Беренгар присоединил свой голос к ответному реву и вступил в бой. — Ни сожаления! Ни пощады!

Бесформенный ужас раскрыл свои объятия в знак приветствия, и с кристальной ясностью сна Беренгар понял, что то, что он принял за врага размером с человека, было в три, четыре раза больше — нет, в десять, в дюжину раз — оно возвышалось над ним, складные лезвия рук разворачивались, огромный сверток змеиного брюха там, где у человека должны были быть ноги, поднимаясь перед ним, как столб из плоти и чешуи. Неестественно красивое лицо посмотрело на него сверху вниз и одарило его блистательной улыбкой.

— Мой чемпион. — Голос снова пронзил его голову, и его вены наполнились пламенем.

Из вражеских рядов выступил воин, великолепный в доспехах III Легиона, в его руке горел фиолетовым светом клинок. Его личность была скрыта золотым шлемом, увенчанным великолепным плюмажем из перьев, забрало которого было выковано в подобии жестокого и прекрасного лица. Поле боя отступило вокруг них; даже чудовищная фигура каким-то образом померкла в сознании Беренгара, когда клинковый мастер поднял свой меч, а затем опустил его в воинском приветствии.

— Брат, — сказал воин.

Этот предатель был оскорблением всего святого. Бог-Император был с ним. Его долг был ясен.

Иоганнес Беренгар занес Черный Меч в обеих руках и направил его прямо в сердце своего врага.

Мир был бесцветным, когда он открыл глаза. После сияющего пламени поля боя, резкого монохрома древних воинских облачений, реальность была бледным подражанием, все вещи померкли по сравнению с тем, что было раньше. Беренгар моргнул, последние следы мерцающего золотого сияния угасли в его глазах, сменившись лишь мерцанием свечей на доспехах огромной фигуры, стоящей перед ним.

— Брат.

Голос был знакомым, но Беренгару потребовалось мгновение, чтобы узнать в нем своего кастеляна, хотя с тех пор, как они разговаривали в последний раз, прошло всего несколько часов. Он снова моргнул, покачал головой и поднялся на ноги, хорошо смазанные сервомоторы его брони придавали движению грациозность, которую он не чувствовал.

В часовне были и другие: те же братья по битве, с которыми он начал свои молитвы в тот день, выстроившиеся за кастеляном и черепоголовым Капелланом рядом с ним. Беренгар открыл рот, чтобы извиниться за свое небрежение, но его губы и язык приняли другую конфигурацию, словно по собственной воле.

— Горнило, — голос сорвался на этом слове.

Белые брови кастеляна Гарриана нахмурились, острые зеленые глаза под ними сузились от интереса.

— Горнило. Объясни, что ты имеешь в виду.

Беренгар провел языком по потрескавшимся губам. У него болело горло, и череп саднило, словно его набили капоком. Славная ясность его видения исчезла. Там он был полубогом среди полубогов. Здесь он был заикающимся глупцом, опозоренным перед человеком, чье хорошее мнение он ценил больше всего на свете в Империуме.

— Мир. — Он мог видеть его мысленным взором, так же ясно, словно свинцово-серый шар вращался в пустом пространстве прямо перед ним. — Поле битвы, где мы будем сражаться в грядущей войне. — Его дыхание перехватило от воспоминания. — Там был сам Дорн. Я сражался рядом с ним, под благословенными ангелами Бога-Императора...

— Ты сражался с Дорном? — Глаза Гарриана сверкнули рвением. — Должно быть, враг был могучим.

— Мы сражались с Нерожденными. Еретическими Космодесантниками. — Образ ужасающей фигуры со змеиным брюхом промелькнул в его мысленном взоре: длинные белые волосы, неестественно красивые черты, позолоченная фиолетовая броня. — И с ними... враг из мифов. Примарх предательского Третьего. Фулгрим.

— Встань, брат, — сказал кастелян. Беренгар поднял глаза и взял протянутую перчатку Гарриана, которая сомкнулась вокруг его собственной и подняла его на ноги. — Это видение — святое. Ты благословлен.

Часовня погрузилась в тишину, воздух потрескивал от ожидания. Беренгар стоял с опущенной головой, цепляясь за последние остатки своего видения, пока оно ускользало сквозь пальцы. В тот миг он отдал бы все годы своей долгой грядущей жизни за один-единственный день битвы плечом к плечу со своим примархом.

— Сыны Дорна! Бог-Император говорил! — Голос Гарриана прогремел в часовне, отражаясь от сводчатого потолка, сотрясая каменный пол своей силой и убежденностью. — Клятвой и долгом наш путь ясен — присоединиться к нашему помазанному брату, служить и поддерживать его в его святом поиске. Вот он, Чемпион Бога-Императора!

На мгновение Беренгар мог только стоять в тишине, потрясенный огромностью оказанной ему чести, когда каждый из его братьев по битве опустился на одно колено в почтительном коленопреклонении. Он был Чемпионом Бога-Императора. Этот факт был невозможен, немыслим и незыблем, как крепость Святой Земли Терра.

"Я не подведу вас", — подумал он. "Не вас, мои братья, и не вас, мой кастелян. Но превыше всего, Бог-Император, я не покажу себя негодным на Твоей службе".

3

— Да славится Фулгрим, Повелитель Лучезарного Третьего!

Крик пронёсся по древнему космическому кораблю, раскатываясь по клуатрам и триумфальным галереям, отражаясь от витражных окон и сияющих золотых куполов. Трубы заиграли блистательную фанфару; когтистые пальцы, слишком длинные для смертных рук, извлекали замысловатые мелодии из арф из человеческой плоти, переплетённых с голосами болезненной сладости. Мелодия, ритм и гармония сливались в трансцендентное здание из звука и эмоций, в то время как порывы мерцающих духов разливались в воздухе, наполняя его ароматом цветов и гниющего мяса.

Таков был военный корабль "Досада" во всей своей славе, ожидающий лишь своего повелителя, чтобы его совершенство стало полным.

— Да славится Бог-в-Ожидании, Повелитель и Командующий, тот, кого называют Финиксийцем, истинный наследник Империума Человечества! Да славится наш возлюбленный отец, источник всего благого, образ совершенства!

— Да славится!

Тамарис из Детей Императора, чьи доспехи были очищены и сияли, волосы свежевымыты, надушены и заплетены, присоединил свой голос к хору и ждал, когда откроются Врата Феникса. Огромные и древние, врата были задрапированы тяжёлым занавесом из пурпурного бархата, порогом, через который Легион должен был пройти, чтобы достичь внутреннего святилища, бьющегося сердца корабля, где держал двор лик совершенства. Даже разделённая на весь Легион, такая аудиенция была честью за пределами воображения, но чем дольше они ждали, тем беспокойнее он становился.

Сколько ещё им придётся ждать? Он бросил взгляд по сторонам, на своих ближайших братьев, стоявших с завидной неподвижностью. Как они могли проявлять такое терпение в такой момент? Всего через мгновение они будут в присутствии своего повелителя, живого бога, по чьему велению они были созданы из обычной земли, повелителя, чья благородная кровь наполняла и заряжала энергией их вены. Предвкушение было изысканным, упоительным, мучительным, укоренённым в том пограничном пространстве между удовольствием и болью, которое он знал так хорошо.

Он закрыл глаза и сосредоточился на опьяняющей полифонии музыки, наполняющей его уши, пьянящем аромате фиалок, роз и древесном привкусе ладана внизу, но и там не нашлось безмятежности. Вместо этого он беззвучно отдал команду автоинжекторам своей брони и дождался острого укола иглы в мембрану, окружающую его спинной мозг. Тепло разлилось по его позвоночнику, распространяясь по тазу и в бёдра, а затем снадобье Венакхара достигло его мозга, и мир обрёл резкую фокусировку. Когда он открыл глаза, краски стали ярче, аромат в воздухе — словно от тысячи садов наслаждений. Музыка больше не была отделена от него; он был един с ней, его душа без усилий проходила через её замысловатую структуру, звуковой чертёж, который прокладывал путь к совершенству.

С безупречным расчётом времени врата распахнулись, металл двигался по металлу без трения. Палата за ними была бы сияющей даже без фармакопеи, затапливающей его нервную систему, но с синтетическими нейротрансмиттерами, зажигающими новые связи в его мозге, эффект был почти ошеломляющим. Курильницы пылали аметистовым огнём в золотых подставках; воздух пульсировал переливающимся дымом, крошечные золотые блёстки танцевали в меняющемся сине-розовом свете варпа, льющемся сквозь армаглассовый купол потолка.

— Добро пожаловать, братья Третьего!

Сердце Тамариса упало.

Мовэ. Конечно, это был Мовэ, встречавший их, стоя у фиолетового бассейна в центре комнаты, с распростёртыми объятиями, похожий на образец Детей Императора.