Фулгрим. Совершенный Сын. Джуд Рейд

ПРОЛОГ

Давным-давно, в далекой стране, жил могучий король. Его правление превзошло правления всех, кто был до него; он принес мир в свое королевство и в земли на его границах, и под его отеческим оком его народ стал мудрым, процветающим и добрым. Но шли годы, и на короля навалилось бремя возраста, и его мысли сделались тревожными. Кто будет править его королевством, когда он уйдет?

У него родилось много сыновей, каждый гордый, красивый и смелый, но третий был самым великолепным из всех. Еще в колыбели он обладал красотой, превосходящей любого смертного, а его фиолетовые глаза были наполнены мудростью веков. И когда он вырос до мужчины, гордость отца превратилась в страх. Это был сын, которого он так страстно желал. Этот совершенный сын превзойдет его во всем и полностью затмит своей славой легенду отца. В его сердце пророс ядовитый сорняк зависти. Он изгнал совершенного сына, и со временем некогда процветающее королевство было повержено голодом, гнетом и войной.

Одни говорят, что принц-изгнанник пал от рук древнего врага, другие — что его воюющие братья разыскали его, чтобы заключить мир и положить конец своим мелким распрям. Но самые мудрые из людей, те, кто слышит истину, шепотом передаваемую от верных уст к верным сердцам, знают, что Совершенный Сын однажды вернется во главе могучую армию, чтобы отвоевать королевство своего отца и вернуть ему давно утраченное величие.

И когда он вернется, по правую руку от него будет его собственный совершенный сын.

— Древняя народная сказка, автор неизвестен

________________________________________

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

АМБИЦИЯ

________________________________________

1

Такая упущенная возможность.

Мардук Тамарис из Детей Императора, рыцарь-командир Перфектус и присягнувший на верность клинковый мастер самого Лучезарного Фулгрима, обнажил свой клинок скорее из жалости, чем из гнева. Орущая орда на другой стороне поля боя когда-то могла быть благородными воинами, подобными его собственным, но десятилетия, проведенные в ложном поклонении богу ярости и разрушения, превратили их в не более чем в алчущих зверей. Их предводитель, высокий воин в гребенчатом шлеме, его некогда великолепная красно-бронзовая силовая броня была исцарапана и стерта до тусклого серого керамита, поднял над головой заржавевшую цепную алебарду и издал беззвучный рев ярости.

Тамарис дождался, пока эхо этого крика затихнет в тишине, прежде чем заговорить.

— Мне жаль видеть тебя настолько падшим, мой родич.

— Родич? — фыркнул апотекарий, стоявший рядом с ним. — Этот глупец мне никакой не родич.

Тамарис укоризненно покачал головой.

— Венакхар. Говори с учтивостью, подобающей твоему положению. Когда-то это место было священным.

Каким бы ни был ответ Венакхара, он был утерян, когда запятнанный кровью чемпион издал очередной оглушительный крик. В лучшие дни разрушенное строение между ними было гордым мраморным храмом, посвященным погоне за болью и наслаждением, а теперь втянутым актом поклонения или осквернения в Пучину. Он существовал за гранью реальности, сотрясаемый приливами и течениями варпа, храм был разрушенной оболочкой своей былой славы, измазанной кровью и украшенной шкурами и скальпами под вечно горящим небом.

Тамарис обнажил меч.

— Перфектус! — Словно подчиняясь единой воле, его братья по битве шагнули вперед. — Явите мне свое мастерство!

Враг атаковал. Их было не больше двух дюжин, но только половина из них была падшими космодесантниками, остальные — сброд Нерожденных: безликие гуманоиды, вооруженные огромными мечами; четвероногие твари, походившие на охотничьих псов и носившие тяжелые ошейники из шипованного железа.

Тамарис улыбнулся под шлемом. Будет приятно отправить их к их богу.

— Похоже, враг жаждет смерти, — пробормотал он.

Ревущая толпа стремительно сокращала расстояние. Воздух уже вонял кровью, небо над головой пульсировало от водоворотов варпа, земля под его ногами двигалась и извивалась, словно тоже жаждала битвы.

Пришло время показать врагу, что значит воевать с Детьми Императора.

Шесть игл вонзились в линию на его затылке, вызвав кратковременное, распространяющееся холодом ощущение в конечностях и внезапную ясность мыслей. Венакхару, возможно, не хватало светских манер, но его боевые эликсиры не имели себе равных.

Внезапно показалось, что враг движется настолько медленно, что даже огромные боевые псы, чьи задние части сжимались и разгибались в мощных, толкающих прыжках, едва ползли к ним. Шипение удовольствия Венакхара сказало Тамарису, что он активировал свою собственную систему стимуляторов, и затем весь отряд оказался рядом с ним с обнаженными клинками — его двенадцать отборных воинов, братья по геносемени и вере, его избранные.

— Они смеют противостоять нам, — крикнул он. Даже его собственный голос был мучительно медленным, его разум был приведен в действие быстрее, чем могла выдержать его сверхчеловеческая физиология, когда огромные охотничьи звери сокращали разделяющее их расстояние. Пасти распахнулись, черные языки свешивались с окровавленных клыков, когти вспахивали землю до кровавых борозд. — Позвольте преподать им урок их заблуждения.

Тамарис поднял клинок и ринулся в атаку в тот самый момент, когда полный эффект стимуляторов достиг его кровотока. Меч больше не был оружием — он был живым продолжением его воли, такой же частью его самого, как язык во рту, и такой же быстрый. Он щелкнул запястьем, и светящийся край клинка полоснул по горлу чудовищного пса, открыв второй рот, из которого хлынули потоки полусвернувшейся черной крови. Зверь разинул пасть, чтобы закричать, и Тамарис прикончил его, пронзив его сквозь открытый рот, затем выкрутил клинок и перешагнул через тушу, пока зловещий свет еще не угас в его глазах.

Кровавый летун бросился к нему, его огромный двуглавый топор был занесен для удара, и Тамарис отступил в сторону, дожидаясь последнего возможного мгновения, прежде чем снести его рогатую голову с костлявых плеч. Звонкий смех вырвался из его горла при абсурдности всего этого — при мысли, что эти глупцы думали, будто могут противостоять ему. Нерожденные, конечно, не умирали, как и никогда не были по-настоящему живы, но какое это имело значение? С каждым наносимым им ударом, с каждым встреченным им врагом его мастерство владения клинком возрастало, приближаясь шаг за бесконечно малым шагом к совершенству.

Рядом с ним Венакхар тоже смеялся, сражаясь, его любимый цепной нож вгрызался глубоко в толпу оборванных культистов, бросавшихся на него, словно одержимых пламенным желанием умереть от его рук. Некоторые, возможно, даже так и делали, но Тамарис знал повадки своего заместителя с давних пор. Он будет бить, чтобы калечить, а не убивать, и когда битва закончится, он соберет урожай еще живой плоти, чтобы превратить ее в своем аптекарионе в новые и мощные снадобья. Неприятное дело, это правда, но результаты говорят сами за себя.

Где же полководец?

Тамарис запрыгнул на опрокинутые остатки древней статуи и оглядел поле боя сверху. Гранитоидное лицо ксеноса размером с "Рино" под его сапогами все еще обладало жуткой, потусторонней красотой там, где оно выступало из кровавой земли, но не было времени восхищаться вековым мастерством. Поле боя простиралось вокруг него, движения каждого из воинов были ясны и предсказуемы, словно их пути были прочерчены огненными линиями. Вон там был вражеский чемпион и пара телохранителей, рогатая голова запрокинута, а цепная алебарда неловко мела вперед-назад, сдерживая трех Перфектус, которые его осаждали.

"Кровь для Кровавого Бога! Черепа для..."

Тамарис прыгнул. Будучи искусным атлетом, он покрыл бы расстояние без усилий даже без своей брони или стимуляторов, но присутствие и того, и другого превратило его из превосходного воина в живую ракету. Отвратительное лицо чемпиона повернулось, налитые кровью глаза расширились, и Тамарис улыбнулся. Мир вокруг него был заключен в хрусталь, каждое его движение было ясным, точным, идеально рассчитанным. Чудовищный полководец издал рев вызова, развернул алебарду в двухручном замахе, призванном снести голову Тамарису... и промахнулся.

— Назад! — Приказ Тамариса относился к Перфектус, а не к врагу. Они послушно отступили назад, но такой же учтивости от телохранителей Пожирателя Миров не последовало. Тамарис снова рассмеялся. Трое из них будут едва ли большим испытанием, чем один. Он мог предугадать каждое движение глупца и космодесантников, сражавшихся с ним, уклоняться от цепных алебард и мечей, а также от искрящегося клинка силовой алебарды заметно превосходного дизайна.

Он замер, скорректировал равновесие на необходимую бесконечно малую долю и ринулся вверх, пронзив Пожирателя Миров справа через мягкое уплотнение там, где горжет встречался с броней, и использовал импульс самого космодесантника, чтобы оторвать его от земли и подставить под траекторию цепной алебарды своего господина. Кровь и кости фонтанировали в воздух. Тамарис отступил назад, избегая грязных брызг, и убил второго телохранителя полководца хорошо поставленным ударом в грудину. Он позволил себе мгновение насладиться выражением зарождающегося осознания в глазах человека — знанием того, что тысяча лет жестокости и гнева подходит к концу от рук Изящного Клинка — а затем вытащил свой меч и отступил назад. Свет в глазах погас.

Тамарис изменил стойку, наблюдая, как полководец отражает его движения, удерживая алебарду низко, колени в изуродованной броне согнуты в воинском приседе. Пожиратель Миров изучал его, словно сам акт наблюдения мог сделать их равными.

— Ты что же, предложил свой собственный череп Кровавому Богу, вместе с мозгами и всем прочим? — спросил Тамарис и поднял клинок в высокую защиту, огонь на его кончике отбрасывал тени на искаженное лицо, придавая ему сходство с театральной маской. — Или тебя выбрали за твою тупость еще до того, как твоему генетическому отцу вогнали железные гвозди в твой пустой череп?

Реакция Пожирателя Миров оказалась разочаровывающей. Тамарис надеялся на рев ярости, на звериную атаку, но, похоже, это создание обладало некоторой долей самоконтроля.

— Щеголь, — прорычал искривленный рот. — Пляшущий дурак. Сын легиона рабов и неудачников...

Это была возможность, а не гнев, которая направила клинок Тамариса в открытый рот, один стремительный удар, который вывел кончик меча насквозь через затылок Пожирателя Миров в облаке крови и жидкости. Позже, когда он думал об этом, он помнил только ощущение этого совершенного момента, ясное понимание точного угла, под которым нужно нанести удар. Их взгляды встретились, когда он вгонял клинок глубже, пока гарда не исказила рот в широкую, насмешливую улыбку. Он выбил алебарду из ослабевшей хватки Пожирателя Миров.

— Брат мой, — Тамарис покачал головой. Будь его глаза все еще способны производить слезы, он, возможно, пролил бы их по этому бедолаге. — Ты мог бы быть гораздо большим, чем это.

Алые глаза уставились на него в ответ. Тамарис попытался вытащить свой клинок, но зубы Пожирателя Миров были крепко сжаты вокруг его металлического сердечника, они потрескивали и разлетались в силовом поле, но каким-то образом все еще удерживали его на месте. Огромная рука в броне сжала его собственную, раздавив его перчатку в рукояти меча. Тамарис бросил отчаянный взгляд на свой меч — возможно ли, что силовое поле отказало? — но руна активации все еще горела ровным зеленым светом.

— Ты слаб, — слова вырвались из горла Пожирателя Миров влажным хрипом — невозможно, конечно, учитывая повреждения его рта и глотки, не говоря уже об энергии, которая жарила его череп изнутри. — И пока ты не поймешь путь к славе... — их лица были теперь близко, так близко, что пылающее силовое поле его собственного оружия перегружало линзы его визора; так близко, что запах протухшего мяса заполнил его шлем, рот со сломанными зубами распахнулся, словно собираясь поглотить его, — ты всегда будешь слаб!

Голова Пожирателя Миров взорвалась в фиолетовой вспышке. Неумолимое давление на запястье Тамариса ослабло, его меч внезапно высвободился, облегчение и замешательство быстро сменились нежеланным осознанием.

Ведьмовское шаровое заклинание могло исходить только от одного источника.

— Похоже, я прибыл вовремя, — колдун Мовэ вышел из тени сломанной колонны и оправил свой изысканный фиолетово-золотой плащ. Он свисал тяжелыми бархатными складками с плеч его силовой брони, обрамляя палатинскую аквилу на его груди, словно занавесы какой-то величественной оперной сцены. Его длинные черные волосы были скреплены на бледном лбу золотым обручем, который, как говорили, был подарком самого Финиксийца, ниспадая ночными темными волнами на его наплечники. Костяной амулет, покрытый замысловатой резьбой с оккультными знаками, висел на тяжелой адамантиевой цепи вокруг его шеи, фиолетовый дым поднимался ленивыми клубами у его ног, наполняя воздух ароматом ладана.

— Лорд-колдун, — Тамарис стряхнул останки трупа с доспеха и выпрямил спину. — Чему мы обязаны удовольствием твоего визита?

Верхняя губа Мовэ презрительно изогнулась.

— Я должен был знать, что не стоит ожидать от тебя благодарности. — Он поднял руку, призывая к тишине, театрально предотвращая любое возможное прерывание. — Несомненно, ты полностью контролировал ситуацию.

Поле боя погрузилось в тишину. Тамарис позволил своему раздражению прорваться сквозь его обычную учтивую маску.

— Выкладывай. Зачем ты здесь?

Прекрасное лицо колдуна исказилось в улыбке, которая полностью обошла стороной его черные, как смоль, глаза.

— Разве я не желанный гость среди моих братьев из Третьего?

Тамарис стиснул зубы и подождал.

— Я пришел с посланием, — сказал Мовэ после долгого молчания, склонив свою изящную голову набок. — Наш господин желает обратиться к своему Легиону. Все призваны явиться перед ним на борту военного корабля "Досада".

— "Досада"? Значит, наш господин взял новый флагман? — Название корабля было ему незнакомо, и использование его его генетическим отцом стало для него сюрпризом. Он думал, что Фулгрим вырос из потребности во флагманах. "Гордость Императора" была крепостью и домом примарха во время Ереси, но если она все еще существовала, дрейфуя и опустев в космосе, или была оплотом какого-нибудь мелкого полководца, то Фулгрим, казалось, ни знал, ни заботился об этом.

Мовэ фыркнул.

— Вряд ли. "Досада" служит его целям пока что. — Улыбка промелькнула на его губах. — Ее предыдущему владельцу она больше не нужна, в конце концов.

Тамарис попытался не выдать своего удивления. Примарх Фулгрим редко собирал своих генетических сыновей в своем обществе, позволяя им следовать своим собственным путем к совершенству, пока он занимался делами, более подобающими его положению.

— Теперь ты его посыльный, Мовэ? Какие почести наш господин на тебя изливает.

— Любой долг на службе у нашего господина — это привилегия. — Два цветных пятна вспыхнули на щеках древнего космодесантника, в его черных акульих глазах сверкнул зарождающийся гнев. — Это достаточная честь — служить, Мардук Тамарис.

Тамарис погасил силовое поле своего клинка и вытер его стержень складкой своего плаща.

— И по какой причине лорд Фулгрим призывает нас в свое трансцендентное присутствие?

— Твой долг — повиноваться, оскорбитель, а не задавать вопросы, — сказал Мовэ. Он поднял одну изящную бровь. — Явишься или нет, выбор за тобой. Я вряд ли думаю, что твое отсутствие заметят.

Тамарис пропустил колкость мимо ушей, его кожа покалывала от предвкушения. Получить такое приглашение само по себе было достаточно волнующе. Стоять же в присутствии своего божественного господина — это слишком большое удовольствие, чтобы его вынести.

— Перфектус! — Его голос прозвенел над бурей, чистый и острый, как клинок. — Нас призвали к нашему господину! Приготовьтесь, ибо "Досада" ждет! — Он повернулся к Мовэ. — Ты поедешь с нами, колдун? Я буду рад предложить тебе гостеприимство нашего судна.

— Я так не думаю, — Мовэ горько рассмеялся. — Я скорее осмелюсь проникнуть в сам варп, чем ступить на эту ржавую мерзость, которую ты называешь космическим кораблем.

Он поднял правую руку, произнес слово силы, и в воздухе перед ним появилась частица болезненного фиолетового света. Ее свечение расширялось, пока не стало достаточно большим, чтобы пропустить колдуна вместе со всей его силовой броней.

— Как предпочитаешь, — сказал Тамарис. Он повернулся к Венакхару. — Прикажи воид-капитану немедленно послать ганкаттеры.

— Мы еще встретимся, оскорбитель, — Мовэ шагнул в портал и замер там, окутанный нематериальным сиянием. На мгновение Тамарису показалось, что он увидел нечто, движущееся в фиолетовом свете: очертания рук, тянущихся к колдуну с бесконечной тоской; неестественные формы, мелькающие и скачущие в темноте, их очертания удлинены за пределы человеческой биологии. Затем портал сомкнулся, словно моргание нечеловеческого глаза, и исчез полностью.

Венакхар фыркнул.

— Старому дураку всегда нравилось драматизировать. — Он хлопнул Тамариса по плечу, и туго затянутый узел унижения в животе рыцаря-командира немного ослаб. — Должно быть, грызет его, что он когда-то был любимцем нашего генетического отца, а теперь не более чем его посыльный.

Тамарис позволил себе один сожалеющий взгляд на горящие руины дважды оскверненного святилища. Сегодня не будет реконсекрации, не будет пира экстатических агоний, чтобы посвятить их Леди Боли и Наслаждения.

Словно прочитав его мысли, Венакхар крепче сжал плечо Тамариса и игриво его встряхнул.

— Пойдем, брат. Если наш господин счел нужным призвать нас, то впереди наверняка есть возможность. Только слабые тратят время на прошлое.

Тамарис медленно кивнул.

Венакхар был прав.

Прошлое было ничем. Только будущее хранило совершенство.

OceanofPDF.com

________________________________________

2

Иоганнес Беренгар из Черных Храмовников молился, когда на него снизошло видение; голова его была склонена перед великой золотой статуей Бога-Императора в часовне боевого крейсера, руки в черных керамитовых силовых перчатках сомкнуты на рукояти его большого меча. И в одно мгновение мир изменился. Часовня с ее серыми мраморными колоннами, сводчатым потолком и пустоглазыми херувимами, волочащими за собой пергаменты с молитвами, исчезла; исчезли сервиторизированные голуби, поющие своими почти человеческими голосами; исчезли скандирующие ряды воинов, провозглашающих свою преданность под бдительным оком Капеллана.

Вместо этого он стоял на поле битвы, которое простиралось вокруг него от горизонта до горизонта, а трубы играли фанфары, возвещающие наступление конца дней.

Доспехи, в которые он был облачен, не были его собственными, как и выкованный в кузне черный клинок, примотанный к его запястью железными цепями. Кровно-красный рубин был вправлен в рукоять, отражая горящие небеса и возвращая их тысячекратно, разбивая его отражение в шлеме на тысячу кусочков, подобно квадратам на доске для регицида.

В его глазах вспыхнул золотой свет. Над ним женщины в сверкающих одеждах на металлических крыльях неслись по воздуху, их ранцевые двигатели тянули за собой облака ладана. Святые воины выступали рядом с ним, некоторые в тех же черно-белых облачениях, что и он, но наброшенных на броню древнего и бесценного дизайна. И вот он сам, примарх, огромная фигура в солнечно-яркой броне, идущая во главе войска, и Беренгар ускорил шаг, чтобы сравняться с ним, каждая мышца и жила жаждала пролить кровь плечом к плечу со своим генетическим отцом.

— Мой сын!

Голос прозвучал в черепе Беренгара так громко, что вытеснил все остальные мысли. Это был Дорн, обращавшийся к нему, или Сигизмунд, первый Верховный Маршал его Ордена? Чья рука вырвала его из молитвы и привела сюда, на это вечное поле боя? Другая жизнь уже угасала до серой незначительности. Причина, по которой его призвали сюда, больше не имела значения. Остались только грохот военных барабанов, яркая песнь труб и пролитие крови еретиков во имя Бога-Императора.

— Я твой, чтобы повелевать мной, мой господин! — воскликнул он.

Враг был уже близко — бесформенная орда движущихся фигур, которые отделялись от текущей массы нечеловеческой плоти, принимая подобие человечности, прежде чем снова его потерять. Свет играл на ней меняющейся радужной волной, и внезапная, яростная радость наполнила сердца Беренгара.

— Мой воин!

Снова этот громовой голос, пронзительно разрывающий череп, несомненно божественный. Он направил огромный черный меч сквозь наступающую волну скачущих фигур, разрезая плоть не более плотную, чем воздух, и отправил их на землю в облаке фиолетового гноя. Золотой свет сиял на нем, как благословение, наполняя не только его глаза, но и его душу, согревая кровь в его жилах священной целью. Это был маяк, путеводитель, сгущающийся в центре поля боя, принимающий форму вокруг фигуры, которая отказывалась принять единую форму, безликое воплощение, которое, казалось, теряло сплоченность каждый раз, когда он пытался посмотреть прямо на него.

Нерожденные были бесконечным океаном. Сыны Дорна были воинами, не имеющими себе равных, но на каждого поверженного ими врага — поверженного им врага — на его место приходила дюжина других. В уголке глаза он заметил, как первый из его братьев споткнулся и упал, затем другой, и другой, сбитые с ног и зарезанные бесчисленными хватающими руками. Бесформенный ужас в центре боевой линии откинул голову назад и издал сладостный раскатистый смех.

— Ни жалости! — Это был сам Дорн, возглавивший боевой клич? Беренгар присоединил свой голос к ответному реву и вступил в бой. — Ни сожаления! Ни пощады!

Бесформенный ужас раскрыл свои объятия в знак приветствия, и с кристальной ясностью сна Беренгар понял, что то, что он принял за врага размером с человека, было в три, четыре раза больше — нет, в десять, в дюжину раз — оно возвышалось над ним, складные лезвия рук разворачивались, огромный сверток змеиного брюха там, где у человека должны были быть ноги, поднимаясь перед ним, как столб из плоти и чешуи. Неестественно красивое лицо посмотрело на него сверху вниз и одарило его блистательной улыбкой.

— Мой чемпион. — Голос снова пронзил его голову, и его вены наполнились пламенем.

Из вражеских рядов выступил воин, великолепный в доспехах III Легиона, в его руке горел фиолетовым светом клинок. Его личность была скрыта золотым шлемом, увенчанным великолепным плюмажем из перьев, забрало которого было выковано в подобии жестокого и прекрасного лица. Поле боя отступило вокруг них; даже чудовищная фигура каким-то образом померкла в сознании Беренгара, когда клинковый мастер поднял свой меч, а затем опустил его в воинском приветствии.

— Брат, — сказал воин.

Этот предатель был оскорблением всего святого. Бог-Император был с ним. Его долг был ясен.

Иоганнес Беренгар занес Черный Меч в обеих руках и направил его прямо в сердце своего врага.

Мир был бесцветным, когда он открыл глаза. После сияющего пламени поля боя, резкого монохрома древних воинских облачений, реальность была бледным подражанием, все вещи померкли по сравнению с тем, что было раньше. Беренгар моргнул, последние следы мерцающего золотого сияния угасли в его глазах, сменившись лишь мерцанием свечей на доспехах огромной фигуры, стоящей перед ним.

— Брат.

Голос был знакомым, но Беренгару потребовалось мгновение, чтобы узнать в нем своего кастеляна, хотя с тех пор, как они разговаривали в последний раз, прошло всего несколько часов. Он снова моргнул, покачал головой и поднялся на ноги, хорошо смазанные сервомоторы его брони придавали движению грациозность, которую он не чувствовал.

В часовне были и другие: те же братья по битве, с которыми он начал свои молитвы в тот день, выстроившиеся за кастеляном и черепоголовым Капелланом рядом с ним. Беренгар открыл рот, чтобы извиниться за свое небрежение, но его губы и язык приняли другую конфигурацию, словно по собственной воле.

— Горнило, — голос сорвался на этом слове.

Белые брови кастеляна Гарриана нахмурились, острые зеленые глаза под ними сузились от интереса.

— Горнило. Объясни, что ты имеешь в виду.

Беренгар провел языком по потрескавшимся губам. У него болело горло, и череп саднило, словно его набили капоком. Славная ясность его видения исчезла. Там он был полубогом среди полубогов. Здесь он был заикающимся глупцом, опозоренным перед человеком, чье хорошее мнение он ценил больше всего на свете в Империуме.

— Мир. — Он мог видеть его мысленным взором, так же ясно, словно свинцово-серый шар вращался в пустом пространстве прямо перед ним. — Поле битвы, где мы будем сражаться в грядущей войне. — Его дыхание перехватило от воспоминания. — Там был сам Дорн. Я сражался рядом с ним, под благословенными ангелами Бога-Императора...

— Ты сражался с Дорном? — Глаза Гарриана сверкнули рвением. — Должно быть, враг был могучим.

— Мы сражались с Нерожденными. Еретическими Космодесантниками. — Образ ужасающей фигуры со змеиным брюхом промелькнул в его мысленном взоре: длинные белые волосы, неестественно красивые черты, позолоченная фиолетовая броня. — И с ними... враг из мифов. Примарх предательского Третьего. Фулгрим.

— Встань, брат, — сказал кастелян. Беренгар поднял глаза и взял протянутую перчатку Гарриана, которая сомкнулась вокруг его собственной и подняла его на ноги. — Это видение — святое. Ты благословлен.

Часовня погрузилась в тишину, воздух потрескивал от ожидания. Беренгар стоял с опущенной головой, цепляясь за последние остатки своего видения, пока оно ускользало сквозь пальцы. В тот миг он отдал бы все годы своей долгой грядущей жизни за один-единственный день битвы плечом к плечу со своим примархом.

— Сыны Дорна! Бог-Император говорил! — Голос Гарриана прогремел в часовне, отражаясь от сводчатого потолка, сотрясая каменный пол своей силой и убежденностью. — Клятвой и долгом наш путь ясен — присоединиться к нашему помазанному брату, служить и поддерживать его в его святом поиске. Вот он, Чемпион Бога-Императора!

На мгновение Беренгар мог только стоять в тишине, потрясенный огромностью оказанной ему чести, когда каждый из его братьев по битве опустился на одно колено в почтительном коленопреклонении. Он был Чемпионом Бога-Императора. Этот факт был невозможен, немыслим и незыблем, как крепость Святой Земли Терра.

"Я не подведу вас", — подумал он. "Не вас, мои братья, и не вас, мой кастелян. Но превыше всего, Бог-Император, я не покажу себя негодным на Твоей службе".

3

— Да славится Фулгрим, Повелитель Лучезарного Третьего!

Крик пронёсся по древнему космическому кораблю, раскатываясь по клуатрам и триумфальным галереям, отражаясь от витражных окон и сияющих золотых куполов. Трубы заиграли блистательную фанфару; когтистые пальцы, слишком длинные для смертных рук, извлекали замысловатые мелодии из арф из человеческой плоти, переплетённых с голосами болезненной сладости. Мелодия, ритм и гармония сливались в трансцендентное здание из звука и эмоций, в то время как порывы мерцающих духов разливались в воздухе, наполняя его ароматом цветов и гниющего мяса.

Таков был военный корабль "Досада" во всей своей славе, ожидающий лишь своего повелителя, чтобы его совершенство стало полным.

— Да славится Бог-в-Ожидании, Повелитель и Командующий, тот, кого называют Финиксийцем, истинный наследник Империума Человечества! Да славится наш возлюбленный отец, источник всего благого, образ совершенства!

— Да славится!

Тамарис из Детей Императора, чьи доспехи были очищены и сияли, волосы свежевымыты, надушены и заплетены, присоединил свой голос к хору и ждал, когда откроются Врата Феникса. Огромные и древние, врата были задрапированы тяжёлым занавесом из пурпурного бархата, порогом, через который Легион должен был пройти, чтобы достичь внутреннего святилища, бьющегося сердца корабля, где держал двор лик совершенства. Даже разделённая на весь Легион, такая аудиенция была честью за пределами воображения, но чем дольше они ждали, тем беспокойнее он становился.

Сколько ещё им придётся ждать? Он бросил взгляд по сторонам, на своих ближайших братьев, стоявших с завидной неподвижностью. Как они могли проявлять такое терпение в такой момент? Всего через мгновение они будут в присутствии своего повелителя, живого бога, по чьему велению они были созданы из обычной земли, повелителя, чья благородная кровь наполняла и заряжала энергией их вены. Предвкушение было изысканным, упоительным, мучительным, укоренённым в том пограничном пространстве между удовольствием и болью, которое он знал так хорошо.

Он закрыл глаза и сосредоточился на опьяняющей полифонии музыки, наполняющей его уши, пьянящем аромате фиалок, роз и древесном привкусе ладана внизу, но и там не нашлось безмятежности. Вместо этого он беззвучно отдал команду автоинжекторам своей брони и дождался острого укола иглы в мембрану, окружающую его спинной мозг. Тепло разлилось по его позвоночнику, распространяясь по тазу и в бёдра, а затем снадобье Венакхара достигло его мозга, и мир обрёл резкую фокусировку. Когда он открыл глаза, краски стали ярче, аромат в воздухе — словно от тысячи садов наслаждений. Музыка больше не была отделена от него; он был един с ней, его душа без усилий проходила через её замысловатую структуру, звуковой чертёж, который прокладывал путь к совершенству.

С безупречным расчётом времени врата распахнулись, металл двигался по металлу без трения. Палата за ними была бы сияющей даже без фармакопеи, затапливающей его нервную систему, но с синтетическими нейротрансмиттерами, зажигающими новые связи в его мозге, эффект был почти ошеломляющим. Курильницы пылали аметистовым огнём в золотых подставках; воздух пульсировал переливающимся дымом, крошечные золотые блёстки танцевали в меняющемся сине-розовом свете варпа, льющемся сквозь армаглассовый купол потолка.

— Добро пожаловать, братья Третьего!

Сердце Тамариса упало.

Мовэ. Конечно, это был Мовэ, встречавший их, стоя у фиолетового бассейна в центре комнаты, с распростёртыми объятиями, похожий на образец Детей Императора.

— Идите! Будьте желанны! — провозгласил колдун. — Ваш повелитель ждёт вас!

Трубы издали очередной медный перезвон, и собравшиеся легионеры двинулись вперёд сквозь великие врата, попадая в шаг с отточенными движениями и лёгкостью веков, проведённых вместе на службе. Несмотря на своё раздражение, Тамарис мог наслаждаться движением, замысловатым балетом керамита и стали, каждый воин двигался с точностью и обдуманностью, располагаясь в порядке старшинства вокруг палаты. Мовэ, он заметил, оставался на мозаичных ступенях у сияющего бассейна, так близко, что подол его мантии свисал в непрозрачную жидкость.

Принц-в-Изгнании явился.

Палата была огромной, достаточной, чтобы вместить Легион двадцать раз, если бы когда-либо возникла такая необходимость, что, конечно, никогда не случалось. Славный III Легион считался одним из самых малочисленных Легионов внуков Ложного Императора, но какое значение имело количество? Их превосходство демонстрировалось через мастерство, через искусство, через амбиции, их качество превосходило простое количество в тысячу раз. По правде говоря, видеть столько отрядов Легиона собранными вместе было странным зрелищем. Как и все хищники, они были соперниками не меньше, чем союзниками.

Но их повелитель призвал их сюда по какой-то причине, и если слухи были правдивы, эта причина могла определить будущее империй.

Бассейн заколыхался, словно потревоженный потусторонним бризом. В глубине формировалась тень, подобно некоему ужасному левиафану, поднимающемуся из-под поверхности реальности, и в воздухе нарастало статическое гудение. Электрический заряд прошёл между легионерами, заставляя кожу Тамариса покалывать, а волосы, вплетённые в его скальповую прядь, вставать дыбом. Тень росла, поглощая фиолетовый свет, пока жидкость не стала чёрной, как масло.

И Совершенный Сын поднялся.

Комната погрузилась в тишину. Фулгрим, примарх Детей Императора, стоял на зеркальной поверхности бассейна, словно воскресший бог, последние остатки жидкости сублимировались и поднимались в клубящихся переливающихся облаках. Фиолетовые глаза смотрели на его генетических сыновей из-под высоких, изогнутых бровей, его выражение было полно мудрости веков. Он был высок, возвышаясь на голову и плечи над самым крупным из легионеров, длиннорукий и элегантный, облачённый в великолепный доспех, эмалированный пурпуром и золотом. Он сидел на нём, как драгоценные ножны на искусно сделанном мече, в то время как его собственный величественный клинок дремал на бедре, а когтистая перчатка левой руки лежала на рукояти. С его плеч спадала мантия, сшитая из шкуры какого-то колоссального ящера, чешуя сверкала, как аметисты, отражая свет.

Каждое его движение было исполнено высочайшей грации. Сияние его лика наполняло палату, отражая свет варпа, что кипел за прозрачным куполом над головой, тысячью переливающихся оттенков — их было больше, чем у смертного, всего на волосок от божественного.

Тамарис задержал дыхание и ждал, когда его повелитель заговорит.

— Мои возлюбленные сыновья. — Голос примарха был чист и прозрачен — звучание безупречного золотого колокола, крик возрождённого феникса. Дрожь пробежала по коже Тамариса, его тело стало музыкальным инструментом, резонирующим в гармонии со звуком. Волна движения прошла через остальных Перфектус, и он почувствовал, как его мышцы зашевелились с беспокойством, находящимся между удовольствием и болью. Если таков был эффект от звука голоса его повелителя на таком расстоянии, каково было бы стоять прямо рядом с ним? Словно смотреть в сердце солнца или падать в плазменный двигатель, возможно. Мгновение яркосветящей кончины перед забвением.

Не может быть более великого способа умереть.

— Время трансформации настало, — сказал Фулгрим. Он улыбнулся, сияние его лица озаряло его генетических сыновей, в то время как над его головой варп бурлил и колыхался вечно меняющимся светом. — Империум моего отца стоит на грани катастрофы. Его враги атакуют его со всех сторон. Даже сейчас крестовый поход моих братьев спотыкается и терпит неудачу. Его люди в отчаянии взывают о помощи, и никто не отвечает им. Неужели тогда не нам выпадает стать инструментом их спасения?

Тамарис без колебаний издал одобрительный рёв, один голос среди сотен.

Примарх подождал, пока звук стих, прежде чем заговорить снова.

— Моё сердце поёт, как и ваши, мои сыновья. То, что по праву принадлежит нам, находится в пределах нашей досягаемости. Нам нужно лишь протянуть руку и сорвать золотое яблоко с дерева, чтобы вкусить его сладость. Слишком долго нам отказывали в том, что наше, наш Легион потерян и разбросан, наши желания подчинены потребности в простом выживании. Но мы не стервятники. Мы не попрошайки, чтобы скрести по полу в поисках объедков, как псы в пиршественной зале! В ваших жилах течёт кровь королей, кровь империй, кровь живого бога!

Ещё один рёв наполнил палату, на этот раз подчёркнутый пульсацией музыкальных нот, извлекаемых из визжащих виол и ревущих из лёгких трубогорлых древних.

"И вы растратили каждый из этих даров".

Никто не двинулся. Выражение добродушного веселья исчезло с лица примарха, сменившись усмешкой презрения.

"Посмотрите на себя. Вы, кто претендует на звание Третьего Легиона, вы, кто стремится к Совершенству" — возможно, Тамарису показалось, но сузившиеся фиолетовые глаза встретились с его взглядом на мгновение — "и ничего не достигаете".

Мовэ шагнул вперёд.

— Мой повелитель...

— Тишина.

Колдун отшатнулся, словно Фулгрим плюнул ему в лицо.

— Империум Человечества снова будет моим. — Фулгрим шагнул вперёд, великая мантия развевалась за ним, словно облака в собирающейся буре. — Но я не стану сражаться с дураками и слабаками. Когда я вернусь на Терру, я вернусь с армией завоевателей, достойной моей славы, доказательством того, что только я один достоин отстроить королевство, разрушенное тщеславием моего отца. И тем из вас, кто будет рядом со мной... — он лениво махнул рукой, и из-за его спины вышла тёмная, уродливая фигура, стоящая так близко к примарху, что Мовэ, хмурясь, был вынужден отступить в сторону, — докажите себя.

Новичок был закутан в бесформенную чёрную мешковину, сгорблен так, что казался вдвое ниже обычного человека, а то, что скрывалось под ней, было укрыто от взгляда. Но именно ширина существа была неправильной: втрое шире обычного человека, с корявой, непарной рукой, торчащей из рукава с каждого конца. Эти руки взметнулись вверх в колдовском жесте, и мгновенно в воздухе повисло изображение свинцово-серого шара, лениво вращающегося вокруг своей оси в переливающемся пурпурном свете варпа сверху.

— Взгляните на испытательный полигон. — Острая улыбка вернулась на губы Фулгрима. — Этот мир — это Горнило — оскорбляет меня. Его люди трудятся во тьме во имя моего отца, порабощённые ложью и его фальшивой верой. Но есть среди них и те, кто достаточно умён, чтобы познать мою божественность. Мои верующие, истинные праведники, которые воздавали почести моему имени! — Он со всей силы ударил правым кулаком по ладони левой перчатки, отправив громовой удар по палате. — Пока слуги моего отца не раздавили их и не отправили на костёр. Это оскорбление моего достоинства не может остаться без ответа!

Если прежде одобрительный рёв был сильным, то теперь это был гром, сотрясающий небеса. Доспехи загремели, когда кулаки были подняты вверх, копья сотрясались, мечи гремели в ножнах, словно и они жаждали доказать себя против врага.

— Мы отбросим их! Сожжём их храмы! Перебьём их верующих!

Рёв труб присоединился к какофонии, и мерцающее сияние варпа усилилось, пока вся палата не была залита ослепительным светом. Тамарис сосредоточился на боли в сетчатке и на славной фигуре перед собой, теперь тёмном послеобразе, выжженном на болезненном маджентовом экране. Мир был слишком ярким, слишком громким, тень примарха отбрасывалась огромной и чудовищной на сводчатых стенах. "Слишком много", — подумал он. "Это не совершенство, это излишество".

И момент прошёл. Свет померк, курильницы и жаровни вернулись к своему ровному свечению, и палата обрела своё прежнее великолепие. Фулгрим снова был благородным принцем среди верных вассалов — высоким, гордым, красивым, совершенным. Любая мысль о том, что он был несовершенен, была оскорблением его достоинства, грехом слабости, который необходимо искоренить. Изъян был не в его повелителе. Изъян был в нём самом. Тамарис сжал кулак вокруг рукояти своего меча так сильно, что металл проделал глубокие борозды на коже его ладони. Битва вырежет это несовершенство из его плоти, сделает его чистым и достойным места по правую руку от его повелителя.

Перед ним Фулгрим отвернулся, плащ развевался вокруг его закованных в броню ног, его внимание уже было обращено в другое место.

Предвкушение оживляло Легион, его братья напрягались в своих упряжках, как звери войны, жаждущие вступить в бой.

— Мы завоюем этот мир! — закричал Тамарис. — За Фулгрима! Фулгрим!

Шумовые Десантники подхватили скандирование, и остальные присоединились.

— Фулгрим!

Их повелитель обернулся, улыбнулся, склонил голову в знак признания, и толпа затихла.

— У моего отца есть свой чемпион, в конце концов. — Он улыбнулся. — Почему я должен отказывать себе в таком же?

4

Талит Секундер ненавидела локомотивы. Она ненавидела рвущееся движение, от которого её желудок беспокойно скручивался под её формой, ненавидела переработанный воздух, который был больше потом и дезинфекцией, чем кислородом, ненавидела отсутствие сидений и грязные окна и визг колёс на рельсах, когда поезд снова и снова поворачивал на изгибах, ведущих из Цитадели, самого большого и единственного города Горнила, вниз, в заводской район. Она ненавидела тот факт, что её смена уже закончилась час назад, что эти вечерние сверхурочные развёртывания превратились из случайного раздражения в бесконечно частое и невыносимое явление.

Но больше всего она ненавидела компанию, которую была вынуждена терпеть.

Нет, это было не совсем правильно. Она ненавидела бригадира-маршала Экина. Если бы она была в вагоне с остальными рядовыми, вечер мог бы быть сносным. Там был бы смех, шутки весьма сомнительного вкуса, фляжки с той самой самогонкой, которую Амала Таракиан варила в своей печной колонне, пускаемые по кругу, чтобы разделить горечь её вкуса. Единственным утешением в вагоне, где ехала она, была относительная просторность помещения, но это была плохая компенсация за время, проведённое в качестве личного адъютанта бригадира-маршала, особенно когда он был в таком настроении, как сейчас.

— Запишите это, я сказал. — Экин покачал головой с явным отвращением, движение заставило его свисающие усы раскачиваться взад-вперёд. — Секундер! Ты глухая или слабоумная, или и то, и другое, девушка?

Девушка.

Талит Секундер было сорок земных лет, и определение "девушка" не подходило ей уже значительно больше половины из них. Она прикусила язык достаточно сильно, чтобы было больно, боль напомнила ей не высказывать своё мнение и не потерять дополнительное денежное довольствие, пайки и улучшенные жилищные условия, которые давались с должностью адъютанта бригадира-маршала, но ей всё равно потребовалось усилие воли, чтобы не сказать ему, что она о нём думает.

— Мои извинения, милорд, — сказала она, заставляя себя ярко улыбнуться. — Я не должна была позволять себе отвлекаться. Не будете ли вы так добры повторить?

Ещё один смиренный вздох заставил роскошные усы затрепетать.

— В самом деле, капитан. Тогда с самого начала. Постарайтесь сосредоточиться.

Секундер позволила своему стилусу скользить по поверхности планшета, делая достаточно заметок, чтобы позже воссоздать речь Экина по памяти, намеренно опуская частые отступления, повторения и откровенные блуждания. Она рано усвоила, что дословная расшифровка вызовет яростную тираду, где он проклянёт её как нахальную, неточную дуру. Теперь она улучшала их, насколько это было возможно, учитывая его бормотание. Без сомнения, они будут собраны после его отставки, переплетены в кожу и розданы младшим офицерам планетарного ополчения, чтобы вдохновлять и наставлять будущие поколения. Новый командир и кожаный кирпич в один и тот же день? Что касалось Секундер, этот момент не мог наступить достаточно скоро.

Но дело было не только в бригадире-маршале. Напряжение в Горниле росло уже несколько месяцев, и прибытие Чёрных Храмовников и их грозного кастеляна лишь подлило масла в огонь. Шахтёры и рабочие нефтеперерабатывающих заводов были беспокойны, протесты по поводу довольствия и условий труда происходили всё чаще, но ни Культ Механикус, ни правитель-фабрикант не были склонны слушать, ни ополчение не было оснащено для вмешательства. Настоящие проблемы — бунты, угрожающие производительности заводов или торжественному движению масс-транзитных конвейеров, перевозивших прометий в различных фракциях из одной части планеты в другую, — оставляли Астра Милитарум. Полковник Висслер из Кадианского 24-го не предпринимала никаких усилий, чтобы скрыть ни очевидное превосходство своего полка, ни своё неудовольствие от пребывания на никчёмном мире-заводе в заднице Империума.

Сегодняшнее беспокойство было из той же серии. Покаянная процессия пробиралась по улицам нижнего города, и толпа, собравшаяся, чтобы освистывать и бросать протухшие пайки в грешников, стала беспокойнее, чем обычно. Были брошены камни и зажжены костры, но только когда случайный камень разбил витражное окно Святого Сангвиния в часовне медики, была поднята тревога.

Очередной патруль. Очередной слух о беспорядках среди рабочих очередного завода. Очередной серый день в ополчении Горнила. Секундер вздохнула, постучала кончиком стилуса по зубам и прикоснулась им к планшету как раз в тот момент, когда удар сотряс вагон.

— Ч-что... — заикаясь, начал бригадир, его голос потонул в визге тормозов локомотива. Они кренились набок, огни Цитадели были неровными, когда они промелькнули в боковых смотровых портах — а затем второй взрыв оторвал локомотив от рельсов и превратил всё в огонь и тьму.

________________________________________

Секундер открыла глаза. Она была без сознания, это она знала, но было невозможно сказать, прошли ли потерянные в пустой темноте мгновения, минуты или часы, только то, что за это время её окружение изменилось до неузнаваемости. Мир вращался большими ленивыми кругами, тускло освещённый оттенками серого, её уши звенели от молитвенных колоколов, череп болел так, словно мозги внутри энергично растрясли в кашицу. Что-то острое впивалось в правую сторону её лица, и когда она подняла руку, чтобы вытащить осколок разбитого стекла из щеки, новый и нежеланный приступ боли пронзил её плечо.

Всё болело.

Ничего не имело смысла.

Она попыталась приподняться, ухватившись за сальные клочья своей памяти. Что случилось? Один момент она смотрела на языки пламени, вырывающиеся из заводских труб в серое ночное небо, в следующий — взрыв и последовавшая за ним темнота — и это.

Крушение, подумала она. Это было единственным возможным объяснением. Ржавый раскос оторвался от свисающего парапета — Император знал, что их там было полно — и упал на рельсы. Их локомотив налетел на него, потерял сцепление с путями и перевернулся на бок. Ей повезло выжить.

— Бригадир? — Она перекатилась и встала на четвереньки. Осколки стекла впились ей в ладони, и она стиснула зубы от боли, её руки, рёбра, позвоночник и череп отчаянно требовали внимания. Потребовалось ещё десять секунд, прежде чем она смогла встать прямо, её голова всё ещё кружилась, когда она пыталась понять смысл своего теневого окружения. Горизонт накренился до головокружительных сорока градусов, ремни, кабели и провода свисали искрящимися лозами с того, что когда-то было стенами и потолком. Где-то снаружи завод извергнул в дождь язык пламени, омывая искореженные останки вагона грязным янтарным светом.

— Dominus Imperatorum, — прошептала она. — Salve nos.

Бог-Император, спаси нас.

Свет померк, когда пламя погасло, но это не имело значения для ужаса. Изображения уже выжглись на её сетчатке: труп бригадира-маршала со сломанной шеей, всё ещё носивший знакомое неодобрительное выражение, словно он был оскорблён манерой своей смерти; один из новобранцев, свисающий наполовину из разбитого окна, кровь медленно сочилась по стеклу; неизменно надёжная штаб-сержант Йылмаз, лежащая лицом вверх с безмятежным выражением на своём широком лице, купол её черепа был размозжён до кашицы из мяса и мозга.

Рот Секундер наполнился желчью. Она проглотила её и присела на корточки рядом с бригадиром-маршалом, стараясь не смотреть в его пустые глаза, пока поворачивала его голову и искала его вокс-бусину. Она лежала чуть внутри его накрахмаленного воротника, след крови был размазан по гладкой поверхности пластка в тонкой струйке, идущей из его уха. "Ещё одна вещь, которую нужно игнорировать", — радостно подумала она, вставляя устройство в правое ухо и нажимая большим пальцем руну активации.

— Командный пункт, вы меня слышите?

Статика прорвалась сквозь крошечное вокс-устройство, едва различимые слова слышались сквозь скребущий белый шум.

— Крушение локомотива в секторе... — Она бросила отчаянный взгляд в разбитое окно. — Где-то между секторами Индустриалис и Административум. Многочисленные потери. Запрашиваю немедленную поддержку и эвакуацию.

— ...вашу позицию...

— Сообщение неясно, приём? — Секундер изо всех сил пыталась сохранить голос ровным. — Командование, вас плохо слышно, приём... Вот чёрт.

Связь прервалась. Она сделала шаг к дверям вагона, затем остановилась, когда движение заставило вагон качнуться под её ногами.

Нехорошо. Совсем нехорошо. Казалось, что вагон висит в пустом пространстве. Она заставила себя стоять очень тихо, дождалась, пока движение прекратилось, и начала неуверенный, крабовидный шаг к разбитому окну. Кто-то кричал вдалеке, слишком далеко, чтобы разобрать слова, затем где-то завыла сирена, предупреждая об опасности. Это было хорошо. Кто-то заметил, что здесь случилось. Её пальцы скользнули по линиям стеновых панелей, находя опору в длинном вертикальном шве, резиновом уплотнителе и — хвала Богу-Императору за Его бесконечные чудеса — ручке двери вагона. Она повернула её, резко дёрнула, затем потянула снова, но дверь не поддалась.

Гром и проклятие. Типично для тех-жрецов — встраивать в свои локомотивы предохранители, которые сохраняют драгоценные машины ценой хрупкого груза. Она с силой стукнула сжатым кулаком по двери в знак разочарования, но немедленно пожалела об этом, когда удар вогнал острый осколок стекла глубже в её ладонь.

Должен быть способ выбраться отсюда, не требующий пролезания через разбитое окно — должен быть; она просто должна была его придумать. Фары локомотива погасли, но тусклое свечение с дальнего конца вагона подсказало ей, что встроенный сервитор всё ещё на месте, и она направилась к нему, её щипающие глаза шарили, пытаясь разглядеть детали в полумраке.

Он всё ещё функционировал, едва-едва. Его торс был встроен в стену, грудь заканчивалась так же внезапно, как его талия исчезала во внутренней обшивке вагона, но удар швырнул его вперёд с такой силой, что трубки и провода, соединявшие его, были вырваны, и теперь сервитор висел безвольно, капая жидкость цвета питательного бульона в расплывающуюся лужу на полу. Голова с металлической пластиной на черепе свисала, подбородок касался груди, но когда она приложила руку к бритой макушке и подтолкнула её вверх, в её единственном аугестическом глазу вспыхнул красный свет.

— Требуется авторизация.

— Капитан Талит Секундер, адъютант-ординариус бригадира-маршала Экина. — Она ощупала свой пояс в поисках печати, но прилив облегчения, когда её пальцы сомкнулись вокруг латунного диска размером с ладонь, был недолгим. Застёжка синкожанной кобуры, в которой хранился её табельный лазерный пистолет, была разорвана во время крушения, и оружия внутри не было.

Аугметический глаз снова зажужжал.

— Предъявите удостоверение.

Она поднесла свой идентификационный диск в правой руке, удерживая бритую голову левой, и ждала, пока аугметика жужжала и щёлкала и наконец сменила цвет с красного на зелёный. Ещё во время постройки сервитора его губы были зашиты бегущим швом из тонкой латунной проволоки, и когда он заговорил, хриплый голос исходил не изо рта, а из вокс-решетки, встроенной в его горло.

— Уровень безопасности терциус подтверждён. Добро пожаловать, адъютант-ординариус.

— Откройте двери вагона, — сказала она ему.

Шестерёнки зажужжали внутри свода его черепа.

— Механизм повреждён. Инструкция невозможна.

Секундер медленно выдохнула сквозь зубы, борясь с паникой силой воли.

— Что здесь произошло?

Порыв ветра налетел на вагон, и Секундер упёрлась рукой в стену, когда тот накренился в сторону. Движение сбросило вниз узел кабелей, их концы искрили сине-белой энергией, пролетев в дюйме от её черепа.

— Я спросила, что случилось, — потребовала она.

Вокс-решетка издала скрежещущее потрескивание.

— Банки данных повреждены. Пряди памяти распутываются. — Ей показалось, или он говорил медленнее, чем раньше? Струйка серой жидкости потекла из его ноздрей. — Невозможно проверить точность воспоминаемых событий.

— Забудьте о проверке, — Секундер проглотила панику и решила притвориться, что это гнев. Гнев был приемлем в такой ситуации — таков был всегда подход бригадира-маршала — но страх, конечно, нет. — Какую информацию вы можете мне дать?

Вокс-решетка снова зашипела, и на мгновение она подумала, что он просто повторится, но органический глаз широко открылся, мутный зрачок в центре дёргался взад-вперёд, как глаз спящего.

— Первичное воздействие только механическое. Частичная потеря контакта между локомотивом Каппа-Мю-Зеро-Девять-Три и путями. Скорость снижена до семидесяти процентов при ударе с последующим замедлением.

— Неважно замедление. Это воздействие столкнуло нас с рельсов?

— Отрицательно, адъютант-ординариус. Воспламенение горючего материала через шесть стандартных секунд после первичного воздействия. Уничтожен моторный отсек локомотива и все шесть передних вагонов. Локомотив... путевая структура... уничтожена. — Он растянул последнее слово в тупое металлическое пение. Телескопический глаз вытянулся, затем продолжил опускаться из глазницы, чтобы повиснуть вялым и дряблым.

— Уничтожена чем? — Она встряхнула голову, но шейные суставы были затянуты туго, единственный органический глаз теперь не двигался, а свет в аугметике угасал до ничего. — Святая Терра.

Она осторожно опустила голову сервитора, чтобы она покоилась на груди, словно он спал, а не был дважды мёртвым, затем отступила назад. Это была взрывчатка, тот вторичный взрыв, который сорвал транспорт с его пути. Кусок мусора на линии мог бы упасть случайно — даже взрывной снаряд мог каким-то образом туда попасть, упасть с задней части грузового вагона или остаться после каких-то строительных работ выше по сектору — но не оба. Оба предполагали план: первый удар, чтобы замедлить железнодорожный вагон, гарантируя, что он будет идеально на месте, когда взрывчатка вырвет рельсы из-под него.

Это не было несчастным случаем.

Крушение было совершенно преднамеренным.

Ладно. Что бы ни случилось, ей всё ещё нужно было выбраться отсюда. Секундер вернулась по своим следам через разбитый вагон, стараясь не смотреть на битое стекло и разбитые тела под её ногами. Один шаг привёл её ногу на что-то мягкое, что поддалось, хрустнуло и скрутилось, и, не в силах отвести взгляд, она уставилась на человеческую руку. Она проглотила очередной рот кислоты. Её желудок бурлил всё настойчивее с каждой минутой, её голова пульсировала болью, похожей на удар процессионного барабана.

Свежий поток искр вспыхнул над останками потолочного перекрытия вагона. Струйка дождевой воды нашла путь через щель в металлоконструкции, сочась вниз вместе с кровью и грязью на земле, и приступ тревоги пронзил её. Учитывая количество обнажённой проводки внутри, это было только вопросом времени, когда искра движущей силы соприкоснётся с водой, превратив всю область в смертельно опасный электрический бассейн. Ещё одна причина не задерживаться здесь. Были и другие пути наружу, кроме двери — но проблема заключалась в том, чтобы преодолеть то, что снаружи.

Тогда окно. Она ощупью пробиралась вдоль оконной рамы, дожидаясь следующей маслянисто-янтарной вспышки, чтобы разглядеть детали, пытаясь сопоставить свои воспоминания с ощущением металла и стекла под её ладонями. Мёртвый солдат всё ещё свисал из окна, наполовину в вагоне, наполовину снаружи, словно он высунулся, чтобы помахать другу на платформе. Он всё ещё был тёплым, когда она прикоснулась к нему, его плечо было мягким и податливым под его формой, но жизни там не было. Его череп был проломлен с одной стороны, размят в странные полосы кожи и кости, похожие на плодовое тело уродливого трупного гриба.

Эта мысль была последней каплей. Внезапным, сильным толчком она выплеснула остатки своей последней еды — наполовину переваренную смесь питательного бульона, углеводных вафель и половины крахмального батончика, который она незаметно засунула в рот, когда они садились в локомотив — на труп, разбитое окно и свою собственную рваную форму. Холодный пот выступил на её коже, стекая между лопаток беспокойным ручьём. Очередной яркий язык пламени взметнулся в небо, и она сфокусировала взгляд как раз вовремя, чтобы разглядеть, что было за окном, прежде чем свет снова погас.

Локомотив сошёл с рельсов, это она угадала правильно. Какая-то сила, столкнувшая его, развернула весь вагон на девяносто градусов и отделила его от передней части поезда, который переходил мост. Позади них их путь блестел, как маслянистая плёнка, в городских огнях; впереди рельсы внезапно обрывались, скручиваясь вверх, словно туда дёрнула гигантская рука, шпалы были разбиты и сломаны. От двигателя локомотива не было видно ничего.

Далекие лучи прожекторов пронзили темноту внизу, двигатели ревели, когда наземные машины стекались к тому, что она могла только предположить, было крушением передней половины локомотива, вытянутые тени двигались сквозь свет. Было что-то в том, как двигались эти тени, что вызывало у неё беспокойство. Не было ни усталой бодрости энфорсеров сектора, ни работников аварийной медики.

Стиснув зубы, Секундер взяла труп мужчины за плечи и затащила его обратно в вагон. Перед его рубашки зацепился за битое стекло, покрывавшее окно, и ей потребовалась вся её сила, чтобы оторвать его. Со звуком рвущейся ткани он откинулся назад, неожиданно тяжёлый в её руках, и она уронила его на землю, где он лежал в неопрятной куче. Она знала его. Его звали Таммас, или что-то вроде того — водитель маршала, светлоглазый, жизнерадостный парень, чьи навыки и энтузиазм были растрачены в планетарном ополчении. Он однажды говорил о том, чтобы улететь с планеты, послужить в Гвардии, но титульный корабль не был здесь уже десятилетиями. Другие планеты платили свою дань солдатами, но Горнилу была дарована привилегия уничтожать свою молодёжь на родной земле — похороненной в шахтах, задушенной на заводах, истощая свою планету догола, чтобы удовлетворить сокрушительные требования Империума к ресурсам.

Секундер не смотрела вниз, когда перекинула ногу через окно. Вниз означало бы смотреть на лицо мёртвого человека. Дождь на её коже был неожиданно желанным — тёплым, грязным и пахнущим машинным маслом и дымом прометия, запахом дороги домой после долгой смены в казарме. Здесь, снаружи, свет был тоже лучше, уличные фонари освещали мир далёким тусклым янтарным светом.

Кто бы ни установил бомбу, поняла она, сделал это с достаточной предусмотрительностью, чтобы замедлить локомотив перед взрывом. И это вызывало вопрос: нацелились ли они на ополченцев специально, или она просто оказалась не в том месте не в то время? Она перекинула вторую ногу через подоконник, стоя спиной к накренившемуся вагону, и сделала ошибку, посмотрев вниз. Порыв ветра обдул её — Терра, она была очень высоко над землей — швыряя тяжелые капли дождя в лицо с достаточной силой, чтобы было больно. Она шагнула в сторону, и её нога соскользнула с края шпалы локомотива, и на мгновение она падала в пустоту. Она конвульсивно дёрнула руками, и движение сместило её равновесие так, что её лодыжка застряла между шпалами, острый край синячил её, несмотря на толстый обод её боевого ботинка. Она заставила себя стоять неподвижно, осторожно поднять ногу обратно на шпалу и перераспределить равновесие, прежде чем следующий порыв ветра мог сбить её.

Придётся посмотреть вниз. Ничего другого не оставалось.

Парапет, на котором она стояла, был пугающе узким. Даже спиной к вагонам, между ней и краем было едва ли ярд — и это по самым оптимистичным меркам. Композитные железнодорожные шпалы были неожиданно пружинистыми, прогибаясь под её ногами, когда она шла, а промежутки между ними были просто ужасны. Твёрдая земля была всего в двадцати ярдах, но это означало двадцать длинных шагов от шпалы к шпале, с роковым падением между каждыми из них.

Огни вспыхнули на другой стороне моста, мгновение спустя раздался гомон голосов, и что-то от ужасного напряжения в её животе ослабло.

— Сюда! Я здесь...

В ответ заревел двигатель. Луч прожектора скользнул по упавшему локомотиву и разбитым рельсам, и в это мгновение Секундер поняла свою ошибку. Люди в конце моста прибыли не спасать её.

Они начали свою работу со взрывчатки, но они пришли закончить её с автопушками.

5

Призыв застал Тамариса, когда его последние приготовления подходили к концу, внезапный, как смерть, и такой же невозможный для отказа. Шаркающее существо лорда Фулгрима ждало его, когда он выходил из комнаты на "Досаде", отведённой для его пользования, и безмолвно поманило его вниз по коридору, обшитому панелями из древнего розового дерева, в палату в его конце. Она была крошечной по сравнению с огромным залом, где он в последний раз видел Лучезарного Фулгрима, но, казалось, то же великолепие сконденсировалось в меньшем пространстве. Каждая поверхность была позолочена и украшена драгоценностями, драпировки сделаны из той же мерцающей серицины, что и мантии его повелителя, огромная кровать с парчовым покрывалом была достаточно велика, чтобы космодесантник в броне мог лежать на ней в полный рост, не касаясь краёв, а позолоченный трон был увенчан крыльями Палатинского Феникса.

И по сравнению с военачальником в его центре это было абсолютно ничем.

Тамарис склонил голову.

— Мой повелитель Фулгрим.

Огромная фигура в броне поднялась с трона, суставы силовой брони издавали самые тихие шипения, переливающиеся пурпурные мантии вздымались в воздухе.

— Мардук Тамарис. — Идеальные губы произнесли имя с бесконечной тщательностью, смакуя форму и интонацию каждого слога. — Изысканный Клинок, тебя называют, не так ли? Сними шлем. Я хотел бы увидеть лицо человека, который считает себя достойным такого титула.

Тамарис отпустил уплотнения горловины своей брони и снял золотой шлем с тяжелым пурпурным плюмажем с головы. Запах — нет, вкус — комнаты нахлынул на него, пьянящая смесь первых летних фруктов с последними весенними цветами, густая, тяжелая и опьяняющая. Его собственное отражение уставилось на него с сияющего нагрудника примарха — узкие темные глаза на гладком золотисто-смуглом лице, уложенные назад черные волосы были подходящим украшением для ястребиного профиля.

— Вино для моего гостя. — Фулгрим махнул рукой, и андрогинный юноша в прозрачной фиолетовой мантии шагнул вперёд, неся на серебряном подносе кувшин с вином.

Тамарис взял предложенный кубок — он заметил, что он был размером точно под его закованную в перчатку руку — и поднял его в формальном тосте.

— Смерть врагам Третьего, мой повелитель.

Фулгрим рассмеялся, но в его голосе слышались нотки, способные разрезать керамит.

— Какую храбрость ты заявляешь. Какую жажду резни. Но соответствует ли твоё мастерство твоим амбициям, Тамарис Изысканный Клинок, или ты человек одних лишь слов?

— Мои деяния говорят сами за себя. — Тамарис прикоснулся кубком к губам. Вино было сладким и пьянящим, обещая мягкое забвение, которое он не мог себе позволить. — Именно я осквернил святилище в Убежище Аврелии, перебил Сестёр и сокрушил веру молящихся. Моя рука разрушила Стеклянные Башни Ксантины. Я убил Неправедную Леди Таракса. Если эти деяния не демонстрируют моё мастерство, то всё, что тебе нужно сделать, — это снова послать меня в бой, и я докажу это вне всяких сомнений.

Глаза Фулгрима сузились под его изысканно очерченными бровями.

— Мастерство, это у тебя есть. Но меня интересует не столько мастерство, сколько совершенство, и его ты мне ещё не показал. Но идём. — Он протянул руку в величественном жесте, охватывающем кубок, вино и самого Тамариса. — Пей. Разве вино не изысканно?

На этот раз у него не было иного выбора, кроме как осушить кубок. Первый вкус был медово-сладким, но чем больше он пил, тем более приторным и приторным оно становилось.

— Изысканно, действительно, мой повелитель, — ответил Тамарис.

— Наполни его кубок снова, — приказал Фулгрим. Его серв дотянулся и дополнил кубок фиолетовой жидкостью из кувшина, затем отступил, чтобы стоять в тишине со своими собратьями. — Что ж, тогда, — продолжил примарх. — Насколько я слышал, ты человек умный. Должны быть у тебя какие-то мысли о том, почему я призвал тебя в своё присутствие.

Тамарис отпил из наполненного кубка, больше чтобы выиграть время для размышлений, чем из-за реального аппетита к жидкости. Голос Фулгрима принял игривую ноту, но под его кажущимся добродушием таилась опасная сущность. Один неверный шаг — и лёд на поверхности треснет, погрузив Тамариса в ледяные воды внизу.

— Я предположил, что ты хотел поговорить со всеми своими капитанами, мой повелитель. — Он поднял кубок, намеренно зеркально отражая позу самого Лучезарного Повелителя. — Но мой долг — повиноваться, а не строить догадки.

Что-то смягчилось — нет, не смягчилось, а именно согрелось — в улыбке Фулгрима. Очередной глубокий раскатистый смех разнёсся по комнате.

— Будучи бессмертным, у меня нет времени тратить его на пустую болтовню с недостойными. Те, кто удостоен моего присутствия, избраны за их ценность. За их потенциал.

— Мне приятно слышать, что вы так говорите обо мне, повелитель.

— Как и мне было приятно, когда мой собственный отец призвал меня в свою компанию и доверился. — Огромная золотая фигура отступила назад и села на трон, одна рука небрежно брошена на подлокотник, одна нога развалилась на противоположной стороне.

Величественный. Не было другого слова для него — примарх был образом совершенства, могучего короля, вызванного из вневременной легенды.

Фулгрим широким жестом обвёл комнату, словно желая охватить их обоих в невидимом периметре.

— Мне небезынтересно, что ты командуешь избранным и тщательно подобранным отрядом. Как они называются?

— Перфектус, мой повелитель.

Сияющая улыбка расширилась.

— Перфектус. Твоё избранное братство, малочисленное, но тем более могущественное. Я тоже сторонился бесчисленных Легионов, дарованных моим братьям, выбирая вместо этого только лучших из воинов в число своих генетических сыновей. Дети Императора. Любимые сыновья моего отца.

— И я удостоен чести числиться среди них.

Фулгрим отмёл это заявление, словно его истинность была настолько очевидна, что не заслуживала внимания.

— Меня печалит то, что стало с человечеством. Мечта об империи моего отца была ущербна, построена на рухнувших основаниях. Перейди она в мои руки, когда его не стало, она, возможно, ещё могла бы стать великой, но мои братья никогда не видели моего видения. Они никогда по-настоящему не понимали, даже Робаут. — Он с сожалением покачал головой. — И теперь вот это. Мой отец, гниющий манекен, прикованный к трону-тюрьме. Мои братья, не довольствующиеся саботажем мечты моего отца, но искажающие её, порабощающие её своими собственными низменными и извращёнными идеологиями — великое низвергнуто, мечта о совершенстве осквернена.

Фулгрим выпрямил плечи, мерцающая серицина его плаща окутывала его сиянием.

— Но я переделаю Империум по своему образу и подобию. Когда я воссяду на Золотой Трон в славе, всё будет приведено к ещё большему совершенству, чем когда-либо прежде. Те граждане, которые трудятся во тьме, будут выведены к новому и трансцендентному свету, те, чьи уши были наполнены ложью, получат откровение истины — что их Бог-Император мёртв, но его сын и истинный наследник ходит среди них, вернувшийся и сияющий, и они преклонят колени и будут поклоняться, увидев истинное лицо своего бога!

Голос Фулгрима был подобен грому, эхом отражаясь так, словно он сидел в гораздо меньшем пространстве, чем изысканная палата. Позолоченный кувшин упал на землю, и серв, нёсший его, рухнул рядом с ним в состоянии глубочайшего самопонижения, кровь сочилась из его глаз и ушей, смешиваясь с пролитым вином.

Потребовалось долгое мгновение, чтобы эхо затихло в тишине, и ещё одно, прежде чем примарх продолжил.

— Чёртовы Чёрные Храмовники заявили права на Горнило для себя. — Губы Фулгрима изогнулись в усмешке. — Последователи глупца Сигизмунда. Как будто его наследие достойно подражания. Один из них претендует на титул чемпиона моего отца. — Он разжал руку и позволил позолоченному кубку небрежно упасть на землю, затем протянул руку, чтобы взять подбородок Тамариса прохладными, сухими кончиками пальцев, приподняв его так, чтобы глаза легионера встретились с фиолетовым взглядом Фулгрима.

— Принеси мне его голову, Тамарис Клинков, и я осыплю тебя почестями, о которых ты даже не мечтал.

Тамарис попытался кивнуть, но хватка на его челюсти держала его крепко.

— Это будет сделано, мой повелитель.

— О, я не сомневаюсь. — Рука Фулгрима разжалась, и он отвернулся. — Остаётся увидеть, сделано ли это будет тобой.

________________________________________

Иоганнес Беренгар из Святого Братства Чёрных Храмовников, Помазанный Чемпион Самого Бога-Императора, избранный владелец священного Чёрного Меча, вышел из горящего завода на звуки стрельбы, доносившиеся из города за его пределами. Сон о священной войне — тот же самый сон, который приходил каждую ночь с момента его вознесения — цеплялся за него, праведный гнев, наполнявший его душу, был окрашен... чем? Это чувство было невозможно описать — конечно, не сомнение в своих собственных способностях или в невыразимом плане Бога-Императора. Оно лежало где-то между разочарованием и беспокойством, ощущением, что истина его судьбы ещё не была ему открыта, беспокойством, что он может не оправдать высочайшую честь, которая была ему оказана.

Само Горнило было частью проблемы, он знал. Когда ему впервые пришло видение, он представлял, что сражается с врагами веры — Нерождёнными, вызванными из Имматериума с намерением утащить праведных с собой в проклятие, архиеретиками и Космодесантниками-предателями, даже с огромными и могущественными ксеносами из бездонного пространства между звёздами. Горнило было благочестивым и процветающим, это было правдой, и потеря его прометиевой десятины была бы неудобством для сектора, если бы он пал, но это вряд ли было полем битвы, где решилась бы судьба Империума.

Беренгар ускорил шаг, игнорируя голоса своих братьев по битве в микро-бусине своего шлема, покидая их боевую линию и направляясь к обещанию одинокого боя. Может быть, здесь всё же был какой-то воин-еретик, достойный его мастерства? Выкорчевать гнездо ереси, пустившее корни среди рабочих на прометиевом заводе, было делом и доблестным, и необходимым, но беспокойство терзало его душу. Его братья были более чем способны уничтожить остатки культа внутри, а также тотемы их богохульного поклонения.

Неужели Бог-Император избрал его для больших деяний, чем это?

Цитадель была городом, построенным концентрическими кругами, от высоких черных гранитных стен, удерживающих пилоны купола, до дворца в его центре, который имел меньшую стену собственного. Нижние уровни города были провинцией неквалифицированных рабочих и чернорабочих заводов, многоплановым лабиринтом аллей, мостов, переходов и труб. Жизнь здесь была тяжёлой, у него не было в этом сомнений, но Бог-Император вознаградит страдания благочестивых, точно так же, как Он накажет тех, кто позволил нужде привести их к злу.

"Бог-Император, направь меня, чтобы я мог понять Твой божественный план".

Ещё один выстрел эхом разнёсся по аллее, на этот раз за ним последовал раскатистый насмешливый смех. Он двинулся на звук, его сапоги в броне раскалывали феррокрит при каждом ударе, следуя по аллее к открытой площадке между рядами огромных заводских резервуаров. На дисплее его шлема проявились очертания двух групп людей — полдюжины на коленях, со связанными за спиной руками, и вдвое больше собравшихся вокруг них в грубом периметре.

— Отрекитесь от трупного бога! — завопила женщина, когда одну из стоящих на коленях фигур потащили вперёд. — Скажите это — нет никакой Имперской Истины! Отрекитесь от вашего ложного бога и живите!

Он был достаточно близко, чтобы теперь видеть разворачивающуюся кровавую сцену без помощи сенсоров своего шлема, достаточно близко, чтобы видеть свет, играющий на ножах и топорах, ухмыляющиеся лица, измазанные пурпурной краской. Один еретик схватил стоящего на коленях мужчину за волосы и откинул его голову назад, в то время как второй подошёл и одним движением перерезал ему горло. Кровь хлынула из открытой раны, когда мужчина упал вперёд, и еретики обратили своё внимание на следующего в очереди.

— Почему ваш трупный бог не спасает вас? Разве вы не молились? Разве вы не благочестивы?

Беренгар наслушался достаточно. Один заряд болтера заставил замолчать насмешки женщины, разбрызганные остатки её черепа и мозга окатили её спутников кровью. Мгновение никто не двигался, культисты и их жертвы были скованы вместе собственным изумлением. Затем радостный крик поднялся из кучки верующих.

— Он ответил на наши молитвы! Бог-Император спас нас!

Беренгар обнажил Чёрный Меч и бросился в атаку. Добрых тридцать фунтов почерневшего от огня адамантия лежали в его хватке, словно весили не больше пергамента, синее сияние вспыхнуло у рукояти и распространилось по лезвию, пока мир не воспламенился святым, очищающим светом. Паралич культистов прошёл, и внезапно воздух наполнился дробью выстрелов, пули и лазерные лучи рикошетили от его брони. Что они могли видеть сквозь тьму? Возвышающегося воина со светящимися глазными линзами и пылающим мечом, гневного ангела Бога-Императора, пришедшего наказать их за их грехи?

— Хвала Богу-Императору! — закричал кто-то.

— Я — меч Бога-Императора. — Беренгар позволил своему голосу прогреметь через лауд-спикеры шлема. — Я — Его воин, Его Чемпион и Его палач. И не будет спасения от Его суда.

— Убейте его! — завопил культист, его голос был высоким от паники. — Прикончите его!

Очередной залп пуль усеял камни вокруг него, другие так же безвредно скользнули по его броне, как град.

Три неряшливые фигуры бросились к нему, сжимая пистолеты и тесаки. Он подумал о том, чтобы потратить ещё один драгоценный заряд болтера, но пустая трата показалась ему богохульной, и вместо этого он встретил их атаку широким, размашистым ударом Чёрного Меча. Его блистательный золотой свет осветил глаза, кривой нос с россыпью веснушек, выступающие передние зубы, торчащие между влажными алыми губами. Беренгар сделал полшага вперёд, позволив инерции клинка увлечь его вес за собой, скручивая плечи так, что разворачивающиеся ленты фасций, обвивавших его мускулатуру, могли щёлкнуть последним футом дуги с невозможной скоростью.

Глаза еретика расширились в долю секунды, прежде чем меч снёс голову с его плеч, затем вырезал сквозь бритую голову его товарища и в шею коренастой женщины рядом с ним. Она закричала, тонким, пустым звуком, похожим на крик полураздавленной зверюшки, попавшей в челюсти хищника, и Беренгар выдернул клинок, поворачивая его так, что разорванная рана на её шее раскрылась ещё шире. Кровь хлынула по её грязной чернорабочей робе, когда она упала, всё ещё крича, на землю.

Один удар.

Три трупа.

Район вокруг него оживал, фигуры в той же грязной одежде рабочих появлялись из темноты и бежали к нему с пистолетами, кухонными ножами, тесаками и пожарными топорами наготове.

Они не представляли никакой угрозы.

— Глупцы! — прорычал Беренгар достаточно громко, чтобы металлические стойки ближайшего завода задрожали, шагнул вперёд и срубил ещё одного из сброда, бежавшего к нему. — Неверные предатели!

Тесак скользнул по его броне. Он посмотрел вниз на лицо, измазанное фиолетовой краской, и ударил рукоятью Чёрного Меча в нос, смяв череп мужчины с лица до затылка. Они столпились вокруг него плотно — десять, дюжина, больше, цепляясь за него, как вши, и добиваясь столь же малого.

— Свободу Горнилу! — закричал еретик, и другие подхватили идиотский рефрен, даже когда Беренгар их срубал.

Граната звякнула по феррокриту, крошечный красный диодик мигал на её поверхности, и прежде чем Беренгар успел среагировать, она взорвалась блистательной вишнёво-красной вспышкой, швыряя остро заточенные стрелки во всех направлениях, но едва поцарапав его броню. Взрыв, казалось, привёл толпу в неистовство. Ещё один диверсант выбежал вперёд, примитивную палку с взрывчаткой, занесённую для броска сверху вниз, на него. Он уничтожил её руку и подорвал взрывчатку одним патроном болтера, вторичная детонация поглотила её в яростной вспышке оранжевого пламени.

— Беренгар. Всё в порядке? — Голос кастеляна прогрохотал в вокс-бусине его уха. — Звуки битвы не ускользнули от нас.

— Так точно, мой повелитель. — Яркие зелёные и янтарные предупреждающие руны мигали на дисплее его шлема. Пламя распространялось между зданиями, силуэты мелькали, двигаясь сквозь огонь, одни убегая, другие идущие к нему с яростной отвагой. — Всё больше еретиков. Они становятся наглыми. Я преподам им урок их заблуждений.

— Я не сомневаюсь. — В голосе Гарриана слышалась нотка сухого веселья. Вознесение Беренгара ознаменовало изменение их отношений с лидера и последователя на нечто приближающееся к положению равных, оба осознавая ранг и автономию, которые имел другой. — К счастью, твои братья не пострадали от твоего отсутствия в боевой линии.

Ещё один сброд культистов побежал к нему, и он срубил их не задумываясь.

— Простите меня, кастелян... — начал он, но богатый смех в его ухе прервал его.

— Ты должен идти туда, куда Бог-Император направляет тебя, Иоганнес. — В словах не было насмешки. — Неси Его свет во тьму. Неси смерть Его врагам.

— Я понесу.

"Если бы Он только показал мне, где я могу его найти", — подумал он, но оставил слова невысказанными. Он был слишком проницательным человеком, чтобы его обманывали страстные желания его собственного сердца. Сегодня божественное не двигалось в нём — или если и двигалось, то лишь в первых и величайших дарах Бога-Императора — сверхчеловеческой физиологии, дарованной ему сначала при его создании, а затем во второй раз, когда он пересёк Рубикон Праимарис и занял место среди первых из своих братьев. Праведность, священный гнев, явившиеся к нему во сне, багрово-золотая завеса, опустившаяся на его зрение, чистый, животворящий свет, пронизывавший каждый атом его спящего тела, отказывались проявляться в его бодрствующем "я".

По любой смертной мерке Беренгар был возвышенным воином, полубогом среди людей.

Но Бог-Император обещал ему гораздо, гораздо больше.

Густой, удушливый дым наполнил воздух, когда фасады соседних заводов загорелись. Беренгар видел, как пламя пожирало улей и раньше, выжигая здания дотла, заставляя людей бежать в тщетной попытке обогнать огонь, который уже окружил их, но эта мысль не пробудила в нём жалости. Он разрубил культиста пополам, снёс другого по колени и послал снаряд в торс третьего, взрыв отправил их конечности и головы наружу, подобно пяти точкам падающей звезды. Это была не битва. Это была бойня, эти мятежные глупцы не больше хозяева своей собственной судьбы, чем гроксы на скотобойне. Кто-то помахал перед ними расплывчатым понятием свободы, и они покинули своё место в установленном Богом-Императором порядке, чтобы выбросить свои жизни за будущее, которое даже самый безмозглый из них знал, просто не существует.

— Свободу Горнилу! — закричал мужской голос слева от него. — Свободу!

Металл лязгнул о металл. Беренгар повернулся и увидел мужчину, прилепляющего сияющую полусферу к ближайшему из прометиевых баков. Он выстрелил из болт-пистолета, разорвав торс мужчины.

И мельта-бомба взорвалась.

Предупреждающие руны вспыхнули на его дисплее, новорождённое солнце вспыхнуло, когда прометиевый бак взорвался. Повстанцы, попавшие в зону взрыва, застыли неподвижно, сначала силуэтами, затем скелетами, а затем и пылью. Уплотнения его шлема были уже закрыты, его внутренние реакторы работали с трудом, охлаждая подачу воздуха, и лишь частично успешно. Яростные ветры обдували его, когда пламя распространялось, бак за баком взрывались, добавляя огня к концу, пока не показалось, что само Горнило сгорает дотла.

"Бог-Император, мы благодарим Тебя за Твое очищающее пламя".

Медленно дисплей шлема Беренгара очистился. Он стоял в центре кратера, феррокрит под его ногами сплавился в стекло, здания вокруг него превратились в пыль и щебень. Серво-вентиляторы, установленные в его броне, добавили свой вой к звону в его ушах.

— Ты действительно принёс Его свет, — сказал Гарриан по воксу.

— Свет был не моим делом. — Детская обидчивость в его собственном голосе вызывала у него тошноту. — Еретики убиты. Некоторые моей рукой. — Он бросил иссушающий взгляд на кратер разрушений, некогда перегретый металл уничтоженных заводов теперь охлаждался и кристаллизовался в странные и таинственные узоры. — Остальные — своей собственной. Мельта-бомба, чтобы воспламенить прометиевые баки.

— Возможно, новая стратегия. — В голосе Гарриана слышался неохотный интерес. — Но их грешные деяния станут их погибелью, как это было всегда.

Их погибелью, а также верующих. Беренгар вознёс молитву за павших верных, тех, кто цеплялся за свою веру даже ценой собственной жизни.

"Бог-Император, даруй мёртвым место мученика рядом с Тобой. — Старые молитвы срывались с его губ с лёгкостью бесчисленных повторений. — Выведи нас из сомнения к определённости, из неудачи к победе, от недостойности к трансцендентности. Сделай меня инструментом Твоей воли, чтобы уничтожать Твоих врагов и очищать всё нечистое".

Внезапный свет хлынул сверху. Беренгар с изумлением поднял глаза, снял шлем с головы и глубоко вдохнул обжигающий воздух, гадая долю секунды, не настал ли этот момент преображения, которого он так страстно желал. Частицы мелкого серого пепла падали, как снежинки, отражая и преломляя свет сверху в тысяче радужных осколках, касаясь разрушенных фасадов и обугленных трупов, впаянных в землю.

"Бог-Император, дай мне познать Твой свет".

Свет стал трансцендентным сиянием, таким ярким, что больно было смотреть на него. Воздух извергался раскатом за раскатом, земля содрогалась под его ногами, падающие звёзды падали на землю одна за другой.

Не метеоры.

Не кометы.

Это были десантные капсулы.

Кто-то кричал в его ухе, понял он. Он заставил своё внимание вернуться к своей вокс-бусине, к грохоту голоса кастеляна.

— Орбитальные батареи! — ревел Гарриан. — Сбейте их!

Наконец, первая линия обороны Горнила ожила. Решётка ярких зелёных лучей протянулась, как купол над городом, жужжа, как рой разъярённых насекомых. Падающая звезда была поймана в слиянии лучей и воспламенилась, как мотылёк в открытом пламени, а затем вторая, но они были двумя среди сотни, тысячи даже, смертоносный дождь падал на землю, не уменьшаясь от их потери.

— Сыны Дорна! К оружию!

Боевая труба запела, призывая к оружию. Беренгар уже двигался, его сапоги в броне раскалывали остывающее стекло под его ногами.

Взрывы были посланием, восемь разрядов адской энергии. Повстанцы на Горниле проложили путь для своих господ и зажгли маяк, чтобы призвать их из-за звёзд. Трепет предвкушения нарастал в груди Беренгара, ускоряя биение его сердец.

Он не был обманут. Бог-Император послал его на Горнило с какой-то причиной. Час битвы — достойной битвы наконец-то — приближался.

6

Десантный бот словно закричал, когда ударился о землю. Этот звук пронзил Тамариса, вонзившись в каждую барабанную перепонку, словно раскалённый вертел, вогнанный прямо в мозг. Резкий толчок прошёл по шасси десантной капсулы, а затем она разверзлась, как перезревший трупный плод, извергая своё содержимое на поверхность планеты.

Тамарис ступил на Горнило, и на мгновение всё, что он мог делать, — это дивиться его красоте: мерцающим огням орбитальных защитных систем, огненным следам его братьев, падающих на землю, громовой канонаде болтерной стрельбы, когда началась первая атака. Где-то на грани его слуха в воздухе звенела кристальная мелодия, нежная, как колокольчики ветра, неуловимая, как звон тонкого стекла. Они приземлились в нескольких сотнях ярдов от единственного укреплённого города Горнила — зубчатой, увенчанной башнями горы из чёрного гранита, получившей ошеломляюще неизобретательное название Цитадель — и оборона планеты уже оживала, издавая рёв. Купол невидимого щита нависал над городом, переливаясь серебром и золотом между пилонами, усеивающими чёрные стены, ярко вспыхивая, когда снаряды ударяли в его поверхность и испарялись в ничто. Если бы защитники города замешкались с поднятием энергетического поля, битва за Горнило уже была бы окончена — только его присутствие помешало десантному боту найти свою цель внутри стен Цитадели, расколоть её, как яйцо, и пировать на желтке внутри.

— Перфектус! — Тамарис обнажил меч и поднял его над головой. — Вперёд!

Ещё одна капсула врезалась в землю, источая облака фиолетового дыма, и Тамарис побежал, ведя своих братьев в первой, славной атаке кампании. Слева от него раздалась дикая, завывающая музыка — Шумовые Десантники с вокс-решётками, вживлёнными в плоть на месте их прежних ртов, пели в жуткой гармонии со звуковыми визжалками, которые они несли.

— Вперёд, мои братья! За Финиксийца! Именем его!

Трубы зазвучали с чёрных гранитных стен, когда статические защитные системы Цитадели выпустили залп ракет. Одна из них поразила отряд Разорителей, которые мгновенно исчезли в дыму, уничтоженные взрывом прометия и ладана, как раз в тот момент, когда огромная машина-даймон, напоминающая гигантского паука, заняла их место и обрушила массивный звуковой удар, заставивший стены дрожать. Другая группа тяжелых стрелков открыла огонь, посылая яркие маджентовые лучи сквозь быстро сгущающийся воздух, музыкальные гармонии становясь всё более замысловатыми с каждой секундой, нарастая, пульсируя и переплетаясь в сложной полифонии, пока сам воздух не завибрировал от силы звука.

Медленно. Он двигался слишком медленно. Стены были невероятно далеко, обычные человеческие солдаты занимали огневые позиции, огромные фигуры в броне Чёрных Храмовников продвигались по открытой местности позади них, явно намереваясь притупить остриё атаки III Легиона, прежде чем оно сможет достичь города. Он перешёл на спринт, и при одной только мысли его броня ответила на его невысказанное требование, ряд игл прокололи вертикальную линию вниз по его позвонкам, заливая его спинной мозг огнём.

И мир вокруг него замедлился.

Тамарис бросился вперёд.

Его клинок был маяком, пылающим путеводным огнём, ведущим его сквозь тьму, пылающим факелом, который одновременно освещал и уничтожал. Первые враги, достигшие его, не представляли никакой сложности — всего лишь Неофиты, которым недоставало столетий опыта, которых требовало истинное величие. Тамарис шагнул в сторону, когда первая пара бросилась на него, и движением, настолько идеально, настолько инстинктивно рассчитанным, что ему едва пришлось пошевелить запястьем, он поместил остриё своего клинка под голый подбородок ближайшего Неофита и вогнал его домой. Один аккуратный шаг увёл его внутрь досягаемости умирающего человека, силовой нож в левой руке Тамариса двинулся почти по собственной воле, чтобы пронзить под безбородой челюстью. Кровь хлынула на его перчатку, и он отбросил дёргающийся труп — такая пустая трата, такая ужасная трата — и поймал второго Неофита ленивым тыльным ударом клинка, открыв шипящую рану на его голой руке достаточно глубокую, чтобы обнажить кость. Космодесантник выстрелил из болтера, но сила уже покидала его, и Тамарис снёс его голову с лёгким чувством сожаления. Ещё один наполовину обученный глупец, который никогда не достигнет своего потенциала.

Жалко.

— Что ж, Тамарис? — Венакхар был у его плеча, кровь капала с цепного ножа в его руке, пропитывая шёлк его сюрко, на мгновение он был больше мясником, чем рыцарем. — Мои новые эмброкации тебе по вкусу?

Клинок промелькнул перед глазами Тамариса, и он отрубил державшую его руку движением своего меча, пронзив владельца прямо в грудь ещё до того, как отрубленная конечность упала на землю.

— Несомненно!

Венакхар оскалился.

— Тогда я позабочусь о том, чтобы поставки продолжались.

Воздух уже был густым от дыма, пропитанный пьянящей смесью прометия, взрытой земли и крови. Странно, как быстро порядок превращается в хаос — то, что казалось огромным открытым пространством между десантными капсулами и стенами, теперь было водоворотом пламени и тени, сам город потерялся в кружащемся мраке. Только гром пушек и багровое свечение линз шлемов Чёрных Храмовников указывали направление к тёмным гранитным стенам и призу внутри.

— Отребье еретическое! — прогрохотал голос. — Умри, именем Бога-Императора!

Из темноты проявились фигуры: пять огромных воинов в чёрной броне, их облачения уже были в кровяных пятнах, их большие мечи потрескивали золотым светом.

— Я так не думаю! — Тамарис прыгнул вперёд, чтобы сразиться с их предводителем, клинок встретился с клинком в коронном разряде энергии. — Перфектус! К оружию!

Броня в пурпурных и золотых тонах вспыхнула вокруг него, когда его братья вступили в бой с врагом, двигаясь со скоростью, которая говорила о том, что Венакхар снабдил их собственными эликсирами. Чёрные Храмовники могли быть вырезаны из того же гранита, что и город, стойкие и непоколебимые, когда клинок встречался с клинком. Он двинулся, чтобы сразиться с явным лидером группы, огромным воином с тяжелыми адамантиевыми цепями, обмотанными вокруг его тела, парными курильницами на плечах, источающими благовония из своих горящих углей.

— Предатель! — прорычал воин. Золотой свет тянулся за его большим мечом, как хвост кометы, такой интенсивный, что он заполнил мир, удерживая Тамариса заворожённым, пока не стало почти слишком поздно для парирования. Сине-фиолетовый послеобраз заплясал перед его глазами, когда его клинок встретился с клинком Чёрного Храмовника и скользнул вверх по его длине, пока они не встали клинок к клинку, их лица так близко, что он мог видеть своё собственное отражение в багровых линзах.

— Я не предатель. — Он оттолкнул клинок, заставив космодесантника отступить, сервомоторы его доспехов издали негодующий вой. — Я не приносил клятвы вашему Трупному Императору. Я служу своему генетическому отцу, как и ты своему, брат.

— Твой генетический отец — мерзость. — Воин развернул свой меч в огромном двуручном "крюке", явно предназначенном, чтобы разрубить Тамариса пополам, но Тамарис просто отклонился в сторону, позволив клинку рассечь воздух в дюйме от своего горла. — И ты мне не брат.

— Разве мы не братья? — Тамарис протянул руку и коснулся кончиком своего меча чёрного шлема, заставив своего противника отступить назад, потеряв равновесие и удивившись. — Разве мы не созданы из одной глины, не выкованы в соответствии с одним и тем же совершенным проектом? Во всей галактике, с кем мы можем претендовать на родство, как не друг с другом?

Тамарис ринулся вперёд, и на этот раз остриё его меча скользнуло, невесомо, через уплотнение горловины брони Чёрного Храмовника. Осознаёт ли ещё чернокожий воин, задался вопросом Тамарис, что он больше не является высшим хищником в этих джунглях? Охотник стал добычей, и скоро станет не более чем очень удовлетворяющим убийством.

Мысль была восхитительна.

Пришло время завершить этот танец.

Тамарис ринулся вперёд, сделал ложный выпад и снова ринулся. Другой космодесантник отреагировал почти мгновенно безумной серией парирований и ответных ударов, но "почти" было недостаточно хорошо. Яркий звонкий смех вырвался из груди Тамариса, чтобы раздаться через его вокс-решётку, и он обрушил край своего силового меча вниз изящной диагональной дугой, встречая поднимающееся парирование и позволяя сыну Дорна отклонить его клинок. Он использовал импульс, чтобы снова развернуть клинок, удар за сверкающим ударом обрушивался на большой меч, как залп болтерных зарядов, конкурирующие силовые поля посылали молнии в темнеющие небеса.

Он оттеснил Чёрного Храмовника назад, его собственная броня осталась нетронутой и сияющей, в то время как его меч опалил облачения, оцарапал керамит, разрезал линзу шлема, обнажив широкий глаз под ним.

— Ещё не поздно для тебя, брат, — сказал Тамарис. Он наблюдал, как решимость в единственном голубом глазу сменяется замешательством, и смаковал совершенство момента. Чёрный Храмовник издал беззвучный рев ярости, неуклюже бросился вперёд, и Тамарис парировал с такой скоростью и мастерством, что это едва не отправило широкий меч в полёт.

— Отрекись от своей глупой клятвы. Ищи лучшей жизни — более совершенной жизни...

Ещё один рев ярости. Ещё один неуклюжий удар, который задел наплечник Тамариса больше по удаче, чем по расчёту, но всё же опалил линию эмали на керамите. Время играм прошло. Он дал глупцу больше шансов, чем тот заслуживал.

— Или умри на службе у Трупного Императора, если предпочитаешь это.

Он смотрел в единственный глаз Инициата, когда наносил удар, пылающий маджентовый меч становился всё больше и ярче по мере того, как он ринулся вперёд. Храмовник поднял свой меч в последнем, отчаянном парировании, но Тамарис легко отвёл его в сторону и продолжил точный и совершенный удар. Он нашёл глазницу и пронзил яблоко внутри с шипением испаряющейся водянистой влаги.

— Га... — Инициат сделал судорожный вдох и попытался нанести ответный удар, но было ясно, что сила покидает его.

— Я не получаю от этого удовольствия. — Это было ложью, но это была вся доброта, которую он мог предложить. — Ты мог бы быть одним из нас. Вместо этого судьба предопределила, что ты будешь лежать здесь и гнить.

Тамарис вытянул руку, и клинок вошёл в ножны. Искры затрещали в открытой проводке шлема Чёрного Храмовника, и затем он больше не был удостоенным чести врагом, а просто сморщенным трупом у его ног. Он отбросил тело в сторону, ища другого противника, но достойного кандидата не было в пределах досягаемости его клинка. Слева от него Венакхар кружил вокруг другого Чёрного Храмовника, цепной нож в его руке был жалким оружием по сравнению с массивным большим мечом, опускающимся на него, и Тамарис сократил разделяющее их расстояние бегом. Один выпад поразил имперского космодесантника под нагрудником, и Тамарис вырвал клинок в брызгах шипящей крови. Чёрный Храмовник споткнулся, и Венакхар был на нём в одно мгновение, вгоняя цепной нож по рукоять в щель в броне и вырезая вверх.

Апотекарий принял вес воина, когда сила покинула его, его лицо было достаточно близко, чтобы шептать слова утешения в ухо умирающего, но не было никакой нежности в крике цепного ножа, врезавшегося в кость и органы под ней; не было нежности, когда Венакхар просунул руку под керамитовый нагрудник, извлёк кусок окровавленного мяса и поднял его к свету.

Прогеноидная железа.

— Прими утешение, сын Дорна, — промурлыкал Венакхар. — Я использую это лучше, чем ты когда-либо.

Тамарис отвернулся. Не было здесь ни удовольствия, ни славы в этом жутком сборе урожая, и, что хуже всего, ни чести в отвратительном удовлетворении, которое Венакхар от этого получал. Зуд беспокойства снова появился в глубине его черепа, словно нежеланное осознание обретало там физическую форму, готовое вылупиться и разорвать его мысли на части. Он покачал головой, чтобы отогнать их. Лучше думать о войне, позволить столкновению клинка с клинком быть его вопросом и его ответом, испытательному полигону, где он достигнет совершенства, которое было так близко к его досягаемости.

Дикий скрип инструментов Шумовых Десантников вернул его внимание к битве, туда, где оно и должно было быть. Атака на городские стены набирала обороты с каждой минутой, поле боя находилось в постоянном состоянии флюкса. Земля под его ногами вздымалась и содрогалась, когда могучие военные машины с грохотом двигались вперёд, музыка Шумовых Десантников нарастала до своего оглушительного крещендо. Воздух был наполнен плазменными вспышками, лазерными разрядами, внезапными яркими взрывами артиллерии над головой. А в центре бури были сыны Дорна, великое поступательное движение их Дредноутов и неустанный обстрел их Ленд Рейдеров, когда они отчаянно сражались, чтобы отбросить захватчиков от стен.

Где-то в их рядах назначенный чемпион Бога-Императора ждал его.

Тамарис погасил свой клинок и вытер металл горстью чёрно-белых облачений. Он уже потратил слишком много времени. Он найдёт Чемпиона Императора, заберёт его голову, снесёт чёрные каменные стены Цитадели и вернётся с триумфом к своему повелителю. Всё остальное было провалом, который нельзя было вынести.

________________________________________

— Ни страха! Ни пощады! Ни сожаления!

Боевой клич разнёсся в ушах Беренгара, когда он спрыгнул на землю за городскими стенами, продвигаясь вперёд в тени Цитадели, чтобы встретить приближающегося врага. Их уже были сотни, еретики-космодесантники наступали с рвением безумцев, словно могли снести стены голыми руками. Всё больше десантных капсул падали, рассекая ночное небо яркими кометными хвостами, и на каждую, которую орбитальной обороне удавалось уничтожить, десять достигали земли. Всякое чувство контроля над полем боя давно исчезло, враг множился с каждой минутой.

Такова была природа войны, подумал Беренгар. Бой один на один — это драка. Десять — и у вас стычка. Тысяча — война, формирующая планету, сектор, империю, но суть от этого не менялась.

— Когда будут готовы защитные системы? — передал он по воксу.

Очередной еретик пал. Беренгар чувствовал видение, парящее на грани его сознания, славный золотой ореол танцевал перед его глазами, но всё великолепие оставалось дразняще недосягаемым. Толпа культистов выбежала вперёд, их лица были разрисованы теми же богохульными знаками, которые он видел в заводском районе, и он открыл огонь из болт-пистолета, отвращение скрутило его живот. Они были отребьем — ниже отребья, мерзостью, отвернувшейся от света Бога-Императора и внявшей манящей песне Архиврага. Именно их грехи принесли войну в это место, их богохульное поклонение призвало Еретические Легионы, их глупость рисковала проклятием их мира. Ересь была раком, и его долгом было вырезать её без сожаления или колебаний.

— Неясно. — Нетерпение в голосе технодесантника Алуара было явно слышно, несмотря на аккомпанемент его собственных тяжелых шагов и отдалённый гул какого-то огромного двигателя. Внешний купол Цитадели был поднят, как только орбитальные сенсоры обнаружили приближение десантных капсул, но огромное количество прометия, необходимое для их поддержания, означало, что вторичный внутренний щит ещё не был поднят. Защитные системы города требовали определённой степени избыточности, и внутренний щит обеспечит бесценное время для ремонта любого урона, который враг может нанести внешнему слою. — Механикусы работают со всей поспешностью, — добавил он.

— Как и следует, если они дорожат своей жизнью.

Протяжный завывающий крик разнёсся сквозь туман войны, какой-то нечестивый звук, извергнутый из рядов врага. Он отступил на полсекунды, чтобы сосредоточиться, несмотря на приступ боли, вонзившийся в его правое ухо, и очередная жалкая толпа еретиков бросилась на него. Чёрный Меч с одинаковой лёгкостью разрубал плоть и кость, но его зрение отказывалось фокусироваться, всё пульсировало и сотрясалось, словно звуковое оружие еретиков сотрясало сам мир. Пятна плясали перед его глазами, и когда они не рассеялись, он с внезапной дикой радостью понял, что свет усиливается, а звук затихает. Он сиял на поле боя, как лучи умирающего солнца, сверкая на пурпурной броне с золотой отделкой.

Свет из его видения.

— Бог-Император со мной!

Божественное присутствие тянуло его за душу, тащило вперёд, неумолимо волокло к его судьбе — но куда? Достойный чемпион ждал его на поле боя — разве Бог-Император не обещал ему этого? — но море низших еретиков вокруг него загораживало любого достойного врага от его взгляда.

"Владыка Человечества, направь меня!"

Он нажал на спуск своего болт-пистолета, отправив залп болтов в быстрый полукруг, и толпа вокруг него разверзлась в ливне из плоти и костей, обнажая массивные фигуры Еретиков-Космодесантников, движущихся сквозь дым битвы.

Снаряд пронзил воздух, чтобы взорваться слева от него, отправив гейзер земли вверх во все стороны и полностью скрыв его зрение, но это больше не имело значения. Бог-Император указал путь, и Беренгар обрушился на врага, как надвигающаяся буря.

— Смерть! Смерть верующим во Владыку Человечества! — завопил еретик-космодесантник через вокс-решётку, вживлённую в плоть его лица, нечеловеческие гармоники голоса заставили волосы на затылке Беренгара зашевелиться. Он развернул Чёрный Меч в тяжёлом двуручном замахе, вырезая сквозь нагрудники и шлемы, отсекая конечности от торсов, его падшие братья по битве падали, как солома под косой. Битва превратилась в клубящуюся рукопашную, атакующие и защитники были втянуты в постоянно движущийся конфликт, но контратака Чёрных Храмовников достигла своей цели, отбросив павших космодесантников III Легиона от стен — недостаточно далеко, пока недостаточно, но по крайней мере, это было начало. Расстояние, которое они выиграли, даст городу столь необходимое время.

Осколочная граната звякнула к его ногам, и одним плавным движением он нагнулся, схватил её и вернул в боевую линию врага, где она взорвалась, как сверхновая, посреди группы культистов, мгновенно превратив их в кровавое месиво.

— Ни пощады!

Всё больше Еретиков-Космодесантников двигались вперёд, в брешь, оставленную гранатой. Чёрный Меч пронёсся сквозь них, как крейсер ударного класса сквозь пустоту, вырезая уродливые головы с плеч, разрывая керамит и плоть под ним, красочные жидкости хлынули из каждой раны, нанесённой его клинком. Он сражался, пока вокруг не осталось врагов, один в сердце битвы, словно стоял в центре урагана.

— Сражайся со мной! — прорычал он. — Где твоя храбрость? Никто из вас не выйдет против меня?

Сначала свет, затем звук. Движение мелькнуло сквозь дым, затем сгорбленная фигура в пурпурно-золотой броне шагнула вперёд, в её руках было огромное звуковое оружие.

Какофоны.

— Умри, именем Бога-Императора...

Диссонирующий взрыв из оружия Еретика-Космодесантника заглушил его крик. Устройство имело более чем отдалённое сходство с мельтаганом, но было вытянуто и искажено, как змеиная пасть на конце, покрытое металлическими прутьями, похожими на вокс-решётку, закрывавшую нижнюю половину лица его обладателя. Лишённая волос голова больше не была отдалённо человеческой, плоть была истерзана и бледна, рыло увенчано двумя рядами глаз, как у паукообразного.

— Это ты! — Слово, исходящее из вокс-решётки, было скорее спето, чем произнесено, странно высоким, сладким тенором. — Ты идешь среди нас, раб мёртвого бога.

— Я Чемпион Императора, — выплюнул Беренгар. — Я пришёл, чтобы потребовать от тебя отчёта за твои грехи!

Он нажал на спуск своего болт-пистолета, и какофоны ринулся вперёд. Еретик двинулся в сторону с поразительной скоростью, так что болт лишь оцарапал его голый скальп, и ряды глаз медленно моргнули, что могло быть болью.

— Никакой бог не смог бы их переварить, даже твой.

Ещё одна звуковая атака заставила воздух вибрировать. Беренгар выстоял против неё, каждый сустав его доспехов сотрясался, словно готов был разорваться, звуковые волны давили, как нежеланные пальцы, между трещинами его шлема, прорываясь сквозь керамит в его уши, его мозг, наполняя его мысленный взор видениями, обещающими проклятие, полное бесконечных удовольствий.

— Бог-Император, выжги эту слабость из меня!

— Ты молишься трупу, чемпион мертвецов, — дразнил еретик-космодесантник, обрушивая очередной содрогающийся взрыв музыки. — Боги ярости и разрушения поют так сладко. Они бы ответили на твои молитвы тысячекратно, если бы ты только прислушался.

Беренгар поднял Чёрный Меч и наугад нанёс удар. Музыка была светом, а свет был звуком, весь мир был бредовым, кружащимся хаосом, шум тащил его вниз, как безжалостный прилив, топя его в глубинах варпа.

Даже в самом варпе он будет знать свой долг.

Чёрный Меч встретил плоть, и музыка превратилась в крики. Ужасные кружащиеся огни отступили, и золотое свечение в его видении, которое не имело ничего общего с его смертными глазами, стало ярче, окутывая Шумового Десантника, пока он не стал не более чем бездонным чёрным голосом в его центре.

Чёрный Меч снова опустился, и пульсирующий золотой ореол расступился. шумовой десантник отшатнулся назад, и Беренгар открыл глаза, чтобы увидеть, что удар снёс рыло с чудовищного оружия, обрубок сочился чёрным гноем, соответствуя сочащейся крови из скальпа еретика-космодесантника. Оружие закричало — не звук утекающего топлива или скрученного металла, а звук живого существа в агонии. Какофон отступил назад, прижимая оружие к груди, как тело любимого дитяти, слёзы, как чернила, текли по трупно-белой плоти.

— Ты умрёшь за это, сын Дорна! Ты...

— Что я? — Чёрный Меч врезался в левую коленную чашечку Шумового Десантника, сгибая ногу в тот самый момент, когда предатель попытался бросить звуковое оружие и вытащить цепной меч с пояса. Свет в видении Беренгара померк, и теперь его вела ярость, бело-калёная и очищающая.

— Я убью тебя, мерзость. — Он отвёл клинок назад и снова опустил его, пока фиолетовая броня не прогнулась, и лезвие глубоко вонзилось в плоть под ней. — Я прогоню тебя из этого места.

Он провёл им глубже, пока кость не треснула, и нога не повисла, держась на самой тонкой полоске плоти и брони, затем вытащил клинок и вонзил его, потрескивая, в живот шумового десантника.

— Я убью твоего клятвопреступного господина!

Чёрная кровь пузырилась сквозь вокс-решётку, заглушая крики и любые слова, которые Шумовой Десантник пытался сформировать. Одна рука в перчатке цеплялась за лодыжку Беренгара, и он в отвращении пнул её, раздавив кисть ногой, затем рубанул своим мечом, как мясницким топором, пока рука не исчезла по плечо.

— Всё это я сделаю и больше.

Беренгар наклонился, сомкнул пальцы своей перчатки вокруг вокс-решётки на лице монстра и одним мощным рывком оторвал её. Она вышла со влажным всасывающим звуком, обнажив сырую, открытую дыру из плоти и зубов, плоть по краям была рваной, а центр заполнен мясным алым языком. Крик стал громче, и он понял с тошнотворным отвращением, что крик исходил не из открытого рта, а из вокс-решётки в его руке.

Он поднял её, чтобы она ясно отразилась в рядах глаз космодесантника-предателя, и раздавил её в груду искореженного металла. Он топнул ногой по единственной оставшейся руке дёргающегося космодесантника, опуская свой ботинок снова и снова, пока кость и керамит не разлетелись вдребезги, затем поднял Чёрный Меч, готовый нанести смертельный удар. Чёрные глаза посмотрели на него, моргнули, и дыра, которая когда-то могла быть ртом, открылась и изогнулась, как присоска пиявки. Глаза снова медленно моргнули, и Беренгар понял, что выражение в блестящих чёрных шарах не было ни страхом, ни отчаянием.

Это был экстаз.

— Беренгар! — Судя по громкости голоса кастеляна, было ясно, что он кричал уже некоторое время. — Ты меня не слышишь?

Жар в крови Беренгара остыл, его фокус сместился с отвратительной кучи плоти у его ног на более широкое поле боя. Похоже, его безрассудная атака унесла его от боевой линии и его братьев, гуща сражения теперь сосредоточилась на западной стене города. Он вложил Чёрный Меч в ножны и повернулся, чтобы бежать к звукам войны.

— Простите меня, мой повелитель. Я не...

Оглушительный взрыв достиг его в двух частях — сначала через вокс-бусину в его ухе, затем долю секунды спустя, пройдя по воздуху. Огромное облако чёрного дыма взметнулось от внешней стены Цитадели, и, когда он смотрел, снаряд пронёсся от линии врага, чтобы взорваться внутри парапета.

— Машины-демоны на западном подходе. — Подчеркнул слова кастеляна стук орудий.

— Сколько? — спросил Беренгар. Ещё один огромный снаряд взорвался о чёрную гранитную стену.

— Достаточно.

— А щиты?

— Мы — щит. — Патрон болтера взорвался на другом конце вокс-связи. — Молот и наковальня.

— Я иду...

— Ты не успеешь к нам вовремя. — В голосе Гарриана не было упрёка. — Отряд Примус и я сдержим их достаточно долго, чтобы защитные системы города были приведены в действие. Ты должен быть внутри города, когда они будут.

— Мой повелитель... я не могу... — То, что ему приказывали сделать, было немыслимо — бросить своих братьев, укрыться внутри города, как гражданский, как ребёнок.

— Ты будешь повиноваться. Позволь мне быть чётким. Я приказываю тебе вернуться в Цитадель. Твои навыки понадобятся, когда осада начнётся всерьёз.

Где-то впереди него боевая труба протрубила наступление. Словно в ответ, массивная двуногая боевая машина вышла из вражеских рядов, взяла на прицел огромный конверсионный биммер и открыла огонь по чёрным гранитным стенам Цитадели.

7

Защитные системы Горнила были почти подавлены. Тамарис чувствовал приближение победы, ощущал её вкус в воздухе вместе с солевой горечью прометия и пепла. Великие военные машины шли на марше, выступая вперёд на ногах, выкованных из металла и колдовства, извергая смерть огнём, снарядами, энергетическими лучами. Скоро чёрные гранитные стены рухнут, и III Легион ворвётся внутрь — и Тамарис намеревался, чтобы он и его Перфектус были на острие атаки, когда этот момент настанет.

Защитники вели достойную оборону. Лучи ярко-зелёной энергии пронзали задымлённое небо, снаряды падали вокруг него с землетрясающей силой. Они сосредоточивали свой огонь на Дециматоре и его массивном конверсионном биммере — мудрый выбор, учитывая разрушения, которые он в настоящее время причинял городской стене — но в игре присутствовал ещё один элемент, который он не мог точно определить. Сыны Дорна — несомненно, не более чем боевой патруль — возможно, и заблуждались в своей рабской покорности мёртвому и нежелающему Богу-Императору, но он слышал достаточно рассказов об их боевом мастерстве, чтобы недооценивать их. Они не могли верить, что их достаточно, чтобы сдержать мощь Третьего — и, следовательно, за этой битвой должна была стоять другая мотивация.

Отличительный рёв имперского болтера перекрыл гром артиллерии, и Тамарис подал сигнал Перфектус вперёд. Он обнажил клинок, включил силовое поле, затем побежал, когда из дыма выступил отряд космодесантников в чёрной броне. Пять — нет, шесть из них, белая ткань их облачений была уже выпачкана в ржаво-красное, их предводитель выступал вперёд, силовая секира пылала.

Тамарис улыбнулся.

— Братья! — Радостный крик разнёсся по полю боя, и шлем кастеляна повернулся, чтобы зафиксировать его багровым свечением своих безглазых линз. — Великий танец наконец-то наш! Тебе выпала честь...

Кастелян поднял свой тяжёлый болт-пистолет, и поток болтов разорвал воздух по направлению к нему. Тамарис бросился в сторону, масс-реактивные взрывчатые вещества взорвались в дюйме от его брони, затем возобновил наступление.

— Сразишься со мной в поединке, родич?

Кастелян крутанул массивную силовую секиру в правой руке, оставляя искрящийся круг золотого света вокруг своего запястья.

— Ты мне не родич. — Фраза была не криком, но она была настолько громкой, что перекрыла даже рёв звукового оружия, настолько глубокой, что заставила воздух вибрировать в его груди. — Но я окажу тебе честь смерти от моей руки.

Тамарис поднял свой клинок и отвёл его в сторону в воинском приветствии.

— Добро пожаловать, брат!

Ответом стал очередной залп болтерной стрельбы. Тамарис уклонился в сторону, оценивая скорость и мастерство приближающегося врага, оценивая, как двигался этот огромный человек, как секира лежала в его руке, как он пробирался по полю боя, словно весь дым и пламя были не более плотными, чем воздух. Тамарис поднял болт-пистолет в другой руке и усеял чёрную броню болтами, но они достигли немногого, кроме как зашевелили облачения, когда огромная фигура надвигалась на него. Было что-то величественное в Чёрном Храмовнике — великолепный, как разрушительная волна, надвигающаяся буря, сила природы, воплощённая в смертную форму.

Вот был вызов, достойный встречи.

— Я — твоя смерть, еретик! — Теперь кастелян кричал. В уголке своего зрения Тамарис видел, как его братья рассредоточиваются, чтобы вступить в бой с телохранителями Чёрного Храмовника, клинок встречался с клинком во взрывах звука и света.

Тамарис активировал свой стимулятор, и свежая доза адреналина хлынула в его вены, превращая небо в сироп, а его движения — в молниеносные. Он уклонился от опускающейся силовой секиры, затем прыгнул вверх с плиометрической скоростью, кончик его меча почти касался брони, прежде чем кастелян отбил клинок древком своего оружия.

— Неужели трупный бог требует от тебя такой горечи? — спросил Тамарис. Он прыгнул, на этот раз рубя вместо того, чтобы колоть, его клинок опалил линию на облачениях, покрывавших грудь Чёрного Храмовника, прежде чем снова был сбит в сторону.

Яркий луч люмена прорезал воздух над ним, а мгновением позже раздался рёв двигателей транспортного корабля, когда Валькирия снизилась, обстреливая землю серией ярких лазканонных взрывов. Один из них пробил ярдовую дыру в броне Ядоходца, и чудовищная машина поднялась на задние ноги, закричала и извергла струю огня вслед транспортному кораблю. Другая Валькирия открыла огонь, её лазканнон разорвал Субугатора на части, но уничтожение демонической машины было куплено дорогой ценой. Когда она попыталась снова подняться в воздух, Испепелитель обрушил вопящий залп из своих адесских автоматических пушек, разорвав брюхо транспортного кораблю и отправив его вниз в пламени.

Он был быстр, этот воин, секира поднималась и опускалась с беспощадной скоростью.

— Мы одинаковы, ты и я, разве ты не чувствуешь? — поддразнивал Тамарис.

Ещё стимуляторов. Это был ответ. Мысль активировала его броню, и вторая доза ударила его, как снаряд — менее сладкая и менее интенсивная, чем первая, давящее давление в затылке, которое говорило ему, что он подталкивает своё тело к пределам. Он ринулся вперёд, парировал и нанёс ответный удар, снова ринулся вперёд, но Чёрный Храмовник был неумолим, не обращая внимания на разрывы в своих облачениях и шрамы на керамите своей брони, надвигаясь на Тамариса, как воплощённый гнев.

Где-то он слышал крики, звук выстрелов, рикошетящих от камня, жуткую песню отряда Шумовых Десантников, наступающих.

Богатый басовитый смех прогремел из вокс-решетки Чёрного Храмовника.

— Ты и я одинаковы, отступник? Глупец. Ты растратил дары, которые я лелею. Предал клятвы, которые поддерживают меня. Я — слуга Бога-Императора, а ты — ничто!

Ещё один могучий рубящий удар вниз. На этот раз Тамарис парировал вместо того, чтобы уклоняться, и клинки встретились в яркой магниево-белой вспышке, настолько горячей, что он почувствовал её даже через шлем. Гнев поднялся в нём из-за наглости сына Дорна. Они были смертельными врагами, это правда, но как другой человек мог не видеть, что они одинаковы, две души, разделённые единственным поворотом судьбы, который осудил их сражаться друг против друга, когда они могли бы стоять плечом к плечу как братья?

— Отступник? — крикнул он, парировал, ринулся вперёд, снова парировал, затем нырнул под горизонтальный удар, явно предназначенный, чтобы снести ему голову с плеч. — Сын Дорна, как мало ты знаешь!

Секира опустилась. Тамарис двинулся в сторону, но на этот раз даже его усиленной скорости было недостаточно, чтобы увернуться от падающего клинка. Она задела его левое плечо, треснув керамит как раз под углом шеи и ключицы под ним, отправив его на одно колено, а затем выбив воздух из лёгких тяжёлым выдохом. Чёрный Храмовник шагнул вперёд, его глазные линзы горели зловещим багровым цветом.

— Это твоя смерть, еретик. — Ещё один сокрушительный удар секиры обрушился вниз, и Тамарис поднял свой меч, чтобы встретить его. — Я — суд Бога-Императора...

Он замедлялся, понял Тамарис с тошнотворным румянцем ужаса, сила оттекала из его мышц, когда мимолётный эффект стимуляторов прошёл. Он снова активировал систему, но на этот раз, когда иглы вонзились в его позвоночник, они принесли только боль, а не облегчение.

— ...и Его палач!

Незнакомая тяжесть обосновалась под его грудиной — не страх и, конечно, не паника, но нечто родственное обоим. Как давно он в последний раз оказывался в положении слабейшего? — задался он вопросом, вся его скорость, грация и злоба были отброшены в сторону беспощадным замахом секиры.

— Назови мне своё имя, воин, — сказал Тамарис, отскакивая назад в отчаянной попытке выйти из боя, но кастелян был неумолим, надвигаясь на него, как сила природы. — Разве мы не созданы для одной цели? Разве мы оба не превосходим обычную глину человечества?

Болтерный заряд поразил его низ живота, удара было достаточно, чтобы выбить мелкий кратер в керамите и заставить его отшатнуться назад на полшага. Кастелян не терял времени, пользуясь своим преимуществом, огромный удар секиры снизу задел Тамариса под рёбра и отбросил его назад по воздуху. Он приземлился, потеряв равновесие, задыхаясь, и на этот раз, когда он поднял свой меч в дуэльную стойку, он почувствовал во рту вкус крови.

— Никаких имён, еретик, — прорычал Чёрный Храмовник. Секира отводилась назад, искря красным и золотым на фоне клубящегося чёрного дыма. — Мы не равны. И я тебе ничего не должен, кроме смерти.

С оглушительным треском верхушка парапетной стены рухнула, отправив куски камня размером с "Рино" кувыркаться вниз, чтобы разбиться о землю внизу. Вопль торжества поднялся от III Легиона, великие военные машины рядом с ними выступали вперёд, изрыгая дым и пламя.

— И всё же твой город падает, Чёрный Храмовник. Это ты должен вкусить горечь неудачи сегодня, а не я.

Свежий залп огня затрещал с парапета сверху. Пролом в стене не ускользнул от внимания атакующей армии, но защитники использовали внезапную концентрацию врага в своих интересах. Дюжина вопящих культистов выбежала вперёд и была разорвана в клочья градом лазерных лучей, но, казалось, не было конца ни их наступлению, ни наступлению демонических машин, жаждущих обагрить свои когти кровью жителей Цитадели.

— Сыны Дорна не знают неудач.

Заряд прошёл по воздуху, внезапная электрическая энергия, которая заискрила, как нарастающая буря, и сама Цитадель издала оглушительный рёв, густые облака чёрного дыма вырвались из огромных свинцовых труб, встроенных в её стены. Затем второе мерцающее силовое поле ожило внутри первого, а затем ещё одно — слой за слоем непроницаемых барьеров, защищающих город в его сердце.

Смех прогремел из шлема кастеляна.

— Цитадель стоит, и снова твой Легион терпит неудачу. Твой генетический отец — дурак. Слабак. Неудачник. Сигизмунд знал это, как и все знают это...

Земля содрогнулась под его ногами в такт шагам Дециматора, энергия от его конверсионного биммера ударила во внешний купол и рассеялась концентрическими кругами по его поверхности. Ядоходец побежал на его шлейфе, поднявшись на задние ноги с поднятой пушкой, и открыл огонь. Взрыв поразил кастеляна прямо в грудь, оторвав его от земли и припечатав обратно в стену за ним.

— Нет! — Слово вырвалось изо рта Тамариса в вопле. — Нет! Кастелян был его, чтобы победить его, а не какого-то случайного врага, которого разорвут на части без заботы или точности. Он побежал вперёд, в дым, разыскивая кастеляна, как если бы тот был любимым товарищем, а не смертельным врагом, и нашёл его распростёртым в куче чёрного гранитного щебня, разорванного почти пополам в поясе силой взрыва.

— Не так это должно было быть! — Тамарис топнул ногой по сломанному астрограниту. — Твоя смерть должна была быть моей!

Кастелян снял шлем, лицо под ним было серым и напряжённым от боли, белая борода была запятнана багровой кровью.

— Амбиции станут погибелью Третьего. Как это всегда и было. — Он прохрипел последний вздох. — Защитники Горнила, по моей команде. Огонь.

Гром расколол воздух, когда пушки на городских стенах ожили. Багровые лазерные лучи выжгли толпу человеческих культистов, разрывая их в клочья взрывами пара и тепла. Огромный масс-реактивный снаряд взорвал Ядоходца в груду искореженного металла, когда "Громовой Ястреб" с воем ворвался в зону видимости с пылающими пушками.

— Нет! — Гнев придал силу руке Тамариса, и он вонзил свой клинок в горло кастеляна, рубя снова и снова ещё долго после того, как космодесантник был мёртв. "Громовой Ястреб" был уже близко к тому времени, как он поднял отрубленную голову, транспортный корабль источал облака тяжёлого чёрного выхлопа на своём пути, когда он спускался сквозь залпы огня снизу. Ракета "Адский удар" вырвалась из его шасси, взорвавшись достаточно близко, чтобы Тамарис попал под дождь из металла и стекла. В воздухе были и другие имперские корабли — характерные силуэты Валькирий, движущихся сквозь рукотворную бурю с пылающими лазканонами, несомненно, брошенных на отчаянную защиту города. Дециматор поднял свой конверсионный биммер и разорвал брюхо одному из пикирующих кораблей, проливая его металлические внутренности сияющим адамантиевым потоком. Тамарис мог представить, что слышит крики его экипажа, когда они падали.

"Где же теперь твой трупный бог?"

— Позади тебя! — закричал Венакхар.

Тамарис повернулся и увидел падающий на землю "Громовой Ястреб", его тяжелые болтеры всё ещё гремели, в то время как сам корабль загорался. Валькирии тоже горели, их корпуса почернели и были изрешечены болтерными зарядами, крылья и хвосты оторваны, но даже когда смерть пришла за ними, они сбросили свой груз горящего геля. Какофон вывалился из пламени, плоть его лица и головы загоралась, как зажжённая спичка, его огромный рот растянулся в пронзительном, неестественном на слух крике.

— Ты меня не слышишь? — кричал апотекарий. — Отступаем!

Тамарис оглядел горящую землю в поисках укрытия, но его не было. Зажигательный снаряд упал в двух шагах от него, его пламя распространялось, как живое существо, лизало, плавило, пожирало и пожирало.

— Боги, покарайте их. — Тамарис вогнал болтерный заряд в череп кричащего шумового десантника, больше чтобы заглушить его вопли, чем из какого-либо чувства милосердия. — Отступаем!

Тамарис побежал с проклятием на губах.

Будут и другие битвы, но эта навсегда останется запятнана горечью поражения.

________________________________________

Тьма пришла как милосердие. Существо, называвшее себя Салериусом — хотя прошло много столетий с тех пор, как это имя имело для него какое-либо значение — открыло самый большой из своих глаз и позволило прикосновению воздуха к своим роговицам успокоить хотя бы часть его ноющего тела. Боль не была проблемой — боль была всего лишь одним из многих даров Яркого Бога — но беспомощность ранила глубже любой раны.

Первая атака на Цитадель Горнила была полным провалом. Он знал это ещё до того, как упали зажигательные снаряды, древняя мудрость даровала ему способность видеть то, что должно было произойти, но не волю, чтобы остановить это. Славный III был отброшен, оттеснён от теперь уже защищённых стен города на полумильную ничейную землю, земля горела и была разбита. Обещание резни пело в нём ещё немного, привлекая его вперёд, чтобы вкусить битвы, крови и смерти, даже если эта смерть должна была быть его собственной.

Оно больше не пело в нём.

Чемпион Императора был тщателен, но недостаточно тщателен. Салериус покачал головой, чувствуя, как влажная плоть его изорванного отверстия рта разрывается, хлопая по щекам, когда он болезненно перекатился в положение, напоминающее коленопреклонение. Одна нога заканчивалась сломанным обрубком бедра, а разбитые остатки другого колена послали восхитительный приступ агонии по нему, когда он перенёс на него свой вес.

Хуже всего было то, что это — это жестокое и грязное расчленение, это горькое и низкое унижение — не было ничем новым. Он переживал эти моменты раньше, чувствовал каждое ощущение, каждый укол, каждую пронзившую боль. Если бы зажигательные снаряды забрали его, то он мог бы испытать новое ощущение, когда они пожирали его плоть до костей, но он был слишком далеко от стен, когда они упали. Эта новинка тоже была ему отказана.

Победа потеряла свой вкус много лет назад, но для того, чтобы и поражение сделало то же самое, было невообразимым предательством.

Его сломанная рука чесалась. Он поднял её от земли, придал ей пробный трясок и наблюдал, как пальцы извиваются и встают на место с щелчками. Уже его разбитое колено перемалывалось в положение, хрящ защемлялся между сломанными концами кости, сдавливая неправильно сомкнутые поверхности. Отрубленная нога заживёт дольше, но уже обрубок начинал скрежетать. Могли пройти дни или недели, но его путешествие ещё не подошло к концу. Он сделал долгий, влажный, усталый вдох и потянулся к останкам своего звукового бластера. Его бог, казалось, приготовил для него дальнейшую службу, прежде чем позволить ему умереть.

Слабый звук донёсся через разбитое поле боя — не последние стоны умирающих, не шуршание крысиных тварей, осмелевших от тишины, а мягкий, музыкальный звон разбивающегося стекла. Тень упала на него, длинная, извилистая и стройная, затем вторая и третья, пока вечерний свет не был почти полностью заслонён.

— Мой бедный брат. — Голос был очень мягким. — Мне больно видеть тебя, унижающего себя таким образом.

Существо, которое когда-то было Салериусом, попыталось перевернуться, попыталось сформировать слова своим бесполезным ртом, но смогло лишь хриплый, влажный хрип. Лица пяти демониц смотрели на него сверху вниз, жутко и совершенно одинаковые, как лепестки странного фиолетового цветка, тёмные глаза сверкали злобным предвкушением, их формы скрывали говорящего за собой. Это не имело значения. Салериус знал этот насмешливый голос давно.

"Мовэ..."

— Кто же ещё? — рассмеялся невидимый колдун. — Но тебе не нужно беспокоиться о вопросах репутации. Никто, кроме меня, не узнает, как ты встретил свой конец.

Пять лиц улыбнулись, полные губы оттянулись, обнажая ряды зазубренных зубов. Одна из них протянула руку, чтобы погладить его скальп огромным когтем, служившим ей вместо руки, выжигая линию экстатической агонии сквозь его кожу, череп и мозг под ним.

— И какой же это будет конец, — сказал Мовэ. Его голос был слабее, его тяжелые шаги удалялись, пока он говорил. — Прощай, брат.

Салериус закрыл глаза. Изящные пальцы щипали его кожу, прощупывая, дразня, исследуя, разрезая, каждое мучительное прикосновение было новым откровением тайн плоти. Смерть будет его ценой, конечно — он видел демониц слишком много раз, чтобы питать на этот счёт какие-либо иллюзии — но за это трансцендентное расчленение он заплатил бы эту цену тысячу раз.

"Спасибо", — попытался сказать он, но его мокрый, бесполезный круглый рот больше не мог произнести слов. Но его благословенные мучители поняли. Он знал это по нежности их прикосновений, по содрогающимся чудесам их дара варпа.

— Спасибо, — прошептали они. — Спасибо.

Благодарность переполнила его — по отношению к убийственному колдуну, по отношению к Чемпиону Императора, к повелителю, который поставил его на этот священный путь. Он бы плакал слезами радости, когда тьма утащила его вниз, но к тому времени его глаз уже давно не было.

8

— Сюда. — Шёпот донёсся из-под рваных чёрных капюшонов в трёх экземплярах, интонация была идентичной, тайминг слегка смещён, так что говорящие создавали собственное эхо. Впервые за столетие укол страха пронзил древние сердца колдуна Мовэ.

Он покачал головой.

— Это не место для принцев.

— Тем не менее, — голоса Триумвирата не выдавали никаких эмоций. — Лорд Фулгрим говорил. Он желает обсудить с тобой завоевание Горнила. В частности, вопиющее отсутствие прогресса.

Критика была справедливой. В солнечные недели, прошедшие с момента первой катастрофической атаки на Цитадель, Славный III добился небольшого прогресса. Та первая битва дорого обошлась им: сотни культистов и прочих прихлебателей, тридцать воинов Легиона и, что хуже всего, Ядоходец.

"Если бы только Тамарис был среди мёртвых", — горько подумал Мовэ. Если верить его хвастовству, клинковый мастер был на острие атаки, когда стена пала, ближе всех из них подойдя к городу. На какое-то время колдун предавался бредовой иллюзии, что так называемый Изысканный Клинок исчез, сгорел в водовороте белого огня, но заблуждение было мимолётным. Тамарис вывалился из эпицентра разрушения с черепом кастеляна на поясе и решимостью взять город, которую даже свежий шрам от ожога над левым глазом ничуть не уменьшил.

Мовэ закрыл глаза и вызвал в воображении видение своего примарха. Личная встреча была уникальной честью, которую он никогда не стал бы рассматривать, даже если бы у него был выбор, но у него не было иллюзий относительно формы, которую примет эта честь. Это будет не светский визит, и позор этого лежал тугим узлом на его шее. Принимать своего повелителя в разрушенном заводе, который теперь служил ему оперативной базой, было ещё хуже, словно бросить бесценную драгоценность в навозную кучу.

"Каков твой ответ, лорд-колдун?"

— Хорошо. — Мовэ выпрямил спину и отбросил волосы с плеч. — Скажи моему повелителю, что я покорен его воле во всём. Я пошлю весть, когда это место будет готово к его прибытию...

"Как долго ты заставил бы меня ждать?"

Голос донёсся из личной камеры колдуна — резкий, уверенный, безошибочный, неожиданная близость заставила сердца Мовэ забиться быстрее.

— Мой повелитель, я не хотел...

"Никакого неуважения. Конечно". Что-то двинулось по ту сторону двери, что-то длинное, медленное и извилистое, что-то, что шуршало, как шёлк, натянутый на сталь. "Ты покорен мне во всём, не так ли ты сказал?"

— Да, мой повелитель.

Шёлковая гладкость исчезла из голоса Фулгрима, не оставив ничего, кроме голой силы под ней.

"Прими меня".

Триумвират отступил в сторону, и Мовэ открыл дверь камеры, его правая рука была крепко сжата на древке посоха, чтобы он не дрожал.

Комната была в темноте, если не считать света одной мерцающей свечи. По меркам их Легиона это была убогая каморка, когда-то часовня для рабочих, суровые каменные лица Бога-Императора и его святых были преобразованы искусством Мовэ в новые, более подходящие конфигурации. Некогда суровые воины — лоялисты-космодесантники, сёстры Адепта Сороритас, мученики Астра Милитарум — с вульгарной беспечностью ухмылялись со стен, каменные облачения были откинуты, обнажая похотливую плоть под ними. Мерцающий свет свечей оживлял их лица в живые, сладострастные улыбки — подходящее сопровождение, возможно, для повелителя, стоявшего среди них.

"Ты забыл свои манеры, — сказал Фулгрим. — Преклони колени перед своим повелителем".

— Прости меня, повелитель. — Колени Мовэ ударились о землю с такой силой, что каменная плита под ними треснула. — Мне стыдно.

"Стыдно?" — Броня Фулгрима зашелестела, когда он преодолел разделявшее их расстояние. "Какой богам прок от стыда?" — Он взял подбородок Мовэ между большим и указательным пальцами своей закованной в перчатку правой руки и приподнял его, чтобы встретить его взгляд. Золотой металл был неприятно тёплым на ощупь, словно нагретый изнутри печью.

— Никакого, мой повелитель...

"Молчать".

Фулгрим наклонился ближе. Хватка на подбородке Мовэ усилилась, заставляя его лицо подняться вверх, пока он не уставился почти вертикально в пылающие фиолетовые глаза Фулгрима.

"Ты подвёл меня. Объяснись".

Мовэ стоял на коленях заворожённый, каждый его мускул был скован под тяжестью взгляда повелителя.

— Я твой во всём, повелитель. — Его собственная кровь стекала по подбородку, теряясь в струйках с кончиков каждого пальца в перчатке Фулгрима. Как давно он не чувствовал прикосновения своего генетического отца — как давно они не стояли в такой интимной близости? Сто лет? Могло легко быть и тысяча, но время ускользнуло, как песок в песочных часах, не оставив после себя следа.

"Какой мне прок от неверного слуги? Скажи мне это, Мовэ".

— Я хранил веру, повелитель. — Слёзы жгли глаза Мовэ. — Только прикажи мне, и я...

"Ты — пустая трата геносемени". — Пылающие фиолетовые глаза удерживали его заворожённым ещё мгновение, затем хватка на его подбородке разжалась, и его повелитель отвернулся. — "Одна планета, Мовэ, и один сын Дорна. Я не думал, что это такая сложная задача". — Он поднял руку, и светильники камеры вспыхнули ярким розово-фиолетовым светом, освещая хмурое выражение недовольства на его изысканных чертах. — "Встань, колдун". Когда-то это обращение было между ними ласковым прозвищем. Теперь примарх выплюнул его как проклятие. — "Или ты подведёшь меня даже в таком простом деле?"

Мовэ рывком поднялся на ноги, сердца колотились, мир кружился вокруг него огромными пьяными кругами. Таково было его вечное состояние в присутствии Фулгрима, всегда на шаг позади капризных прихотей своего повелителя и всего на полшага впереди своего собственного сокрушительного стыда. Если бы он был только лучше, быстрее, умнее, если бы только он оправдывал потенциал, заключённый в его геносемени, тогда, возможно, его повелитель не отправил бы его прочь в первую очередь.

"Лучше". — Фулгрим одобрительно кивнул, посылая поток аромата — ночных цветов, свежевыстиранного шёлка, невыразимой сладости, которая была уникальна ему самому — поднимающийся от его серебристо-белых волос. — "Разве мы не были когда-то близкими товарищами? Разве мы не были близки, ближе, чем братья?"

Мовэ сдержал недостойную мысль — "не я покинул тебя, повелитель" — и вместо этого сосредоточил всё своё внимание на том, чтобы удержать бездонный взгляд Фулгрима.

— Часы были долги в твоё отсутствие, мой повелитель.

"Несомненно. И всё же мы здесь. Двое старых друзей, говорящих о войне, как мы всегда и делали. О войне, которая, кажется, длится без видимого конца".

— Прости меня. Я был нерадив. — Как легко они заняли свои старые позиции — повелитель и проситель, отец и сын, учитель и его ученик. — Только дай мне знать твою волю, и я исполню её.

"Тогда принеси мне Горнило". — Слова сорвались с совершенного рта так резко, что почти превратились в шипение. — "Принеси мне голову Чемпиона Императора, как я приказал. Эта чернь..." — его золотая перчатка поймала свет, когда он взмахнул ею по комнате, разбивая аметистовое свечение на миллиард сверкающих искр — "...не понимает меня так, как ты, Мовэ. Приз, который я предлагаю, принадлежит тебе, как это всегда и было — место славы по правую руку от меня, с оказанием всех почестей, подобающих чемпиону живого бога, когда мы отправимся в наш крестовый поход, чтобы отвоевать Империум моего отца — если только ты докажешь, что достоин этого".

— Было время, когда ты считал меня достойным и этого, и большего, — тихо сказал Мовэ. Он указал на закутанную фигуру Триумвирата, сжавшуюся в тени за дверью. — Прежде чем эта вещь сделала себя тебе настолько полезной.

"Она действительно полезна мне. А ты — нет". — Фулгрим пренебрежительно покачал головой, словно объясняя какой-то элементарный принцип школьнику. — "Сколько твоих братьев по геносемени добиваются приза, который должен быть твоим? Как долго ты будешь ждать, пока они забирают твою славу? Ты позволишь им прорвать стены, убить Чемпиона Императора и всё это время сидеть без дела? Когда ты поймёшь, что у меня нет времени на легион дураков, прокрастинаторов и слабаков?"

— Мой повелитель, Горнило в пределах моей досягаемости...

"Горнило — ничто!" — Фулгрим широко взмахнул рукой и ударил статую какого-то имперского святого, отправив изображение и его пьедестал с грохотом на землю. — "Есть миллиард таких миров, и ни один из них не важнее для меня, чем любой другой".

— Тогда почему...

"Перебьёшь меня снова, и я покажу тебе всю меру своего отвращения".

Мовэ снова упал на колени, низко склонив голову. Фулгрим протянул руку ладонью вниз, пальцы мягко изгибались, опускаясь к полу. Мовэ взял перчатку в обе руки и прижался губами к металлу, смакуя боль, когда его кожа начала обугливаться.

"Разве мы не говорили об очищении этого Легиона? Разве я не говорил тебе свою волю, что слабые должны быть изгнаны, чтобы сильные могли стать совершенными?"

— Да, мой повелитель, и я...

"Неужели ты действительно думаешь, что сумма твоих деяний хотя бы приближается к требуемому? Была ли это тогда закалка, Мовэ? Стал ли мой Легион сильнее от того, что пережил? Отделил ли ты пшеницу от плевел, сильных от слабых?" — Фулгрим сильнее прижал перчатку к губам Мовэ, так что обожжённая кожа лопнула и разделилась. — "Или мы всё ещё обременены падалью, маскирующейся под мою собственную разбавленную кровь?"

— Я сделаю лучше. Клянусь. — Мовэ поднял глаза, но внимание Фулгрима уже покинуло его. Перчатка отдёрнулась, оторвав полоску кожи с верхней губы Мовэ и оставив его рот полным вкуса его собственной приготовленной плоти.

"Ты. Триумвират. Примите меня".

Три бесформенные фигуры появились в дверях, на мгновение показавшись закутанными больше в тень, чем в ткань какого-либо смертного плетения.

"Как прикажешь, мой повелитель", — сказал голос, эхо разнеслось тройным следом. "Мой повелитель. Мой повелитель".

— Я очищу Легион, — сказал Мовэ. — Принесу тебе этот мир...

Фулгрим исчез, и спустя полвдоха исчезла и сжавшаяся фигура Триумвирата, не оставив ничего, кроме слабого запаха сырости и размазанного пятна на пласкритовом полу. Мовэ ждал, пока послеобраз его повелителя не выжжется из его зрения, пока яркие жёлтые и зелёные пятна не исчезли, сменившись бесконечным индустриальным серым Горнила.

— Клянусь, мой повелитель, — сказал он пустой камере. — Это будет сделано. — И он точно знал, с чего начать.

________________________________________

Это была далеко не та война, которую ему обещали.

В видении — сне, который всё ещё преследовал его каждую ночь — он был воином, шагающим по полю боя по стопам своего примарха с мечом в руке. В видении он был орудием смерти, воплощённым гневом Бога-Императора, уверенным и непоколебимым в своей цели.

А наяву всё это исчезало в ничто.

— Очередное видение, брат? — Голос капеллана Утрехта был неожиданно близок. Беренгар оторвал взгляд от горизонта и мерцающего купола, растянувшегося на нём, как шёлковая вуаль, и обнаружил, что смотрит в глаза серебряного черепоголового шлема.

Он покачал головой.

— Нет. Только то же видение снова и снова.

Утрехт медленно кивнул.

— Ты благословен среди всех наших братьев, Беренгар. Я не верю, что Бог-Император призвал бы тебя к этой обязанности только для того, чтобы не пускать тебя на поле боя, где ты мог бы её применить.

— Возможно. — Он снова повернулся к горизонту за каменным парапетом, широкой выжженной полосе земли, простиравшейся кольцом разрушений вокруг них. Жертва Гарриана и всех, кроме двух Валькирий, была стоящей, не только нанеся тяжёлые потери врагу и отбросив его от городских стен, но и лишив его всякого укрытия, которое могло бы скрыть их подход, когда они снова попытаются атаковать. Когда день сменился сумерками, тусклое мерцание горящих зажигательных снарядов всё ещё поднималось с вновь созданной ничейной земли. Они будут гореть, пока не останется ничего, что можно было бы поглотить, и тогда, и только тогда, они погаснут.

— И всё же ты встревожен.

Беренгар указал на вражеский лагерь, далеко за стенами.

— Встревожен, нет. В гневе — это я признаю. Эти еретики — эти мерзости — оскорбляют самого Бога-Императора одним своим существованием. Я бы поразил их, прогнал с этого мира.

Шлем в виде черепа склонился набок. Беренгар мог представить гладкую, тёмно-коричневую кожу лица под ним, глубоко посаженные, задумчивые глаза Утрехта.

— Нас превосходят числом, — сказал капеллан. — Возможно, не превосходят по мастерству, но одно лишь количество не в нашу пользу.

— Бог-Император благоволит нам, и этого будет достаточно. — Беренгар изо всех сил старался сдерживать голос, не переходя на рык. Бесконечные придирки капеллана раздражали его до боли; попытка, без сомнения, подвести его к выводу, к которому он уже пришёл.

Утрехт снял шлем и магнитным замком пристегнул его к поясу, затем провёл закованной в перчатку рукой по своим коротко стриженным чёрным волосам.

— Судьба этого мира висит на волоске. Нет ничего постыдного в том, чтобы запросить помощь наших братьев в его обороне. Ты пошлёшь за подкреплением?

— Ты так сомневаешься во мне? — Беренгар повернулся к нему, разочарование нарастало. — Я приказал астропатическому хору отправить весть нашим братьям ещё до того, как битва закончилась, и нет ответа. Мы не можем знать, какие уши достигла наша весть, если она вообще кого-то достигла. Подкрепление может прийти, а может и нет, но одно точно. — Он заставил себя сделать долгий, успокаивающий вдох. Гнев на Утрехта был неуместен и ничего не даст. — Будем мы одни или нет, мы должны сражаться так, как будто мы одни.

Беренгар дождался, пока капеллан покинет узкий балкон, затем сосредоточил своё внимание на вражеском лагере, далеко за городскими стенами. Сколько их там было? Правда ли, что их всё ещё превосходят числом? Неужели жертва Гарриана дала так мало?

Может настать момент, когда у него не останется другого выбора, кроме как проглотить свою гордость и призвать на помощь, но этот момент ещё не настал. Пока что Цитадель оставалась в осаде, и пока держались купола и запасы, мало кто из них мог что-либо с этим поделать.

9

— Очередной завод, брат? — Стоя у плеча Тамариса, Венакхар откинул назад свои золотистые волосы и закатил глаза в притворном отвращении. — Я полагаю, повторение — это один из путей к совершенству.

— Если ты устал от заводов, Венакхар, то с сожалением вынужден сообщить, что Горнило, возможно, не совсем соответствует твоим вкусам.

Это вызвало смех у его заместителя.

— Брось, брат. Не стоит так легкомысленно хаять этот мир. Шахты, фабрики, заводы, генераторы — не говоря уже о его городе-улье. — Апотекарий склонил голову к нависающей тени Цитадели, наполовину скрытой дымом на дальнем горизонте. — Какое бесконечное разнообразие Империум Человечества даровал этому месту.

— Тем более причин поторопиться освободить мир от его контроля, — ответил Тамарис.

Он говорил легко, но даже его всё больше раздражало течение времени. Пустая болтовня его заместителя не была особой причиной для беспокойства, но в последние дни он начинал чувствовать беспокойство в своих Перфектус, настроение разочарования тем, как мало они достигли. Цитадель стояла неприступной за своими силовыми куполами, и все попытки штурма были отбиты либо орудийными установками на высоких гранитных стенах, либо случайными вылазками сынов Дорна, командовавших её обороной.

Исход его дуэли с кастеляном раздражал, царапая его душу, как незаживающая рана, воспоминание о его отчаянном бегстве, когда зажигательные снаряды сыпались вокруг него, было источником стыда, который он старательно пытался забыть. Вся дуэль была разочарованием; она должна была стать делом чести, решённым между двумя братьями, но сначала демонические машины, а затем сам кастелян лишили его этой честной победы. Он ожидал от них большего. И всё же, подумал он, отсутствие чести у мёртвого кастеляна не было гарантией того, что тот же недостаток будет присущ остальным членам его ордена.

Сегодня, по крайней мере, их миссия была простой. Захват завода — ещё одного завода, как не преминул бы поправить его Венакхар — был позитивным шагом к завоеванию города. Можно было предположить, что в Цитадели есть еда и установки для очистки воды, достаточные, чтобы поддерживать жизнь её населения в течение многих месяцев, но с топливом дело обстояло иначе. Как только прометия для питания силовых куполов больше не будет, осада закончится, и война за Горнило примет новую и кровавую конфигурацию.

Тамарис обнажил меч и взмахнул им, клинок рассек воздух с хрустом, подобным разрыву шёлка.

— Может, пощадим их, тогда, и поищем наши удовольствия в другом месте?

— Тамарис. — Прерывание пришло от Натаира, древнего, безголового воина, чей уродливый череп поднимался вверх от его лба парой загнутых назад, покрытых плотью рогов. Его глаза со щелевидными зрачками были желчножёлтыми, без различия между радужкой и склерой. — Если мы собираемся атаковать, мы должны сделать это. Мы только даём им время подготовиться.

— Да, конечно, не стоит давать такому грозному врагу ни малейшего шанса на преимущество. — Венакхар закатил глаза. — Хорошо, мои братья. Я готов поддержать вас, пока вы ведёте войну. Возможно, сегодняшняя битва окажется той, что наконец-то прорвёт осаду, но я готов поставить каждую ампулу из моей фармакопеи на то, что завтра мы будем делать то же самое.

Неважно. Как только эта конкретная крепость будет освобождена от оккупирующих имперских сил, её продукция будет не только недоступна для защитников города, но и пополнит его собственный арсенал новыми и полезными способами.

— Мои братья! — Тамарис активировал силовую руну своего меча и поднял клинок вверх. Он пылал против серого неба, как маяк, знамя, чтобы вести армию героев к славной битве.

— Братья Перфектус, я снова призываю вас на войну. Ответите ли вы?

— Мы ответим, — сказали двенадцать голосов в унисон.

— Будете ли вы сражаться?

— Мы будем сражаться!

— Тогда знайте это. Даже самый меньший из нас стоит десяти, пятидесяти, сотни смертных воинов! Пусть другие Легионы хвастаются своей великой численностью, благословениями своих ложных богов. Мы знаем истину. Мы будем сражаться и победим, и когда всё остальное станет прахом, совершенство останется!

Рёв в ответ был мгновенным и безоговорочным, но в груди Тамариса не было ответного прилива гордости. Эта война должна была быть выиграна в первой же битве, а не превращаться в затяжной, несовершенный конфликт. Чувство досады укоренялось в нём. Прошло слишком много времени с тех пор, как он и его братья последний раз выходили на поле боя вместе, подумал он. Возможно, война — это то, что нужно, чтобы изгнать это беспокойство из его души.

— Мы проложили кровавый след по этому миру. Мы заставили его людей бежать в ужасе, разрушили их святилища, забрали всё, что у них было, и обратили это в новую и достойную цель. Вот его жизненная кровь... — он указал своим пылающим мечом на башню завода, на кольцо приземистых зданий и грубые укрепления, нагромождённые вокруг них — "...и сегодня мы выпьем её досуха!"

Легионеры застыли. Затем хруст двенадцати клинков, выходящих из ножен в унисон, нарушил тишину.

— Перфектус! Вперёд! — Тамарис ринулся в атаку, и его братья последовали за ним. — За Фулгрима! К победе!

И из-за баррикад и колонн, сквозь узкие окна и двери заводов имперские силы открыли огонь.

________________________________________

Тамарис мог чувствовать панику, распространяющуюся среди защитников завода ещё до того, как Перфектус оказались на расстоянии выстрела из пистолета. Прошли столетия с тех пор, как он преобразился из смертной плоти в эту трансцендентную, близкую к божественности форму, но даже так он не мог представить, что когда-то был чем-то подобным. Эти жалкие существа, такие мягкие и податливые внутри своей неадекватной брони, такие слабые, что едва могли выдержать отдачу любого оружия, достойного применения, или вести клинок сквозь сопротивление. Какие бы мельком увиденные лица сквозь бойницы ни выдавали глаза, широко раскрытые от страха, рты, сжатые в тонкую линию, оружие, дрожащее от усилий удержать прицел. Несколько хорошо поставленных выстрелов из болтера разбили бы даже эту хрупкую решимость ещё до контакта, но Тамарис удержал руку. Любой дурак может выпустить снаряд. Смертельная фехтовальная утончённость клинка была уделом воина.

Его уделом.

Пули автопушек наполнили воздух вокруг него, но он не обращал на них внимания. Те немногие, что попали в него, безвредно отскакивали от его брони, почти не оставляя следов, кроме как соскребая эмаль. Они были жалкими, этот сброд наполовину обученных защитников, даже не уровня Астра Милитарум, с которым он сталкивался на других мирах — просто горстка местных жителей, призванных на службу со скудными боеприпасами и неадекватными инструментами, которым поручили их собственную оборону после того, как Цитадель запечатала свои ворота. Было что-то восхитительное в том, как они выбрали умереть: с оружием в руках, нанося удары по врагу, надвигающемуся на них, как какая-то беспомощная добыча, огрызающаяся, когда челюсти хищника смыкаются вокруг её горла. Сыны Дорна были ответственны за их смерть ничуть не меньше, чем сам Тамарис, и он, по крайней мере, будет быстр.

Венакхар был у его плеча, что-то в излишне бодрой походке апотекария подсказывало, что он уже активировал стимуляторы своей брони. Тамарис подумывал сделать то же самое, но против врагов такого уровня в этом едва ли была необходимость — к тому же, восполнить запасы наркотиков будет значительно сложнее, чем просто боеприпасы.

Вокруг него Перфектус рассредоточились, расправляясь с защитниками, съёжившимися за своими баррикадами, с помощью болтеров и клинков. Тамарис бежал прямо к главному входу на завод, огромным кованым стальным дверям, испещрённым молитвой к промышленности и заблокированным клубками колючей проволоки. Он выстрелил из болт-пистолета, и масс-реактивный заряд отправил куски проволоки толщиной в дюйм вперёд, пробив вмятину в двери за ними. Узкая полоска света появилась между двумя дверями, изнутри донёсся вопль паники.

— Перфектус! — снова закричал он, и рёв из-за его спины понёс его, как приливная волна, толкая вперёд, когда он врезался в уже поддающуюся дверь. Она поддалась, словно листовой металл был не более плотным, чем пергамент, развалившись от одного удара его пылающего меча. Солдаты за ней были достаточно храбры, их лица были полны решимости, когда они разряжали своё оружие, но исход этой битвы никогда не вызывал сомнений. Тамарис ленивым тыльным ударом снёс головы с плеч двоих одновременно, затем пронзил третьего насквозь в грудь, прежде чем кровь первого успела упасть на землю. Потный мужчина средних лет в рабочем комбинезоне нажал кнопку тревоги, и мгновенно коридор наполнился вращающимся янтарным светом и воем сирены, такой громкой, что она вонзила стрелу боли в него, прежде чем его ухо Лаймана рефлекторно приглушило звук. Он убил инициатора лёгким ударом наотмашь, превратившим потное лицо в пенящуюся кашицу, затем шагнул внутрь.

Не прошло и секунды, а коридор уже был залит кровью. Справа от него Венакхар вонзал свой цепной нож сквозь шеи и торсы с точностью, равной лишь его энтузиазму, грязь превратила его белую броню в багровую, в то время как остальные Перфектус пробивали новые бреши в стенах. Тамарис наклонился вперёд и вырвал лазган из рук рабочего с отчётливым хрустом её запястий, затем согнул ствол вдвое и отбросил его в сторону. Она стояла на своём с похвальным мужеством, обнажая грубой кухонный нож и даже делая неумелый выпад. Её глаза расширились, лицо побледнело до неприятного серого цвета, челюсть сжалась в тщетной попытке сдержать крик агонии, который просочился сквозь сжатые зубы. Он подождал ещё мгновение, пока не вернулась хотя бы малая часть её самообладания, затем сжал свою перчатку вокруг её руки.

— Тревога.

Ещё секунда, чтобы утверждение дошло до сознания, чтобы мысли, сделавшиеся вялыми от боли, последовали за цепочкой его рассуждений. Женщина напряжённо кивнула.

— Кого она оповещает?

Она улыбнулась, адской гримасой боли и триумфа.

— Чтоб тебя Бог-Император сгноил.

Его хватка усилилась. Кость хрустнула под его перчатками, кровь и пенящийся жёлтый костный мозг выдавились между его пальцами. Женщина резко вздохнула, затем плюнула ему в лицо.

— За Импер...

Это была пустая трата болтерного заряда. Это было очевидно даже в тот момент, когда череп женщины разорвался, забрызгав стену позади неё мозгом и костями. Он развернулся в гневе, выискивая, кто произвёл выстрел, и посмотрел в глаза Венакхару, его крошечные чёрные зрачки были точечками в огромных серебряных дисках. Его тонкогубый рот растянулся, губы оттянулись, обнажая зубы поразительной белизны, посаженные в тревожно красные дёсны. На мгновение показалось, что он заговорит, а затем он отвернулся с извилистой, нечеловеческой грацией, направляясь к звукам стрельбы в проходе справа от него. Тамарис разжал перчатку и отбросил останки обезглавленной женщины, затем побежал. Битва ещё не закончилась. Возможно, здесь ещё будет бой, достойный того, чтобы его вести.

________________________________________

Чего защитникам недоставало в мастерстве, они с лихвой компенсировали доблестью, это он должен был признать. Они продавали свои жизни дорого, ведя упорное арьергардное сражение через завод, завывающая сирена и постоянно мигающий янтарный свет придавали сцене любопытное подобие варпа. Тамарис двигался с систематической точностью, предпочитая меч и оставляя болт-пистолет для тех моментов, когда толпа грозила заблокировать его и снизить его скорость до точки утомления. Мысль о химическом комплекте в его броне, ожидающем, чтобы его выпустили на свободу, грызла задворки его сознания, но он отогнал искушение прочь. Лучше, чтобы его братья видели, как он сражается без помощи фармацевтических препаратов апотекария. У него не было причин сомневаться в их лояльности, но всё же не должно быть сомнений в его пригодности к руководству.

Безобразный скрежещущий удар из глубины прохода привлёк его внимание, и он прорубился сквозь очередной неуклюжий отряд рабочих с завода, чтобы очистить себе обзор. Даже если их по какой-то милости отбросят от этого места с нетронутым прометием, они перебили столько, что вряд ли останется достаточно, чтобы работать на нём. Скрежет стал громче, жёлтый предупреждающий свет мигал на огромной стальной бронедвери, когда она опускалась, и без колебаний он отправил болтерный заряд в механизм. Дверь содрогнулась и остановилась, оставляя путь открытым в камеру за ней: огромное сводчатое пространство, уходящее ввысь, огромный вертикальный бак, соединённый со стенами и полом сплетением труб и кабелей.

Сердце завода.

— Тамарис, подожди. — Венакхар был у его плеча, окровавленная перчатка была протянута, а на ладони лежала ампула размером с палец. Она мягко мерцала в тусклом свете. — Подарок.

— Что это?

— Лучшие плоды всех моих трудов. — Венакхар отстегнул кошель на поясе, достал вторую, идентичную ампулу и зарядил её в свой собственный автоинжектор на наруче. — Я полагаю, он придётся тебе по вкусу.

Тамарис смотрел, заворожённый, как апотекарий с видимым удовольствием вогнал поршень домой, убрал устройство с лица и отбросил его в сторону.

— Если хочешь, я введу его.

Тамарис посмотрел с ампулы в руке апотекария на пещеру за двойными дверями, затем взял её с решительным видом и вставил в свой автоинжектор.

— В этом нет нужды.

Тамарис активировал инжектор, позволив лишь мельчайшей доле боевого эликсира попасть в его кровоток. Его мысли немедленно обострились, и в мгновение ока он оказался внутри камеры, с обнажённым клинком и поднятым болт-пистолетом, когда отряд Гвардии — не жалкие рабочие с завода или спотыкающееся планетарное ополчение, а настоящая Астра Милитарум — открыл огонь. Жестокая улыбка удовлетворения исказила лицо Тамариса. Он был вершиной человеческой эволюции, апогеем творения, и никто не встанет на его пути. Трансцендентный экстаз хлынул в его вены, и он с восторженной радостью прорубился сквозь вражеские ряды. Раньше он ошибался. Эти глупцы не заслуживали жалости; они выбрали противостоять ему, выбрали жить под культом ненависти Империума, когда перед ними была открыта вселенная возможностей. Единственной наградой за такую глупость была смерть, и он был её ангелом.

Ещё один ряд солдат обстреливал его, но настоящая деятельность, представляющая интерес, была позади них, в огромных металлических трубах, которые осушали заводскую колонну и подавали её в подземную трубу. Осознание пришло с молниеносной быстротой. Поскольку грузовые воздушные масс-транзитные конвейеры были навечно прикованы к земле вторжением, эти подземные трубы доставляли запас фракционированного прометия в Цитадель в целости под землёй.

Седовласый мужчина в форме Астра Милитарум кричал приказы, жестикулируя цепным мечом в своей правой руке. Тамарис мельком заметил отряд солдат, бегущих к нему с примкнутыми штыками, и рассмеялся абсурдности всего этого. Чего они могли надеяться достичь этими штуками? Ничего, кроме как замедлить их, пока последние рабочие возились с трубами, открывая вентили и отправляя жидкий прометий фонтанировать наружу, как воду из гейзера.

Внезапное понимание поразило его.

— Они намерены взорвать завод! Остановите их!

Отряд солдат обрушился на него в колющей ярости. Он вложил меч в ножны, проигнорировал шипящие жалобы болт-пистолета и сбил первого из солдат с ног кулаком, когда штык прорезал мягкое уплотнение его брони за коленом. Он был богом по сравнению с ними, могучим зверем войны в окружении тявкающих псов, но даже величайший мог быть сражён одним лишь числом. Всё больше их выбегало из теней завода, солдаты с ножами, рабочие, шатающиеся под тяжестью камнерезов и шлифовальных машин, получивших новую роль оружия войны. Тамарис отшвырнул имперского солдата с своего пути ударом предплечья, отправив разбитое тело обратно в группу её товарищей.

Сколько ещё из них ему придётся убить? Коренастый рабочий надвигался на него, вращающийся диск камнереза вгрызался в его перчатку, когда он отвёл неуклюжий удар в сторону. Тепло пронзило его предплечье по точной линии, лезвие было в долях дюйма от того, чтобы достичь его кожи. Это была неподобающая смерть для военачальника; что хуже, каждая минута, проведённая в борьбе с этими кусачими мошками, была ещё одной минутой, которая могла посеять сомнения в умах его братьев.

Пришло время показать им значение совершенства.

Он снова активировал автоинжектор, и остаток боевого эликсира хлынул в его вены. Ещё один вопящий рабочий надвигался на него, пальцы цеплялись за его колени, лодыжки, его череп был избит недостойными руками. Когда же подействуют стимуляторы? Не было знакомого холодного укола, не было восхитительного распространяющегося прилива экстатической уверенности...

Огненный шар взорвался у него в черепе, и на мгновение он задался вопросом, не взорвалась ли наконец камера. Затем огонь распространился по его конечностям, излучаясь наружу судорожной вспышкой силы, которая отправила его нападавших в полёт, словно они весили не больше воздуха. Его перчатки разжались сами собой, и даже это непроизвольное движение послало дрожь удовольствия по нему. Враг был медленным — таким медленным, что они могли бы двигаться сквозь стекло, их жалкие усилия были настолько слабы, что требовалось лишь мгновение, чтобы раздавить черепа, оторвать конечности от суставов, поднять тела и размахивать ими, как дубинами, по остальным. Звонкий стук раздробленных костей достиг крещендо, прежде чем крики даже начались, толпа исчезла до ничто, когда немногие из тех, кто ещё стоял на ногах, отступили перед богом войны, которым он стал. В его руке не было меча, но ощущение боевого совершенства, которое ускользало от него так долго, висело прямо перед ним, на расстоянии одного шага, одного удара, одного павшего врага, ближе, чем когда-либо прежде.

Один из немногих оставшихся солдат стоял перед ним, поднимая абсурдно маленький пистолет двумя трясущимися руками и нажимая на спуск. Тамарис смотрел, как яркая вспышка энергии формируется в глубине ствола оружия, огоньки мерцали, горели и извивались, нарастая в кристалле в его сердце. Он протянул руку, выхватил его из хватки солдата и отбросил в сторону.

Этот новый боевой стимулятор был чудом, трансцендентным чудом, которое распахивало ворота понимания и высвобождало откровения по ту сторону. В нём не было ни ярости, ни гнева, даже не той жалости, которую он чувствовал прежде, только огромная, поднимающаяся благодарность — Венакхару за это благословение, Фулгриму за то, что даровал ему место в этой бредовой войне, даже трясущемуся солдату перед ним.

Тамарис свернул мужчине шею одним совершенным ударом. Лазерный пистолет с грохотом упал на землю, свет от стен камеры играл на его маслянистой поверхности и расщеплялся, превращаясь в тёмную, сверкающую радугу. Он оторвал взгляд к последним защитникам, тонкому периметру солдат, выстроившихся вокруг горстки рабочих, наполнявших комнату топливовоздушной смесью, однорукий офицер выкрикивал приказы с нарастающей громкостью и тоном.

Лазерные лучи устремились к нему — с более высокой энергией, на этот раз, само их существование испаряло влагу в атмосфере, треща и обжигая, когда они пронзали воздух. Один, лучше нацеленный, чем остальные, летел прямо в его глаза, крошечная багровая точка, которая раздувалась, пока не заполнила его зрение, так близко, что он мог чувствовать запах резкого озона через свой шлем, за миллисекунды до контакта...

...и он просто отступил в сторону. Лазерный луч пронзил воздух мимо его левого уха, и он прыгнул вперёд, зеркально отражая скорость лазерного луча, обнажая свой меч и высекая им погашенным сквозь ряды проклятых неудачников в одном ударе, который отправил их в полёт, клинок пел в его руке, размах был настолько близок к совершенству, что он чувствовал его сладость.

— Взорвите бак! — кричал офицер. — Немедленно!

Клинок Тамариса пронзил горло солдата, выпад был настолько глубоким, что любое отклонение в любую сторону вывело бы остриё наружу через кожу шеи, но с изысканной точностью он пронзил спинной мозг через его центр. Челюсти гвардейца всё ещё работали, когда он соскользнул с оружия и упал, руки в перчатках сделали последнее судорожное движение к его хлещущему горлу, словно он мог каким-то образом остановить поток жизненной крови, льющейся на землю. Ещё один удар — ещё один труп — и теперь выживших защитников можно было пересчитать по пальцам одной руки. Однорукий офицер был одним из них, вопил на рабочих, которые толкались и ссорились и решительно не выполняли его инструкции.

— Негодяи! — кричал он, прорываясь сквозь толпу тел, его органическая рука тянулась, чтобы схватить металлическую сферу размером с кулак у одного из рабочих — гранату, возможно, или мельта-бомбу — и сунуть её к боку бака.

Тамарис отвёл руку с мечом назад и метнул. Удар был сильным, клинок нёсся по воздуху, как метательное копьё, но дополнительная сила, которую дали его мышцам стимуляторы Венакхара, исказила вращение на градус слишком быстро, искривив траекторию так, что в последний момент она отклонилась в сторону и вместо того, чтобы пронзить череп офицера, рассекла глубокую борозду на его скальпе. Он упал на землю, офицер повернулся, его лицо было багровым, рот широко раскрылся в гримасе торжества, пропитанной кровью. Детонатор был у него, его хорошая рука сжимала его центр, аугметика двигалась, чтобы нажать руну активации. Тамарис был слишком далеко, чтобы достать его; граната или болтерный заряд только помогли бы ему закончить начатое. Должен быть другой способ...

Круглая цепная пила отрубила плечо офицера, одним жестоким ударом сверху отделив аугметическую руку. Зрелище было настолько неожиданным, что даже Тамарис остановился, и вторая дуга, на этот раз горизонтальная, снесла голову мужчине с плеч. Она откатилась к земле, челюсти всё ещё работали, глаза были широко раскрыты в немом возмущении, а мельта-бомба безвредно упала рядом.

— Мой повелитель. — Человек-рабочий перешагнул через труп и упал на колени. Её голос был медленным в ушах Тамариса, но блистательная быстрота действия наркотика покидала его, его чувство торжествующего понимания вселенной и всех её тайн ускользало, оставляя лёгкую тошноту и ощущение холодного пота, сохнущего на коже. Трансцендентная сила тоже покидала его, светильники внезапно стали слишком яркими, каждое движение его головы посылало послеобразы, пляшущие перед его зрением. Он должен был знать. Ничто столь возвышенное не приходит без цены.

В камере впервые воцарилась тишина с тех пор, как он вошёл внутрь. Вокруг него остальные Перфектус возвращались в строй с почти жуткой точностью, Венакхар уже с непревзойдённым мастерством потрошил павших рабочих. Один за другим выжившие рабочие опускались на колени, покрытая кровью цепная пила медленно жужжала до остановки на земле перед ними.

— Да славится пришествие освободителей! — Голос женщины разнёсся по камере, чистый, как удар колокола, эхо её слов приобрело любопытный музыкальный оттенок.

— Да славится пришествие освободителей! — хором ответили другие рабочие. Всё больше их выходило из теневых ниш пещеры, выступая на свет.

Тамарис обнажил свой боевой нож и расположил остриё так, чтобы оно зависло в дюйме от поднятого подбородка коленопреклонённой женщины.

— Объяснись.

Венакхар рассмеялся.

— Сообразительные, эти. Пытаются спасти свои жизни послушанием. Весьма эффектное зрелище.

Тамарис свирепо посмотрел на него.

— Где ты был, когда ты был мне нужен, Венакхар? — Отвращение и недоверие поднялись в нём. Неужели эта работница — этот человек — спасла ему жизнь? Невозможно. Он бы нашёл другой способ остановить мельта-бомбу до того, как она взорвётся, но всё же было что-то в этом проявлении послушания, что заинтриговало его.

— Нет, мой повелитель. — Глаза молодой женщины были широко раскрыты от рвения и страха. — Наши жизни — ваши. Мы — ваши верующие. Мы молитвами готовили путь вашему приходу, обращаясь к безупречному богу. Мы отвернулись от лжи проповедников...

— Я устал от этого, — сказал Венакхар. Его цепной нож зажужжал, но прежде чем он успел нанести удар, Тамарис сделал точный разрез своим боевым ножом, срезав локон золотистых волос апотекария и отправив его порхать на землю.

— Никаких прерываний. — Он вернул остриё своего клинка к горлу просительницы у своих ног. — Продолжай.

Рвение с ее стороны.

— Да, мой повелитель. Нашим людям были дарованы откровения истины. Имперские проповедники закрывают нам глаза и уши ложью. Они затыкают наши рты молитвами богу, который никогда не ответит. Наши жизни проходят в страданиях и тьме, и они хотели бы, чтобы мы верили, что надеяться на лучшее — грех. Но даже огнём они не могут выжечь эту надежду. Мы мечтаем. Мы молимся, как молились наши бабушки до нас, о богах, которые когда-то правили здесь, чтобы они вернулись. И из этой молитвы пришло чудо. Чемпион-без-изъяна, который благословит нас и будет благословлен в ответ. — Её лицо озарилось трансцендентной улыбкой, и она протянула руку к шлему Тамариса. — Мы будем убивать за тебя, повелитель. Умрём за тебя, если ты прикажешь. Только прими нашу верность и позволь нам служить.

— Какой мне прок от такой службы, как твоя?

Лицо молодой женщины покраснело.

— Мы помним старые пути, повелитель. И нас тысячи, на каждом заводе и в каждой казарме Горнила. Только прикажи — и они придут в великом множестве. И благословения нашего бога будут с тобой.

— Я и так достаточно благословлен, — отрезал Тамарис. Но было ли это утверждение полностью правдивым? Снова чувство грызущего беспокойства потянуло его. Будь он идеальным воином, Горнило уже пало бы — и чем дольше он ждал, тем вероятнее было, что Мовэ или другой амбициозный военачальник Третьего достигнут цели, которая была его по праву. Армия рьяных и расходных культистов была бы активом для его дела, тем более если бы они уже находились внутри инфраструктуры его врага.

— Поймите, служить Третьему Легиону — это честь, за пределами смертного воображения, — сказал он. Женщина неистово кивала, толпа на коленях за ней раскачивалась и тряслась, словно их пронизал какой-то нечестивый дух. Высокая, сладкая мелодия поднялась откуда-то из толпы, эхом отражаясь от стен камеры в жуткой самогармонии, заставляя пропитанную потом кожу покалывать под броней Тамариса, наполняя глубину его живота внезапным льдом.

— Молчать! — прорычал он. Толпа застыла в едином движении, но песня продолжалась. Он сильнее вдавил клинок в шею женщины, на кончике лезвия там, где плоть встречалась с металлом, выступила гранатовая капля крови. — Замолчите эту песню, или я заставлю молчать вас всех сама!

Глаза женщины наполовину закрылись.

— Ты слышишь Её голос, — прошептала она, её голос охрип. — Она благословляет тебя своей песней.

Венакхар фыркнул.

— А что именно ты слышишь, Тамарис?

Пение прекратилось. Тамарис повернулся и увидел, что каждый из его Перфектус смотрит на него: Венакхар с изогнутой губой и приподнятой бровью, рассеянно накручивая недавно отрезанный локон золотистых волос вокруг своего указательного пальца правой руки в перчатке.

Тамарис вложил абсолютную уверенность в свой голос.

— Братья Перфектус! Победа наша — и посмотрите, как люди этого мира сплачиваются вокруг нашего дела! — Не было одобрительного рёва его братьев, но, по правде говоря, он его и не ожидал. Лучше не зацикливаться на потерях этого дня и на том, как близко они подошли к провалу.

— Этот мир и его верующие долго ждали своего чемпиона, — сказал он, отступая назад и поднимая свой боевой нож над головой в победном салюте. — И я говорю вам, ваше долгое бдение окончено!

Комната наполнилась звуком: криками восторга, хвалы, благодарения; слабейшие оттенки теперь уже знакомой мелодии, неуловимой где-то в этом гвалте. Он дождался, пока звук не затих до ничего, прежде чем снова заговорить.

— Я принимаю вашу верность. Вашу и ваших товарищей. — Это, по крайней мере, было приятно. Что бы они ни потеряли сегодня, этот новый союз был победой сам по себе. — Свяжитесь со своими союзниками внутри города. Скажите им, чтобы они выжидали времени и готовились к нашему приходу. Скоро они получат свои приказы.

— Да, мой повелитель. — Его новая последовательница кивала так энергично, что её зубы стучали друг о друга при каждом движении. — Я сделаю это. Но... — Она сглотнула. — Мои повелители. Если я могу... если вы только выслушаете... я знаю способ, которым вы можете приблизить эту осаду к её концу.

________________________________________

Одно-единственное действие может изменить мир навсегда.

На самом деле всё было сложнее, знала Талит Секундер, но по мере того, как осада затягивалась, она начала делить время на "до" и "после". Подобно комете с двумя хвостами, взрыв отбросил длинную тень, увлекая за собой восстание, которое ему предшествовало, и предвещая полномасштабную войну, которая последовала за ним, но для Секундер это было точкой опоры, вокруг которой вращалось её существование. До этого жизнь подчинялась устойчивому ритму: дни под завуалированными серыми солнцами, ночи, освещённые обетными курильницами и разрядами трубных выбросов; рабочие смены, время приёма пищи, циклы сна. Теперь была только изнурительная работа по распределению постоянно сокращающихся ресурсов города среди его жителей, освещённая монотонным свечением силовых куполов.

"Бог-Император, я благодарю Тебя за Твою великую милость".

Она произнесла молитву молча, пытаясь загнать воспоминания о вопящем металле и разбитом стекле обратно в глубины памяти, где им и место. Образы всплывали в её сознании, как раздутые трупы: окровавленная кожа бригадира под её пальцами, когда она вытаскивала вокс-бусину из его уха, мёртвый солдат, свисающий из разбитого окна, словно махая другу на платформе, треск автопушек, когда культисты-предатели открыли огонь. Она была готова умереть в тот момент, исполненная странного спокойствия. Никакой больше паники. Никакого ужаса. Никакого сокрушительного чувства долга перед своей фамилией, своим народом и своей планетой.

Хуже всего было то, что когда ангелы Бога-Императора прибыли, принеся с собой её избавление, эмоция, которую она почувствовала, была не облегчением. Это было разочарование.

— Здесь никогда не будет достаточно для всех них. — Замечание стрелка Оура вырвало Секундер из её мыслей обратно в мрачную реальность настоящего. Она резко повернула голову, чтобы уставиться на молодую солдатку, стоящую с высоко нагруженными коробками с пайками и с мрачным и нарастающим недоверием на лице. Капрал Бардаки — ещё один рекрут настолько зелёный, что пуговицы ещё не стёрлись — делал то же самое на полшага позади, в то время как сержант Мурат тащил булькающую тяжесть серебряного кропильницы под скрупулёзным руководством одного из младших дьяконов собора.

Секундер посмотрела на толпу, стоящую на коленях в тени двух шпилей собора. Оура была права — груда припасов, которые им потребовалась большая часть смены, чтобы дотащить их сюда, едва ли заполнила бы треть пустых животов на площади. От этой мысли по её спине пробежала дрожь. Что они будут делать, когда припасы закончатся? Голодных в городе можно было лишь столько раз отправлять восвояси, веля прийти завтра снова.

— Хвала Богу-Императору в Его благодетельности! — Голос дьякона разнёсся через лауд-разъём, раздаваясь над склонёнными перед ним головами. — Хвала Его святым ангелам, которые даже сейчас стоят твердо против врага! Хвалите Его в это, наше время испытаний. Ибо плоть слаба, но через страдания мы тоже обретём святость!

Дьякон поднял позолоченную кадильницу, облако ладана, пахнущего прометием и сандаловым деревом, тянулось за ним сине-серым облаком. Секундер подняла коробку с припасами и прошла за ним, вкладывая плитку трупного крахмала, завернутую в жирную коричневую бумагу, в каждую протянутую пару рук. Дым щипал глаза, затуманивая зрение, но в этом была своя благодать. Легче не видеть осунувшиеся лица, впадины вокруг глаз. Легче не думать о том, сколько ждёт своей очереди, и о том, насколько лёгкой становилась коробка с плитками пайка.

— Нет, сестра. — Голос мужчины стал неожиданностью, как и нежное давление плитки трупного крахмала, возвращаемой в её руки. Она сморгнула щипающий дым и посмотрела вниз на почти скелетоподобное лицо, голубые глаза в их теневых глазницах горели интенсивностью, щёки были отмечены характерными ожогами лица рабочего завода.

— Возьми, — она снова протянула жалкую маленькую плитку, но руки мужчины оставались крепко сложенными в молитве. — Больше ничего не будет.

— Бог-Император видит наши страдания. — Осунувшееся лицо расплылось в блаженной улыбке, и ропот согласия поднялся от коленопреклонённых граждан вокруг него. — Мы предлагаем наш голод Ему как священную жертву.

— Богу-Императору нужна твоя сила. — Она сунула плитку пайка в сложенные руки, но с тем же успехом могла бы вручать её трупу. Он выпал из его хватки и упал на землю, вощёная бумага развернулась, обнажая неприглядное коричневое вещество под ней. Она уставилась на него, потрясённая, затем наклонилась, чтобы поднять его. Одна сторона была покрыта грязью там, где она коснулась земли, и выглядела, если это было возможно, ещё более неприятно, чем прежде.

— Голодая, вы ничего не добьетесь, — сказала она ему.

— Оставь, капитан, — сказал Мурат позади неё. Из всех её наспех собранного отряда только он приближался к ней по возрасту, двадцатилетний ветеран со шрамами и усталостью, чтобы это показать. — Они только делают то, что велит им дьякон.

— Дьякон? — Секундер поискала взглядом проповедника в толпе и нашла его красную фигуру, движущуюся между верующими, раздающую благословения одной рукой и размахивающую кадильницей другой. — Зачем ему это?

— Потому что это служит его целям. — Мурат поднял ковш-кропильницу, вода сверкала в свете силовых куполов. Стоящий на коленях мужчина плотно сжал губы, едва заметным жестом покачивая головой. — Они не могут сражаться. Не могут работать на заводах. Всё, что они могут делать, это молиться.

— Они могут молиться без голода.

Мурат кивнул.

— Конечно. Но молитвы страждущих особенно благословенны в Его очах, или так нас учат сказания о мучениках. — Его голос был совершенно искренним, но что-то в его выражении — приподнятая бровь, изгиб губы, возможно — заставило её подумать, что под его словами скрывается другой смысл.

— Блаженны мученики, — согласился ещё один из голодных паломников. — Они узрят Золотой Трон.

"Скорее раньше, чем позже", — подумала Секундер, проходя по рядам, предлагая запачканную плитку пайка паломнику за паломником, пока не нашла того, кто её взял. Может быть, они были правы, что отказывались. Голод будет более милосердным концом, чем всё, что враг приготовил для них.

10

Ночь была изысканна.

Тамарис вёл своих Перфектус по разбитой земле за городскими стенами и дивился тому, чего уже достигло их завоевание. Храмы бога-тирана были разрушены, туземцы освобождены от своей унылой жизни в рабстве, но более того, сам мир менялся вокруг них. С разрушенными заводами в руинах, вечный туман выхлопных газов рассеялся из воздуха. Звёзды стали видны впервые за столетия, сделавшись ещё ярче из-за своего долгого сокрытия. Великий Шрам нависал над ними, как полярное сияние, его бесконечные меняющиеся цвета струились вниз, как благословение, окрашивая купол городских силовых щитов. Даже Цитадель была прекрасна по-своему — неумолимые шпили её зубчатой архитектуры смягчались мерцающей вуалью силового купола, резкость её люмен-огней была расфокусирована в приветливое свечение. Слабые звуки музыки доносились изнутри, ничто не было таким прекрасным или сложным, как музыка, которую он оставил позади, но несущее достаточно рвения, достаточно богатства гармонии, что он мог почти забыть, что она была возведена как хвала богу поработителей.

Это была не первая музыка, которую он слышал той ночью. Когда они проходили в тени у лагеря другого воинства, Шумовые Десантники всё ещё выли похоронные обряды, выжившие оплакивали своих павших, как могли, без тела и брони, чтобы предать земле. Мелодия была медленной и торжественной, гармонии открытыми и странно, намеренно неполными, словно со смертью их чемпиона они никогда больше не могли стать целыми. Это заставляло кожу покалывать на его затылке, его плоть покрывалась мурашками, когда скорбный звук поднимался и падал, и снова поднимался, искажая даже люмен-свет своим жутким резонансом.

"Брат? Ты с нами?"

Тамарис оторвал взгляд от пульсирующей полосы цвета, вернувшись к апотекарию рядом с собой. Сосредоточься. Сейчас не время отвлекаться на звук и свет.

— Всегда, — сказал он. Он сморгнул послеобразы, но переливающаяся полоса света перед его глазами никак не желала успокоиться. — Всё в порядке?

— Всё в порядке. — Венакхар приподнял бровь. — По крайней мере, для тех из нас, кто по эту сторону стены.

— И скоро для тех, кто внутри.

Венакхар внимательно посмотрел на него.

— У тебя такая вера в благосклонность нашего повелителя, мой брат. Иногда я задаюсь вопросом, найдётся ли хоть что-то, способное её поколебать.

Тамарис нахмурился под шлемом.

— С чего бы кому-то из нас в ней сомневаться?

— В самом деле. — Венакхар отвернулся. — Я завидую тебе, брат. Прошло много лет с тех пор, как у меня была такая вера.

Отряд рассредоточился вокруг них, цепные мечи были вложены в ножны, болтеры магнитными замками пристёгнуты к броне, драпированной тусклыми тряпками. Сегодня ночью скрытность возьмёт верх над славой, по крайней мере, в краткосрочной перспективе.

Их план был прост. Их новые последователи — рабочие с заводов и их семьи — были теми, кто не искал убежища в Цитадели или кому было отказано в нём, когда они попытались, выбрав остаться снаружи и ждать избавления от рук своих освободителей. Жрецы Марса, под чьим ярмом они так долго трудились, покинули их, оставив только мирских проповедников и рабочих. Эти выжившие могли быть неумелыми, но они были готовы поделиться своими знаниями о мире и его устройстве. Это была информация, которую Тамарис мог использовать.

Вода.

В конце концов, прорыв осады сведётся к воде. Если только Чёрные Храмовники не намеревались сделать себя королями мёртвого мира, это был самый драгоценный ресурс, которым располагала Цитадель. Мало того, что дождь, выпадавший на эту выжженную планету, был солоноватым и грязным, существовал предел тому, сколько раз промышленные очистители могли очистить один и тот же всё более загрязняемый поток. Запас, как сказал им работница, подавался из горного водохранилища через ряд огромных подземных труб в резервуары под городом, готовые к распределению между его машинами и жителями. Перерезать этот трубопровод — и вскоре последует засуха.

Тамарис содрогнулся. Прошли столетия с тех пор, как он знал что-то, приближающееся к настоящей жажде, но что-то от воспоминания осталось — паника от пересохшего горла, отчаянное желание глотка прохладной, утоляющей жидкости. Он пришёл сюда не как носитель смерти; он был здесь, чтобы просвещать и освобождать, очищать и совершенствовать. Если предстояло потерять жизни — а это казалось прискорбной неизбежностью — то вина будет лежать на сыновьях Дорна, а не на нём.

— Я вижу движение. — Шипение Натаира донеслось до Тамариса через вокс-бусину, передаваемое откуда-то из темноты впереди. Древний космодесантник подкрался вперёд, как только их цель — приземистое, казавшееся пустынным здание среди бесчисленных других — показалась на виду, двигаясь с извилистой грацией сквозь мрак. — Часовые. Ловушка.

О часовых ничего не говорилось.

— Нам следовало взять с собой информатора. — В голосе Натаира слышалось явное неудовольствие.

— Она из верующих. У нас нет причин сомневаться в информации, которую она нам дала.

Натаир сплюнул.

— Лояльность таких червей легко купить. С ножом у горла мы могли бы удостовериться в истине.

— Тебя легко сбить с пути, брат. — Тамарис сфокусировал свои глазные линзы на здании, выхватывая очертания Натаира там, где он пробирался сквозь тени к нему. Это была невзрачная структура, всего два или три этажа в высоту, скромно украшенная по стандартам Империума лишь несколькими статуями, стоящими на страже у парапета. Главный вход был увенчан барельефом, изображающим двух мужчин больше натуральной величины, раздетых до пояса, льящих поток воды из большой амфоры, но охранники здания, увы, были всего лишь человеческого роста. Он подал сигнал отряду остановиться поднятой рукой и наблюдал, игнорируя шипение разочарования Натаира в его ухе, когда часовые входили и выходили из света.

Четверо. Он мог быть уверен в четырёх, хотя, если то, что он знал об имперских силах, всё ещё было верно, вероятно, был ещё по крайней мере один, о котором они не знали. Ещё более вероятно, что это была только одна огневая группа из двух, а другая половина из десяти человек находилась внутри здания или обеспечивала другие цели. Количество не было проблемой. Перфектус не составит труда расправиться с двумя, тремя кратными этого количества. Проблема заключалась в том, чтобы сделать это тихо.

— Ну? — тихо сказал Венакхар, достаточно низко, чтобы слово явно предназначалось только для ушей Тамариса. — Наступаем или отступаем?

— Я не намерен подходить так близко только для того, чтобы отступить с провалом. Добьёмся успеха — и наши деяния сломают Горнило. Потерпим неудачу — попробуем другой путь. — Тамарис нахмурился в темноту. Почему апотекарий должен быть таким трудным? — Разве нам не приказано захватить этот мир? Наш приз в пределах нашей досягаемости. Без воды люди Горнила скоро увидят ошибочность своих путей.

Венакхар тихо рассмеялся.

— Достаточно было бы простого приказа наступать.

Как действовать дальше — вот вопрос, который мучил его. Скорость и скрытность были вариантами, открытыми для них, и хотя потребуются и то, и другое, одно, вероятно, обойдётся ценой другого.

— Перфектус, оставайтесь на позициях и используйте любое доступное укрытие. — Он взглянул на своего апотекария, взвесил его навыки на весах, затем отвернулся. — Натаир. Ты и я разберёмся с часовыми и любыми другими, кого найдём внутри. Тихо и без поднятия тревоги.

— Как прикажешь.

Венакхар склонил голову в знак согласия. Остальные Перфектус превратились в неподвижные статуи, почти неотличимые от теней, отбрасываемых городской стеной.

Натаир уже двигался впереди него, скользя сквозь темноту с такой молчаливой грацией, что человеческие глаза с трудом могли бы его разглядеть. При полном дневном свете мысль о девятифутовом воине в тяжёлой броне, движущемся незаметно, была бы смехотворной, но здесь, в маслянистом полусвете, отбрасываемом силовыми куполами города, ветеран казался больше тенью, чем человеком. Тамарис нашёл свои собственные тени и подкрался вперёд, его дыхание громко раздавалось в ограниченном пространстве шлема, скрип суставов его брони был настолько тихим, что, несомненно, никто, кроме него, не мог его слышать.

Слабые звуки разговора доносились с фасада здания, затем кашель, чирканье люцифера, резкое сине-серое облако лхо-дыма поднималось в холодный ночной воздух. Точный цвет вызвал яркое чувственное воспоминание у Тамариса — горечь вторичного дыма, выдыхаемого из давно мёртвых лёгких. Но это было невозможно, не что иное, как призрак забытой жизни. Он не был смертным человеком, чтобы цепляться за такие воспоминания. Он был хищником, созданным для охоты и убийства с быстротой, грацией и исключительной эффективностью.

Часовой повернулся. Тамарис замер за мгновение до того, как взгляд человека достиг его, не со страхом загнанного зверя, а с выжидательным терпением собрата-хищника, готового нанести удар. На мужчине был открытый шлем, на челе красовался распростёртый аквила Империума, лицо под ним было наполовину скрыто тенью, только один фиолетовый глаз был виден под опущенным лбом.

— Подожди, — сказал мужчина. — Мне показалось, я увидел какое-то движение.

Вокс-бусина под шлемом зашипела.

— Тебе показалось? — Сухой голос донёсся издалека. — Пойди и проверь. Веди себя как кадианец, или я отправлю тебя в ополчение.

— Только не это, сержант. — Часовой отбросил свою лхо-палку и сделал ещё шаг вперёд. Теперь он смотрел прямо на Тамариса, но выражение на его лице ещё не изменилось с настороженного любопытства на страх. О чём думал человек? Думал ли он, что смотрит на горгулью или какую-то до сих пор не замеченную статую или изображение, выкованное на стене? Вспышка тактического фонаря зажглась под лазганом мужчины, освещая землю у ног Тамариса, касаясь кончиков его сабатонов, его поножей.

Тамарис двинулся.

— Контакт! — закричал кадианец. Сгусток багровой энергии вырвался из лазгана, безвредно скользнув по нагруднику Тамариса, когда он развернулся с высочайшей грацией и целеустремлённостью, обнажая боевой нож на поясе и поднимая его вверх в плавном диагональном движении, которое в одном ударе вскрыло грудь, дыхательное горло и челюсть мужчины. Кровь последовала за дугой клинка, сверкая в луче тактического фонаря, как гранаты. Тамарис протянул руку и сжал левой перчаткой череп мужчины, прежде чем тот упал, треснув кость так, что мягкая кашица под ним выдавилась между его пальцев.

Смерть мужчины заняла меньше секунды; Тамарис мог бы сделать то же самое вдвое быстрее, но дополнительная скорость лишила бы момент всей его прелести. Зарождающееся осознание в глазах кадианца, медленное превращение страха в панику, уничтоженное в одно мгновение. Это было изысканно, это совершенное превращение невинности в знание. В смерти тоже было милосердие. Ещё секунда — и эта паника превратилась бы в отчаяние. Тамарис пощадил солдата от этого.

Тень выступила из темноты. Тамарис уронил изуродованный труп и поднял боевой нож, мышцы напряглись, готовые нанести удар, затем расслабились при виде пурпурно-золотой брони под рваными одеждами.

— Сколько?

— Трое. — Натаир не придал словам никакой интонации, но укор в его тоне был ясен. Тратить время на пустую болтовню никогда не было в его вкусе.

— Отлично. А остальные?

— Внутри. Один. — Его глаза со щелевидными зрачками встретились со взглядом Тамариса, янтарные в полусвете. — Мы должны поторопиться.

________________________________________

Последний из солдат умер так же быстро, как и первый. К её чести, она была быстра, повернувшись на своём стуле, как только дверь открылась, одной рукой потянувшись к рычагу тревоги на пульте управления, а другой обнажая лазерный пистолет.

— За Бога-Импер...

Тамарис был быстрее. Нож вылетел из его руки и поразил солдата под челюсть. По тому, как её дыхание внезапно прекратилось, лезвие перерезало не только её дыхательное горло, но и спинной мозг позади, парализовав и задушив её в одно мгновение. Смерть последует мгновениями позже, и она мало что о ней узнает. Он был если не милосердным, то ничем.

— Территория зачищена, — передал он по воксу. — Перфектус, ко мне.

Он просматривал экраны вокруг рабочей станции, пока остальные Перфектус выходили на позиции. Устройства были древними даже по стандартам этой планеты, плохо обслуживаемыми, с глубоким слоем грязи, коркой покрывавшей каждую впадину. Один дисплей переключался между изображениями земли снаружи у входа, вероятно, прохода за ним и огромной насосной станции в глубине. Слабая вибрация тех же самых насосов доносилась до него гулом земли под его ногами.

Изображение переключилось обратно на трансляцию со скрытой камеры снаружи, и он с бесстрастным интересом наблюдал, как тени его Перфектус пересекают её поле зрения. Он сосчитал их внутри, затем осторожно протянул руку и дёрнул рычаг, отключающий информационные каналы, для верности выкрутив его из крепления. Женщина у его ног смотрела на него снизу вверх, мёртвые глаза были открыты в немом укоре.

— У нас мало времени. — Казалось, Натаир наконец-то готов был высказать своё нетерпение. — Мы должны предположить, что они подняли тревогу.

— Тем лучше. — Тамарис пнул голову женщины в сторону, треснув череп носком сабатона и отведя мёртвый взгляд к стене. — У меня разыгрался аппетит к смерти. Возможно, сегодня он будет удовлетворён.

Тамарис занял своё место во главе отряда, выйдя наружу до того, как остальные Перфектус вошли в комнату наблюдения, здание уже казалось невозможным образом тесным. Проходы за ним были построены не под стать космодесантнику, стены давили с обеих сторон, толстые трубы, тянувшиеся вдоль потолка над головой, застыли, как лезвия топоров, готовые упасть. Он отогнал этот образ из головы и сосредоточился на стоящем на кону призе. В последнее время он стал слишком привержен фантазиям, словно какое-то свойство этого мира просачивалось в его сознание, наполняя его мысли зловещими пророчествами о гибели.

— Я слышу голоса, — прошептал Натаир. — Слушай.

Тамарис напряг слух. Там не было слов, которые он мог бы разобрать, но где-то в глубине здания металл заскрежетал о металл, затем какая-то защёлка отпустила, и тяжёлая железная решётка упала с потолка позади них, блокируя проход. Как препятствие, она едва ли была помехой — мельтаган или любой из их цепных мечей расправились бы с ней за секунды — но затем вторая упала за ней, и третья.

— Варп и проклятие, — выдохнул он.

Улыбка на лице умирающей женщины-гвардейца была не тихим принятием её участи; это было предвидение того, что должно было случиться. Металлические ворота должны были не остановить их, а лишь замедлить. Что означало, что настоящая угроза была...

Свет достиг его первым — яркая жёлто-белая вспышка, предвещавшая звук и жар вместе, нахлынувшая на него обжигающим приливом, подобным дыханию Хелдрейка. Волна ударила его, словно кулак, несмотря на броню. Взрыв, который разорвал бы лёгкие любого обычного человека, лишь отбросил его на полшага назад, а затем исчез.

Венакхар вытер сажу с лица пригоршней своих одежд.

— Похоже, они подготовились к нашему прибытию.

Тамарис позволил себе роскошь улыбнуться.

— Если они предлагают нам такое гостеприимство, было бы невежливо заставлять наших хозяев ждать. — Прямо в туннеле впереди двигались фигуры, их тепловые сигналы ярко горели за хлипкими стенами, отделявшими проходы.

Он повысил голос.

— Мы попали в их ловушку, мои братья. Возможно, они принимают нас за вредителей или отребье, которых нужно загнать в ловушку и казнить для их же удобства. Разве мы крысы, братья?

Смех, прокатившийся по Перфектус, был достойной наградой за все его труды.

— Нет. — Он присоединил свой собственный смех к нарастающему хору, когда первый ряд врага повернул за угол и вошёл в проход, лазганы нацелены и готовы. — Мы — боги.

Он обнажил меч и ринулся в атаку. Восемь игл прокололи кожу между его шейными позвонками, заливая его цереброспинальную жидкость огнём, и любые сомнения сменились уверенностью. Источник благодарности открылся в нём, и он бросился в гущу битвы, ангел смерти с огненным клинком.

________________________________________

— Значит, они внутри?

— Да, мой повелитель.

— Покажи мне. Быстро.

Руки оператора сенсоров заплясали по рунам её информационного пульта, изображения мелькали на экране одно за другим. Беренгар прикусил язык, разочарование быстромыслящего полубога в мире, созданном для смертных, раздражало его терпение. Вот он тратит время в командном центре Цитадели, окружённый красными адептами Марса, когда должен был проливать кровь на поле боя.

— Кадианцы сдерживают их, мой повелитель. У нас есть немного времени...

— Я сам буду судить об этом. — Он свирепо посмотрел на оператора сенсоров, и она мгновенно замолчала. — Как близко они к главному водохранилищу?

— В трёх комнатах отсюда, мой повелитель. — Новые изображения мелькнули на экране: разбитая земля снаружи здания, осквернённая операционная комната, разворачивающаяся битва, видимая с высоты птичьего полёта, комната водохранилища с его огромным медным баком, где делались последние приготовления. — При их текущей скорости продвижения — более десяти солнечных минут, пока баку не будет угрожать опасность.

Кадианцы сражались хорошо, это он мог видеть, используя узкую сеть проходов и узких мест здания с полным преимуществом. Если что и было удивительно, так это то, как долго нападающие выбирали целью водоснабжение Цитадели, но, надо признать, III Легион никогда не славился быстротой мысли или изобретательностью своих боевых планов. Но теперь приманка была наконец-то проглочена, необходимые жертвы были принесены с тихим мужеством, и атака была в самом разгаре.

Десять солнечных минут.

— Покажи мне прямую трансляцию из прохода снова, — сказал Беренгар. — Передай изображения на визор моего шлема.

— Как прикажете, мой повелитель. — Передача заняла всего несколько мгновений, руны передачи мигали в углу индикации на шлеме, когда пакет данных прибыл и развернулся перед его глазами. Скрытые камеры сделали свою работу, хотя только когда еретики пробрались внутрь, он смог чётко идентифицировать кого-либо из них. Некоторые были незнакомы ему, неотличимы друг от друга, кроме как по их отвратительным порождённым варпом деформациям, но нескольких можно было легко принять за верных космодесантников, если бы не цвет и украшения их брони. Один такой воин привлёк его взгляд, выступая вперёд с поднятым пылающим силовым клинком, его голова поворачивалась, когда он отдавал приказы воинам под своим командованием. Его лицо было скрыто шлемом, но великолепный перьевой плюмаж и жестокие золотые черты, украшавшие его лицевую пластину, были безошибочны.

Резкий вдох ворвался в лёгкие Беренгара. Он видел этого воина раньше — не однажды, а сотню раз. Это был дуэлянт из его видения, Космодесантник-предатель, который вышел перед примархом Фулгримом, который встал на его пути и не дал ему достичь цели, которую предназначил Бог-Император. Гнев захватил его медленно, поднимаясь в нём, как кипящая вода, наполняя его мышцы жаром, сжимая его руку вокруг рукояти меча.

— Ты. — Он мог слышать ярость в собственном голосе, слово вылетело, как щелчок кнута.

— Мой повелитель?

— Заняться своими обязанностями. — Он уже двигался к двери и проходу за ней, мысленно прокладывая самый быстрый маршрут через туннели к месту назначения. Десять солнечных минут. Даже на предельной скорости бега он никогда не успеет. — Скажи кадианцам, чтобы держались. Их роль — выиграть столько времени, сколько смогут, удерживать врага здесь любой ценой. Ясно?

— Да. Да, мой повелитель.

Беренгар переключил свой вокс на частоту своего отряда и открыл канал.

— Братья. Ко мне. Поле боя ждёт.

11

Кадианцы сражались хорошо, но исход битвы никогда не вызывал сомнений. Их оказалось больше, чем ожидал Тамарис, они выплескивались из глубин гидро-завода по мере того, как Перфектус спускались по его уровням, лазганы стреляли, пока дула орудий не раскалились докрасна, штыки наготове — но они всё равно падали, расчленённые клинками и разорванные болтерными зарядами, продавая каждый дюйм проходов, словно это была священная земля. Он шёл вперёд, эликсиры Венакхара заливали его систему обеспокоенной ясностью, наблюдая, как они сражаются с именем своей мёртвой планеты на устах, их глаза горели рвением, которому он почти завидовал. Он отправлял их к их павшим родичам со слабым и лёгким чувством сострадания. Испытание жизни с их неудачей подошло к концу.

Вопль боли слева от него привлёк его внимание. Он повернул голову и увидел одного из Перфектус, Натаира, по блеску лазерного света на его уродливой голове, воющего от возмущения, когда отряд имперских солдат смыкался вокруг него, снова и снова нанося удары штыками. Их было всего пятеро — один отряд — но они сражались с удивительным мастерством и слаженностью, некоторые отвлекали и оттягивали внимание старого легионера, в то время как другие наносили удары сзади. Он уничтожил одного ударом силовых когтей, отправив женщину на землю, аккуратно рассечённую надвое в поясе, но другой вонзил штык в мягкий промежуток в броне за коленом, провернул его боком и вытащил с рывком чёрной крови.

Тамарис должен был помочь ему. Он знал это, даже когда его разум был залит адреналином и эндорфинами. Натаир был одним из его Перфектус, его побратимом по крови, клинковым родичем, собратом-паломником на пути к совершенству — но что-то удержало его руку. Будь он воистину совершенен, он не оказался бы в таком окружении. Поблагодарил бы его Натаир за вмешательство? Не увидел бы он в этом унижение, чем это, несомненно, и было?

"Хватит этого". Тамарис ринулся вперёд, опустив меч в рубящем ударе. Кадианец поднял окровавленный штык, чтобы заблокировать удар, но всё мастерство в мире никогда не компенсировало бы огромного неравенства в их силе. Тамарис без усилий отбил его в сторону, перевернул клинок в руке и пронзил солдата насквозь в тускло-зелёный кирас, как раз в тот момент, когда Натаир выпустил кишки другому от бедра до горла.

Двое осталось.

— Моя... благодарность, — прохрипел Натаир.

Тамарис отвернулся, когда очередной отряд кадианцев с грохотом выбежал из коридора прямо на них, но залп болтерных зарядов из оружия в его левой руке заставил их разбежаться в кровавых брызгах и клочьях конечностей. Два последних солдата отряда сразились с ними один на один.

— Кадия стоит! — Сержант поднял свой цепной меч, когда силовой клинок Тамариса опустился, встретив его хорошо поставленным парированием. Вращающиеся зубья цепной кромки ярко вспыхнули белым, когда они ударили по силовому полю, затем заискрили, сплавились и расплавились с пронзительным визгом шестерён. Кадианец бросил бесполезное оружие, поднял плазменный пистолет в левой руке и выстрелил.

— Кадия с... — только и успел произнести сержант, прежде чем силовой меч снёс его голову с плеч, но плазма уже жгла кожу Тамариса, проедая мягкие промежутки между пластинами его брони, наполняя воздух запахом озона и горящей плоти. Он издал невольный рёв и перешагнул через обезглавленный труп, уничтожив следующий ряд солдат градом болтерных зарядов.

Тамарис вытащил с пояса флакон со стимулятором и вдавил маленький стеклянный цилиндр в автоинжектор на своём запястье. Одно движение пальца активировало руну запуска, заливая его систему ноцио-блокаторами. Это было не яркое свечение снадобий Венакхара, но наркотики были желанны. Жгучая боль в его плече отступила до простого осознания боли, и его мысли снова прояснились. За это будет расплата — и за рану, и за стимуляторы — когда битва закончится, но это было делом будущего.

Сейчас было сейчас.

Проход был полон дыма, но звуки стрельбы и крики умирающих затихали, заглушаемые звуком его собственных бегущих шагов, когда он громыхал к огромным дверям в конце прохода. Он уничтожит водохранилище и его трубы, убьёт любого, кто встанет на его пути, и вернётся с триумфом к Фулгриму, а город превратится в созревший и низко свисающий плод, готовый быть сорванным с ветки.

Он выбил дверь с петель и ворвался внутрь. Сердце гидро-завода было огромным, большим купольным помещением, выложенным водопроводными трубами настолько большими, что даже он мог бы идти в них стоя, все они сходились к баку размером с жилой блок в центре. У него было мгновение, чтобы осмотреться, заметить фигуры в броне, выходящие из-за труб, смазанные стволы их хотшот-лазганов, блестящие в свете глазных линз их шлемов — а затем взрывчатка в проходе позади него детонировала. В ограниченном пространстве взрыв был оглушительным, ударная волна отбросила его, потерявшего равновесие, и с силой впечатала в стену, оставив в ней вмятину размером с космодесантника. Осколки грубой шрапнели — старые гвозди, стреляные гильзы, пережёванный мусор с заводского пола — просвистели в воздухе по направлению к нему, их края были раскалены докрасна, когда они застревали в его броне. Он повернулся, чтобы найти источник взрыва, и обнаружил проход позади себя полностью заполненным щебнем и пылью.

Радостный крик поднялся от имперских солдат.

— Этим путём ты не выберешься! — крикнула касркин, бравада в её голосе была тонкой маской над страхом под ним. Она выдернула чеку из гранаты, когда Тамарис зашагал к боевой линии, бросила её, и свежее облако дыма взметнулось вокруг них, достаточно густое, чтобы скрыть всё обозрение. Дисплей шлема Тамариса переключился с визуальных частот на жуткое зелёное свечение присутствия, силуэты носились вокруг врага и его собратьев. Их были десятки — все люди, ни одного космодесантника в их рядах — но количество было бы их силой. Он сосредоточился на баке с водой — пустом пространстве, лишь слабо очерченном в болезненно-зелёном цвете — и двинулся к нему, с обнажённым мечом, болт-пистолетом в руке, вес мельта-бомбы на его поясе был знакомым напоминанием о его долге.

— Умри, еретическая мразь! — Дисциплинированный залп огня хлестнул по воздуху в его направлении, вишнёво-красные лучи хотшот-лазганов пронзили дым, воздух и, наконец, его броню. Он заревел от возмущения, когда ряд точечных уколов боли распустился по его груди, и побежал вперёд, в самую бурю, нажимая на спуск болт-пистолета и обрушивая свой силовой меч вниз в жестокой дуге.

Касркин были дисциплинированы. Они умирали хорошо, стоя на своём, пока оружие вырезало их, каждую секунду их жизни, вырванную обратно из безжалостного рёва болт-пистолета и клинка.

— За Бога-Императора! — Последний из первого ряда пал, кровь смешалась с боевым кличем, сорвавшимся с её губ на последнем вздохе.

— Кадия стоит! — Второй ряд наступал. Тамарис снова опустил свой меч вниз в рубящем ударе, но ещё один залп огня вознаградил его за усилия, на этот раз нацеленный в его колени, покрывая гладкую эмаль его брони рябинами и царапинами. Боль вспыхнула в его левом наколеннике, когда заряд нашёл путь через дыру, оставленную его предшественником, и он издал вопль возмущения, сняв голову с плеч стрелявшего. Стимуляторы, заливавшие его нервную систему, начинали выветриваться, и неприятный звон в ушах снова начался, ощущение чего-то, скребущегося внутри его черепа. Он проверил запас своей брони, затем нахмурился. Пусто.

— Венакхар! — У него не было времени рискнуть взглянуть через плечо, не было передышки от этой ужасной смерти от тысячи порезов. Он был медведем, сражённым псами, львом, терзаемым муравьями, его терпение становилось всё тоньше с каждой секундой. — Примени свои искусства! Ты нужен мне!

Долгое мгновение не было ответа. Затем:

— Когда у меня будет возможность... — Слова были прерваны жужжанием пилы апотекария и характерным визгом режущей кости, за которым последовало разбрызгивание костного мозга. — Я обнаружил себя иначе занятым.

Тамарис бросил дикий взгляд вокруг себя, но толпа тел была теперь плотной, весь мир превратился в бурлящий водоворот дыма и света, лазерных лучей и болтерных зарядов, раздирающих плоть друга и врага одинаково. Сколько их там было? Неважно, сколько он убивал, всё больше их наступало на него, другие прыгали на воинов Перфектус и стаскивали их вниз. Он смотрел, как грубый нож опустился на незащищённое лицо — Рошанек, подумал он — и поднялся снова, источая густые полосы водянистой крови. Невозможно. Этого не могло происходить — этой глупой, расточительной смерти бессмертного воина.

Ярость захлестнула его. Он шагнул вперёд к ликующей массе, выстроившейся вокруг павшего космодесантника, схватил ближайшего за шею и с силой ударил своей головой в шлеме о голову соседа. Оба шлема разлетелись вдребезги вместе с черепами под ними. Он отбросил новоиспечённый труп в сторону, обратив своё внимание на следующего в очереди, выкрутил хотшот-лазган из её рук и вогнал приклад в открытое горло. Глаза солдата расширились — она закашлялась, один раз схватилась за шею, затем упала замертво. Остальных — троих? четырёх? — он прикончил за секунды, отбивая тела прочь, чтобы обнажить другой, больший труп среди них.

Его брат умер нелегко. Его левая рука была почти отрублена, броня обожжена дотла у локтя, а предплечье едва держалось, его болтер был отброшен в сторону, когда бесполезная конечность больше не могла его удерживать. Его цепной меч был в крови по самую рукоять, его броня была настолько густо покрыта запёкшейся кровью, что он больше походил на Пожирателя Миров, чем на одного из избранных сыновей Императора. Ни один дюйм его тела не был нетронут. Хотшот-лазерные выстрелы и рваные колотые раны пробили себе путь через каждую часть его брони, но его лицо было почти полностью уничтожено. Тамарис оторвал взгляд, чтобы сразить очередного атакующего врага залпом болтерных зарядов, прежде чем вернуть своё внимание к лицу мёртвого брата. Глаза исчезли, ничего, кроме полостей, выстланных кровавой кашицей, нос был разорван в клочья, даже зубы за его почти безгубым ртом были разбиты в слоновой кости в щепки. Солдаты, убившие его, не просто желали ему смерти. Они ненавидели его.

— Рошанек — тяжёлая потеря для нас. — Венакхар был рядом с ним, окровавленный нож жужжал в его руке, его броня была забрызгана кровью. — Иди. Отомсти за него. Оставь это мне.

Потребовалось мгновение, чтобы смысл его слов дошёл до него. Венакхар смотрел на него с ожиданием.

— Или ты хочешь, чтобы даже его наследие умерло? — спросил апотекарий.

Геносемя. Конечно. Тамарис кивнул и отвернулся. Было что-то шокирующе интимное в самой мысли о том, чтобы увидеть геносемя Рошанека, вырванное из его груди, — работа мясника Венакхара вдруг стала куда менее приемлемым зрелищем, чем его собственная. На другой стороне камеры двое его братьев сражались спина к спине, ведя устойчивое наступление сквозь толпу тел к огромному баку с водой.

Он поднял болт-пистолет и выпустил залп болтов прямо вверх, разорвав ряд труб и отправив кипящую воду дождём вниз в камеру, достаточно горячую, чтобы сенсоры его брони завопили в предупреждении. Касркин, должно быть, тоже почувствовали это, но они продолжали сражаться, даже когда их количество уменьшалось. Неужели они не понимали, что не могут выиграть эту битву — что их единственной надеждой было забрать с собой как можно больше Перфектус? Рошанек был схвачен в нескольких ярдах от бака и зарезан, как букашка.

То, что должно было быть грандиозным турниром, превратилось в грязную потасовку.

— Это битва, которую вы не можете выиграть! — прорычал Тамарис. — Почему вы сражаетесь, когда всё потеряно?

Из всех ответов, которые могли бы раздаться из шлемных динамиков касркин, хор смеха был последним, чего он ожидал.

— А ты знаешь, кто мы? — крикнул женский голос, а секундой позже граната подкатилась к его ногам и остановилась, прежде чем он успел её отбросить. — Кадия стоит, ты, ублюдок!

Граната взорвалась, отправив осколки раскалённого докрасна металла во всех направлениях. Тамарис шагнул вперёд, игнорируя новые украшения на своей броне, и разрубил кричащую женщину пополам.

— Кадия стоит! — Крик глупцов поднимался снова и снова. Они кричали его последними вздохами, вопили его, когда Перфектус сражали их без пощады и отправляли их окровавленными лицами в грязь. — Кадия...

Последнее эхо затихло, и Тамарис оценил обстановку в камере. Земля была залита кровью, и не только кадианской. Отрубленные конечности устилали землю, отрубленные головы лежали там, где упали, шлемы были наполнены кровью, и среди них были мёртвые космодесантники. Рошанек погиб не один: Севериан Прекрасный лежал лицом к небу, приколотый к земле своим собственным эвисцератором; рядом обезглавленная голова Брайта Арриана была чудесным образом нетронута взрывом, который превратил его торс в груду искореженного металла и мяса, распространившуюся наружу характерным узором детонации мельта-бомбы. Венакхар двигался между ними, как падальщик-ворон, его перчатки были в крови по локоть, его пояс был усеян свежими трофеями.

Нет, не трофеями. Его работа была не просто мясницкой. Он нёс с собой будущее их Легиона, без которого все их устремления были бы напрасны. Будут другие Лучезарные Сыны, которые последуют за теми, кого они потеряли, но его братья исчезли навсегда, весь их ум и мудрость растрачены на вечно катящейся волне времени.

— Ещё идут, — прошипел Натаир, выводя Тамариса из задумчивости, старший космодесантник постучал когтистым пальцем по рунной панели, встроенной в плоть его левого предплечья.

— Откуда?

Коготь указал на тёмный проход за баком.

— Какая разница? Проходы.

Странное спокойствие омыло Тамариса. Перед лицом такой резни казалось невозможным, что ещё остались солдаты, способные сражаться с ними, — что защитники города могли счесть даже одну треть своего драгоценного водоснабжения достойной такой астрономической цены — но вот оно, доказательство. Империум Человечества проливает свою собственную жизненную кровь, как воду, осознавая ценность обеих только тогда, когда они иссякают.

Натаир мягко прошипел.

— Космодесантники.

Был ли это страх, этот трепет, пронзивший грудь Тамариса? Нет, это было невозможно; несомненно, это было возбуждение или предвкушение битвы с достойным врагом. Даже так, состояние его Перфектус едва ли располагало к дальнейшему бою. Трое мертвы, его собственная броня разорвана и сочится пахучей гидравлической жидкостью, которая сдирала эмаль с нижележащего керамита тонкими струйками везде, где касалась, его плечо невыносимо саднило, когда ноцио-блокаторы боролись с раной.

— Сыны Дорна. — Натаир смаковал слова, растягивая их в долгое, шипящее шипение. — Время пришло.

— Мы не можем сражаться с ними, — в голосе Венакхара слышались резкие нотки. — Не так, не в месте, выбранном ими.

— Где же тогда? — спросил Тамарис.

— Когда мы будем готовы. Когда будем подготовлены.

— И как, по-твоему, мы покинем это место? — Он указал позади себя на проход, заблокированный первым, сокрушительным взрывом. — Не забывай, путь преграждён.

— Не для нас. — Венакхар так энергично покачал головой, что окровавленные нити геносемян вокруг его шеи зазвенели от силы движения. — Мы найдём выход.

— Возможно. Но наша цель неизменна. Мы достигли водохранилища, питающего Цитадель. — Он отстегнул мельта-бомбу от пояса, взвёл её и прижал магнитным замком к боку металлического бака, где она прикрепилась с гулким лязгом. Как бы в ответ, тяжёлые шаги разнеслись в глубине завода, становясь ближе с каждой секундой.

— Это безумие, — начал Венакхар. — Мы должны уйти, пока...

Тамарис вытянул руку в effortless sideway arc. Будь его клинок под напряжением, удар рассёк бы верхнюю часть торса Венакхара, отделив голову и плечи от груди, но без потрескивающего силового поля он лишь заставил его отшатнуться назад на полшага, его рот открылся от удивления.

— Когда я в последний раз проверял, это Тамарис-клинковый мастер командовал Перфектус, а не Венакхар-апотекарий. — Он обратил полную силу своего шлема на остальных своих собратьев. — Стоять на своём. Герметизировать шлемы. Мы добьёмся нашей цели сегодня, будут ли Чёрные Храмовники противостоять нам или нет.

За огромными железными дверями камеры шаги становились всё громче, двигаясь в идеальном единстве — точность, которую даже лучшие из Астра Милитарум не могли надеяться имитировать.

— Сыны Дорна! Вперёд!

Звук приказа послал дрожь по спине Тамариса. Ни одно человеческое горло не было способно на такую громкость и глубину. Космодесантники шли.

Достойный противник наконец-то.

Где-то в темноте поршень со стуком встал на место, и дверь с грохотом распахнулась. Курильницы пылали в темноте за ней, вырисовывая силуэты возвышающихся воинов в чёрной броне, драпированной тонкими льняными облачениями, безглазые линзы их бесстрастных шлемов горели багровым. Их предводитель поднял длинный чёрный меч, силовое поле вокруг него потрескивало золотом.

Чемпион Императора.

— Я пришёл, чтобы привести в исполнение суд Бога-Императора! — прорычала фигура.

Тамарис активировал свой собственный клинок.

— А кто такой твой Трупный Император, чтобы судить меня?

— Еретик! — Чёрный Храмовник надвигался на него, как нисходящая грозовая туча, огромный Чёрный Меч был отведён для удара. Тамарис прыгнул к нему с такой интенсивностью, что это было почти обожанием, словно они были любовниками, бросающимися в объятия друг друга, а не заклятыми врагами. Он направил свой меч в великолепный Империалис, вделанный в чёрную керамитовую нагрудную пластину, и кончик силового поля коснулся её на долю секунды, прежде чем большой меч с удивительной силой отбросил его клинок в сторону.

— Кто ты, мерзость? — потребовал лоялист.

— Тамарис, Изысканный Клинок. — За шлемом лицо Тамариса расплылось в улыбке. — Я бы хотел узнать твоё имя в ответ.

Чёрный Храмовник проигнорировал вопрос и нанёс снова, дикий удар, сбивший защиту Тамариса с такой силой, что он едва удержал рукоять в руке.

— Тебе нет места в этом мире. — Ещё один удар. На этот раз Тамарис отклонился назад, чтобы избежать, а не отразить его силу, пожалев о своём решении долю секунды спустя, когда сын Дорна сократил разделявшее их расстояние, пока они почти не оказались нос к носу. Тамарис никогда не считал себя низкорослым среди своих собратьев, но Чёрный Храмовник, казалось, был построен в совершенно другом масштабе, возвышаясь над ним на конечностях, которые были такими же длинными и грациозными, как и мощными, всё в такой совершенной пропорции, что это заставляло его чувствовать себя приземистым и неуклюжим. Чёрный Меч снова опустился, и на этот раз, когда он парировал удар, рука Чемпиона схватила его за горжет и подняла его в воздух на мгновение, так что они оказались лицом к лицу.

— Ты больше не будешь преследовать мои видения, мерзость.

Чёрная перчатка ударила, выпустив Тамариса из своей хватки и отправив его в полёт назад, чтобы он врезался в дебри труб и кабелей. Они разорвались при ударе, распыляя перегретую жидкость в воздухе в обжигающем облаке. Тамарис изо всех сил пытался подняться, его мышцы кричали от неповиновения, его броня внезапно стала сияющей тюрьмой, грузом на шее утопающего.

— А когда ты умрёшь, я отправлю твоего грязного господина обратно в варп, откуда он родом, и сломаю Третий Легион навсегда.

Чемпион Императора поднял свой болт-пистолет. Тамарис бросился в сторону за секунду до того, как выстрел снёс бы ему голову с плеч, заряд вместо этого пробил дыру достаточно широкую, чтобы можно было шагнуть, в трубах позади него.

— Ты достойный противник, сын Дорна, — выдавил Тамарис. Кровь пузырилась между его зубов, когда он сделал долгий, болезненный выдох. Уже плоть под его бронёй срасталась, но медленно, слишком медленно. Впервые ему пришло в голову, что он, возможно, наконец встретил воина, которого нельзя было обмануть, перехитрить или победить всем мастерством, которым располагал Тамарис. Паника поднялась в его глотке, физическое давление в горле, угрожающее задушить его.

"Нет! Не это! Не сегодня!"

Ужас заставил его подняться на ноги, клинок наготове. Он ринулся вперёд, сделал ложный выпад и снова ринулся, но Чёрный Храмовник был неостановим, огромный Чёрный Меч ударил Тамариса по левому плечу достаточно сильно, чтобы отправить его в шаткую сторону. Он чувствовал, как усталостные кислоты накапливаются в его мышцах, слабость наступает, несмотря на все усилия его трансуманистической физиологии.

Траектория Чёрного Меча была начертана на будущем. Он мог видеть дугу, которую он опишет в воздухе, удар, который отделит его голову от плеч. Его клинок поднялся в инстинктивной защите, но он знал даже, когда двигался, что он медленен, слаб, несовершенен...

"Нет".

Если он не мог добиться победы, он, по крайней мере, откажет в ней своему врагу. Чёрный Меч опустился, но прежде, чем он коснулся его брони, Тамарис взорвал мельта-бомбу на баке с водой.

12

Океан обрушился на Тамариса. Он врезался в него, как закованная в броню рука, сбив его с ног, швыряя о поверхности, которые могли быть полом, или стенами, или телами его собратьев-воинов. Тамарис прижал оружие к телу и сжался. Его словно подхватила гигантская рука и швырнула в варп. Не было никакого сопротивления, никакого контроля, никакой передышки от громовой бури, что бушевала вокруг с бесконечной яростью, удерживая его беспомощным в своей хватке. Он избежал битвы не на жизнь, а на смерть, только чтобы оказаться в столь же отчаянной битве иного рода.

Новая волна схватила его и с силой ударила головой о стену, треснув череп внутри шлема, а затем бурлящий поток сменился стремительным течением, несущим его по подземной реке.

Теперь появились огни, кружившиеся вокруг него, словно не он, а они переворачивались вверх дном в бурной воде. Всякое чувство пространства и расстояния покинуло его, огни исходили не снизу, а далеко над его головой, тонкие полосы серого открывались в треснувших свинцовых трубах. Что-то зацепило его ногу, и он посмотрел вниз сквозь пенящуюся воду, удушье сжало рукой его горло. Мысль о когте, клешне, щупальце промелькнула в его сознании, его мысли были сбиты с толку неумолимым течением, грозящим разорвать его пополам в поясе, и он нащупал вслепую, пока металл не зазвенел о его перчатки. Его сабатон застрял между двумя адамантиевыми пластинами, которые когда-то могли быть частью насосной системы, вырванными из своих креплений и сброшенными в проход тем же стремительным потоком, что и сам Тамарис. Он просунул пальцы в щель и потянул, и металл поддался, издав пронзительный визг, разнесшийся сквозь воду, но его лодыжка была зажата намертво.

Тень проплыла мимо него, замедляясь по мере того, как течение ослабевало. Он увидел бледное лицо женщины над бронежилетом, рваная рана на её горле, убившая её, была смыта начисто, так что она пульсировала, как жабры какой-то экзотической рыбы.

Он напряг шею и посмотрел вниз, в темноту, затем вздрогнул, когда что-то холодное коснулось кожи под его горжетом. Вода. Всего несколько капель, но они сулили гораздо более серьёзную проблему. Шейные уплотнения его брони выходили из строя, и через несколько минут вода заполнит его шлем. Больше от раздражения, чем от паники, он активировал силовой клинок, испарив воду вокруг себя и осветив затопленный проход болезненным фиолетовым светом. Он погрузил меч в металл, удерживавший его сабатон, встретив достаточное сопротивление, чтобы предположить, что он был сделан из адамантиевого сплава, и поводил шипящим лезвием взад-вперёд, чтобы хоть немного зацепиться за сжимающие пластины. Вода уже просачивалась внутрь его шлема, неудобная лужа росла под его челюстью, поднимаясь на дюйм за дюймом, чтобы плескаться о его подбородок и нижнюю губу. Он покачал головой, пытаясь избавиться от ощущения, как от надоедливого насекомого, но вода поднималась, покрывая его рот и подползая к ноздрям.

— Нет! — Слог вышел густым от жидкости и гнева, страх был настолько же иррациональным, насколько и непреодолимым. Чего ему было бояться воды? Он мог выжить без воздуха много часов — бесконечно долго, если бы вошёл в спячку — но в глубине его сердца оставался какой-то затяжной, атавистический инстинкт, память о его полузабытой смертной жизни, где утопление было бы чем-то большим, чем просто неудобством.

Металл поддался с протестующим визгом, вернув зажатую плоть течению. Он с благодарностью оттолкнулся, направляясь к сияющим огням далеко над головой, его рот был плотно сжат против настойчивого прилива, заполнявшего его шлем. Поверхность мерцала наверху, как какая-то странная и неизвестная планета. Ещё одна романтическая мысль. Неужели кислородное голодание действительно вызывает такие полёты фантазии? Неужели он создан лучше этого?

Он прорвал поверхность, удержал голову над водой достаточно долго, чтобы вода стекла через уплотнение шеи, и сделал вдох. Важнее был беглый взгляд на окружающее, прежде чем вода снова утащила его вниз. Стремительный поток вынес его по какой-то огромной выходной трубе, ведущей из комнаты с баком... куда? Внезапная дикая надежда вспыхнула в нём. Возможно ли, что разрыв бака вынес его глубже в Цитадель, под чёрную гранитную стену и силовые купола над ней? Нет. Такая надежда была напрасной. Вода города вымывала его наружу в очередной раз в неудаче, как отходы, которыми он себя показал.

Уровень воды падал, бурля вокруг него по мере того, как течение замедлялось, трупы мёртвых кадианцев дрейфовали по обе стороны в ленивом, обмякшем танце. Он позволил своему весу унести его на дно и начал долгую, медленную прогулку вброд по затопленным проходам, через разрушенный командный центр, перегородки, ограничивавшие его комнаты, были сорваны колоссальным давлением воды, обратно к поверхности над ним.

Чемпион Императора был в пределах его досягаемости.

Он был так близко.

Так близко.

________________________________________

"Финиксиец послал нас с посланием".

Колдун Мовэ с удивлением поднял взгляд от своей работы. Голоса были так близко, что могли шептать ему на ухо, звук был шокирующе интимен, но когда он повернулся, сжатая масса Триумвирата была на другой стороне его рабочей комнаты, капюшоны низко надвинуты на лица.

— Значит, ты теперь его посыльный. — Рот колдуна искривился в отвращении. Он не имел права ожидать присутствия Фулгрима, конечно, но воспоминание об их последней встрече преследовало его, задерживаясь близко, как увядающий аромат, вызывая в памяти прошлую близость и надежду, что она может повториться. Если Триумвират и почувствовал его смысл, они предпочли проигнорировать его, продолжая говорить безэмоциональным тройным унисоном.

— Нам поручено напомнить тебе, что ты был ответственным за очищение его Легиона, смерть Чемпиона Императора и завоевание Горнила. Нас попросили осведомиться о том, какой прогресс ты достиг и какие шаги намереваешься предпринять. Нам поручено сообщить тебе о его неудовольствии...

— Довольно. — Мовэ с силой ударил ладонью в перчатке по своему рабочему столу, ударом разбросав свитки, свечи и флаконы с ладаном с их мест. — Ты можешь сказать нашему повелителю, что я не прекращал свою работу с тех пор, как он ушёл. Моей волей и моим искусством я возложу эти призы к его ногам, если он только дарует мне немного своего терпения.

— Нам поручено сообщить, что он уже проявил к тебе огромную долю этого самого терпения.

— Неужели у вас нет своих собственных мыслей в этих головах? — Мовэ сократил разделявшее их расстояние и одним резким рывком откинул истлевшие чёрные капюшоны. Триумвират не сделал попытки остановить его. Шесть широких, тёмных глаз уставились в ответ, не мигая при внезапном свете. Когда-то они явно были людьми, но время и их искусства превратили их в постоянно меняющийся гештальт, черепа сливались и разделялись, как делящиеся клетки, рты скользили с одного лица на другое, пятна пятнистой кожи дрейфовали, как тектонические плиты, по плоти под ними.

— У нас много мыслей. — Влажнорогий рот произнёс слова, когда он сполз вниз по уродливому подбородку, чтобы исчезнуть под воротником мантии, в то время как другой открылся в центре выпуклого лба. — Но наши деяния и наша верность принадлежат Финиксийцу. Как и твоя когда-то, как нам дано понять.

— Ты ничего не понимаешь в том, что было между нами, — прорычал Мовэ. Он крепче сжал пригоршню мантий, скомкав их в кулаке, и оттолкнул уродливый гештальт назад. — Я был его советником, его наперсником, его любимым сыном, ценимым выше всех остальных. — Мовэ тряхнул тройственного колдуна. — Я провёл столетия у его стороны. Я мог бы провести там вечность. А затем его любовь ко мне угасла. — Он вперил жёсткий взгляд в скользящую пару глаз. — Почему такая вещь могла случиться, узурпатор? — Он снова тряхнул уродливую фигуру. — И теперь ты занимаешь почётное место, которое когда-то было моим. Мне следовало бы убить тебя на месте.

— Другие пытались. — В голосе не было вызова, только мрачная покорность судьбе. — Все потерпели неудачу. — Две непарных руки выползли из-под мантий и натянули капюшоны обратно на уродливую голову. — Я пришёл не для того, чтобы обидеть тебя, колдун, а чтобы помочь тебе. Уже наш повелитель планирует великий праздник. Он создал подобие величественного дворца удовольствий на этом мире, в горах, куда не достигает тень Цитадели. — Одна почти скелетная рука, одетая в кожу цвета старой кожи, выступила из мантий и развернулась, посылая изображение пергаментного свитка, запечатанного фиолетовым воском, парить в воздухе над ней. — Он намерен призвать своих чемпионов к себе, чтобы они отчитались за свои деяния завоевания. Или за их отсутствие.

Мовэ свирепо посмотрел на него.

— Какой мне прок от этой информации?

— Твой вызов последует. — Триумвират издал мягкий вздох. — Я предлагаю тебе эту информацию, чтобы ты использовал её или нет, как решишь. Горы высоки, путь опасен.

Изображение, парящее в воздухе, изменилось. Теперь это был дворец из сияющего мрамора, поднимающийся с вершины утёса шпилями и башенками, которые, казалось, тянулись, чтобы схватить само небо. Крошечные фигурки пробирались по узким тропам, карабкаясь по скалам и пикам в попытке достичь огромных бронзовых ворот, которые обозначали последний подход к дверям дворца.

— Как только начнётся празднование лорда Фулгрима, — сказал Триумвират, — элемент внезапности, несомненно, будет утерян.

— Он велит мне нападать на моих соперников? Пока они путешествуют, чтобы присутствовать на его празднестве?

— Наш повелитель ничего не приказывает. — Закутанная фигура мягко исчезала из виду, тени в углу камеры сгущались вокруг тёмных одежд, пока их нельзя было больше отличить. — Это предзнание — мой подарок тебе. Если ты решишь им воспользоваться, конечно. — Смешанный голос Триумвирата был теперь не более чем далёким шёпотом. — Ступай с осторожностью, колдун.

— Подожди... — начал Мовэ.

Но шатающийся гештальт исчез.

________________________________________

Талит Секундер стояла снаружи жилого блока и смотрела на ряды и колонны окон, каждое из которых отмечало один из десятков отдельных жилых единиц внутри. Месяц назад здание было бы буквально ульем активности, люмены светились за кристалфлексом, рабочие врывались и вырывались из узкого входного прохода по пути к заводам и бесчисленным другим производствам, которые их поддерживали. Весь район теперь был тихим и тёмным. По приблизительной оценке, население там по крайней мере удвоилось, рабочие и их семьи спали по десять человек в комнате, отчаянно нуждаясь в той защите, которую могла предоставить близость к дворцу губернатора. Болезнь уже была проблемой, присоединившись к голоду и жажде как врагам, которые убьют их до того, как осаждающая армия когда-либо попадёт внутрь.

"Лучше покончить с этим".

Она отдала приказ без энтузиазма. Это был не первый жилой блок за смену, и она уже начинала отчаиваться. В зданиях, которые она обыскала до сих пор, не было никаких признаков еретической деятельности, только перепуганные лица и плачущие дети, когда ополченцы обыскивали их дома без особой заботы. Приказы поступили от полковника Висслер, каменнолицей стервы, командовавшей кадианцами, которых привели с собой Чёрные Храмовники, но у Секундер не было иллюзий об их происхождении. Чемпион Императора редко появлялся за пределами внутреннего святилища, но было достаточно ясно, что потеря юго-западного водохранилища и трёх его собратьев от рук захватчиков ещё больше ожесточила его сердце против людей, которых он должен был защищать. Приказы Висслер были однозначны: раскрыть любую ересь, лежащую в нижнем городе, и отправить виновных на костёр как чудовищное предупреждение всем, кто мог подумывать о том, чтобы связать свою судьбу с врагом.

Что бы они ни нашли сегодня и в чём бы ни были виновны, они будут далеко не первыми, кто сгорит.

— Вы двое, к дверям. — Она кивнула двум младшим ополченцам — рекрутам настолько зелёным, что она даже не удосужилась запомнить их имена. С началом осады хлынул поток новичков, восторженные юнцы, отчаянно желавшие внести свой вклад в защиту Цитадели. Без сомнения, они воображали себя на стенах парапета, плечом к плечу с сыновьями Дорна, а не раздающими сокращающиеся пайки и бросающими своих сограждан в пламя. — Остальные, за мной. Обычный обыск. Будем брать комнаты по одной.

— Слушаюсь, капитан. — Оура делала всё, что могла, да благословит её Терра, вся такая сверкающая и жизнерадостная.

— Медленно и осторожно, хорошо? — сказала им Секундер.

Остальные послушно кивнули. Это была тщетная надежда, но по крайней мере они старались. Сохранять это место казалось бессмысленным. Когда враг наконец прорвёт стены, оно будет взорвано в щебень, а затем сожжено дотла, и если сыновьям Дорна каким-то чудом удастся отбросить их, нижний город, скорее всего, постигнет та же участь. Едва ли большим грехом было начать процесс его уничтожения немного раньше.

Первая дверь была открыта, и жилище за ней было пустым. В воздухе стоял пыльный запах, который говорил о том, что здесь никого не было несколько дней, и за десять минут, которые у них ушли на то, чтобы перевернуть вверх дном скромное двухкомнатное жилище, не было никаких признаков ереси. Второе было столь же тихим на первый взгляд, пока груда одеял на спальной платформе не зашевелилась.

— Ты. Поднимайся. — В голосе Мурата не было нежности, и ещё меньше её было в его хватке, когда он схватил одеяло и отбросил его в сторону. Мальчик, которому едва ли могло быть шесть или семь, сел и моргнул, его чёрные волосы были всклокочены над помятым ото сна лицом.

— На ноги, — сказал ему Мурат.

Мальчик встал, прижавшись спиной к стене, пока два самых младших члена отряда снимали постель и переворачивали грязный матрас набок.

— Посмотри-ка, что у нас здесь. — Восторг в голосе рекрута превратил кровь Секундер в лёд. Она проследила за его взглядом до щели под матрасом, где на планках лежала грубая кукла, сшитая из красной и коричневой ткани. — Похоже на ересь.

— Это иконка, — сказал мальчик, его золотистая кожа на щеках стала алой. — Папа заказал её у проповедника. Чтобы защищать нас.

Секундер склонила голову набок и внимательно посмотрела на мальчика. Маленькая фигурка была жалкой вещью, рваная синткожаная лента пришита к мягкому телу в подобии воинского сюрко, пряди чёрной пряжи торчат вокруг безликого лица.

— Это святая Селестина, — гордо сказал мальчик.

— Если это святая Селестина, то где её крылья? — спросила Оура.

Секундер присела на корточки так, чтобы её глаза были на уровне глаз мальчика.

— Где твой отец?

Мальчик скрестил руки на груди, яркая вера, сиявшая в его глазах, мгновенно угасла.

— Папа ушёл.

— Ушёл куда?

— За едой.

— Как долго его нет?

Мальчик не ответил.

Она повернула голову к открытому дверному проёму в дальнем углу комнаты.

— Мурат, проверь заднюю комнату.

Мышцы мальчика напряглись, как у загнанного зверя, и быстрым, стремительным движением он бросился наперерез Мурату, тонкие конечности растопырились звездой поперёк дверного проёма.

— Вам нельзя туда заходить! Мне не велено никого пускать!

Мурат оттолкнул его в сторону и уже собирался войти в комнату, но Секундер остановила его останавливающей рукой.

— Подожди — пусть мальчик говорит. Что там? — спросила она. Её желудок скрутило от внезапной тошноты, в мысленном взоре возникли образы того, что могло быть внутри. Труп отца мальчика, разлагающийся или, что ещё хуже, наполовину съеденный. Начертанные на стенах еретические знаки, отчаянные молитвы ложным богам об избавлении от жажды и голода, осквернённые изображения Бога-Императора и его святых...

Мальчик использовал её колебание в своих интересах, проскользнув между ног Мурата и проползя через дверной проём. Он добрался до стола, придвинутого к дальней стене задней комнаты, и схватил лежавший на нём свёрток тряпок, прижимая его к груди.

Мурат бросился за ним и вырвал свёрток из его рук. Он кашлянул, шевельнулся в его хватке и издал тонкий, высокий вопль. Мальчик тоже начал плакать, громкими всхлипываниями, сотрясавшими его узкую фигуру.

— Отдай её! Верни её!

— Терра-на-Терре. — Мурат протянул руку и с удивительной нежностью откинул одеяло от лица внутри. — Двое из них. Что нам с ними делать?

Секундер подняла грубую куклу и повертела её в руках. На узком выступе рядом стояла радиационная печь, неглубокий фонтанчик с краном и холодильный шкаф с открытой дверцей. Всё пустое.

— Как тебя зовут, мальчик? — спросила она.

— Я сказал, отдай её!

Секундер подошла к нему, схватила за запястье и резко дернула на себя, так что он оказался прямо перед ней.

— Мне нужно, чтобы ты ответил мне. Как долго вы двое были здесь одни?

— Папа... он... он просто... — Мысли мальчика были написаны на его грязном лице. Какой у него был выбор? Сказать им правду и рискнуть их гневом или продолжать лгать и гарантировать его?

— Это неважно. — Секундер потёрла глаза. — Очевидно, что они были одни несколько дней. Мы забираем их в госпитальеры за внутренними стенами.

Оура закатила глаза.

— Ещё рты, чтобы кормить. Я уверена, что они будут в восторге.

— А чего ты хочешь от меня? — Секундер попыталась сдержать гневные слова и не смогла. — Хочешь, чтобы я оставила их здесь, позволила им умереть с голоду? Ещё два трупа для куч трупов, да?

— Я не это имела в виду, капитан. — Оура опустила взгляд себе под ноги.

Секундер свирепо посмотрела на молодую женщину, но поддержание гнева требовало энергии, которой у неё не было.

— Забудь.

Когда Секундер начала уходить, рука мальчика метнулась к ней, и на мгновение она задалась вопросом, не пытается ли он совершить какую-то последнюю, тщетную месть, но он всего лишь пытался достать тряпичную куклу.

— Ох, возьми эту проклятую штуку. — Она сунула её ему в руку и отвернулась. — Если будешь достаточно усердно молиться, возможно, святая Селестина явится и спасёт нас всех.

13

Тамарис уставился на приглашение, его рука замерла на волосок от того, чтобы взять его. Оно было несообразно красивым — свиток медового цвета из веллума, запечатанный императорским пурпурным воском, усыпанный крошечными фрагментами золотой фольги, перевязанный полоской тонкой шёлковой ленты. На фоне свинцово-серого неба Горнила оно было драгоценным камнем, вправленным в свинец.

— Нам поручено вручить это тебе, — сказал сгорбленный колдун Фулгрима, протягивая свиток парой непарных рук, капюшоны низко надвинуты на их лица. Не нужно было спрашивать, откуда взялся свиток. Печать была достаточно узнаваема, не говоря уже о богатом, пьянящем, опьяняющем аромате, поднимающемся от изысканного кожаного документа, почти способном заглушить запах крови, грязи и гниющего мяса.

Битва была дорогостоящей. Брайт Арриан и Рошанек были мертвы, сражённые недостойными. Севериан был потерян для них полностью, его тело унесено мчащейся водой. Броня Натаира была настолько сильно повреждена, что он был вынужден снять наплечники и наручи, чешуя, покрывавшая кожу его верхних рук, блестела сквозь дыры в его комбинезоне. Брату Сантовалю повезло меньше. Натаир нашёл тяжело дышащий труп тяжелого стрелка плавающим лицом вниз в воде по пояс, его обезглавленная голова была вмята, как разбитое яйцо, обнажая пульсирующую серо-розовую материю под ней. Он вытащил его на более сухую землю — утрамбованный чёрный пепел, который, казалось, покрывал каждый дюйм поверхности Горнила — и оставил его там, его полные крови глаза тупо смотрели в темнеющие небеса. Теперь Венакхар занялся им, цепной нож выл, когда апотекарий вырезал сквозь его броню в мягкую плоть под ней.

— Примешь ли ты это приглашение, повелитель клинков?

Внимание Тамариса вернулось к настоящему и надушенному подношению в руках колдунов. Он протянул руку и сломал печать, и документ развернулся с мягким шуршанием. Веллум был неправильной формы, всё ещё сохранявшей очертания зверя, с которого была содрана кожа. Гладкая, лишённая волос поверхность была украшена изящной каллиграфией, не нарисованной, а татуированной, слабое сумеречное свечение вокруг каждой буквы указывало на то, что она была нанесена, когда носитель был ещё жив.

Фулгрим послал ему послание на свежей татуированной и содранной человеческой коже.

"Ты призван в моё присутствие. Расплата давно назрела. Явись, или навлеки на себя моё неудовольствие".

Подписи не было — просто цветущая заглавная "Ф", занимавшая большую часть нижней половины документа, с аккуратно напечатанным набором планетарных координат другим почерком ниже. Цепной клинок в руке Венакхара издал особенно энергичный визг, за которым последовало влажное чавканье, когда он погрузил свою перчатку глубоко в грудную клетку павшего космодесантника.

Тамарис взревел.

— Венакхар! Замри!

Апотекарий поднял глаза. Тонкая струйка крови покрывала его правую щеку, и он слизнул её языком.

— Времени мало. Ты позволишь мне оказать ему последнюю услугу достоинства, или я оставлю всё, что от него осталось, гнить?

— Достоинства? Достоинства — быть выпотрошенным здесь, как жаркое в пиршественной зале...

Слова принесли с собой яркое чувственное воспоминание — дымящееся блюдо с жарким в какой-то густой подливе, поставленное на стол перед ним — и его рот наполнился горячей слюной. Его желудок скрутило от незнакомого ощущения, которое могло быть даже голодом. Как давно он ел? Или, если на то пошло, как давно он снимал шлем?

— Немного невеликодушно, брат. — Венакхар пожал плечами, но не сделал попытки убрать свой клинок. — Оставь его падальщикам, если предпочитаешь. Но будет стыдно потерять его прогеноидную железу. Не могу представить, что это понравилось бы нашему повелителю.

Длинный, дребезжащий вздох вырвался между приоткрытых губ Сантоваля, и тонкая струйка розовой крови потекла из-под размозжённой кашицы его мозга.

— Он всё ещё жив? — спросил Тамарис.

— Номинально.

— Покончи с этим. — Тамарис ненавидел слабость в своём голосе, ненавидел то, как приказ прозвучал как мольба.

— Конечно. — Венакхар улыбнулся, вонзил цепной нож сквозь разбитый череп в мозг Сантоваля и активировал лезвие. Серая масса разбрызгалась, забрызгав поножи и сабатоны Тамариса, и он отступил назад, подавляя приступ тошноты. Его шокировала не смерть — он повидал достаточно за свои долгие годы — а беззаботное безразличие, с которым его заместитель покончил с существованием их брата.

— Отдыхай с миром, друг мой. Да вознаградят боги твою службу.

Венакхар хмыкнул, но ничего не сказал. Внимание золотоволосого апотекария и его вес уже были на его цепном ноже, вырезающем свежее отверстие в нагруднике.

— Мой повелитель. — Триумвират всё ещё стоял в терпеливом молчании. — Что касается приглашения?

Тамарис уставился на петли подписи. Он поднёс веллум к лицевой пластине своего шлема и сделал долгий, глубокий вдох, смакуя аромат. От него пахло фиалками и гнилью.

— Скажи моему повелителю, что я слышу и повинуюсь.

— Это будет сделано. — Все три головы склонились под их бесформенными капюшонами. — Нам поручено сообщить тебе, что тебя ждут завтра в полдень.

— В полдень? — Натаир умудрился прошипеть слово даже без шипящих. — Я полагаю, мы должны немедленно покинуть свой пост и начать путешествие. Эти координаты находятся во многих милях отсюда.

— На этот вопрос я не могу комментировать. — Три капюшона склонились вперёд, и Тамарис почувствовал, как что-то шевелится под рваной тканью, словно плоть каким-то образом перетекала из одной формы в другую. Мягкий вздох, который мог быть вздохом боли, просочился из-под центрального капюшона, и когда колдуны заговорили снова, гармоники их голосов были едва заметно иными по тону и высоте. — Я полагаю, что некоторые из Третьего уже отправились в путь.

— Конечно, отправились. — Натаир покачал своей тяжелобровой головой. — Без сомнения, Мовэ уже шагнул сквозь варп, чтобы пресмыкаться у ног нашего повелителя.

Тамарис поднял руку, призывая к тишине.

— Скажите лорду Фулгриму, что мы удостоены чести принять приглашение. Перфектус явятся с почтением к подножию его трона, когда солнца будут в зените.

— Мы передадим. — Очередной пульсирующий поклон. — Будьте осторожны в пути, Тамарис Клинков. Боги жаждут крови и страданий, и твои удовлетворят их так же хорошо, как и кровь врага.

Свет от силовых куполов, казалось, померк, и в мгновение тени закутанные фигуры исчезли.

— Угроза? — тихо спросил Венакхар. — Или предупреждение?

— Неважно. — Тамарис сфокусировал свои глазные линзы на далёкой вершине, едва различимой на фоне ночного неба. — Наш повелитель призывает нас. Наш долг ясен.

Это было не просто приглашение. Фулгрим призывал его, чтобы потребовать отчёта за его неудачу, но он не будет уклоняться от грядущей расплаты.

14

Демонический Рино с трудом продвигался по разбитой земле, его гусеницы цеплялись за любой обломок, слишком крупный, чтобы его масса могла раздавить, скрежет двигателей подчёркивался нескончаемым хрустом мусора, скребущего по его днищу. Не раз визг эмалированного металла о пласкрит сопровождался толчками, замедляющими движение, за которыми следовало поспешное отступление от очередной щели, слишком узкой для того, чтобы шипастое шасси машины могло через неё пройти.

Тамарис сидел в тишине, его мысли метались, его уцелевшие Перфектус по обе стороны от него пребывали в разной степени неудовольствия и беспокойства, соответствовавших его собственному. Он сделал так, как ему приказали. Он исполнил свой долг не только буквально, но и в духе доблестного рыцаря, защищающего своего сюзерена — того самого сюзерена, который даже теперь призвал его в своё присутствие. Не должно быть ничего страшного в предстоящей встрече, никакого заслуженного неудовольствия, которое должно было бы прозвучать на устах Финиксийца. Его единственной неудачей было то, что враг был в его досягаемости, и он не смог нанести смертельный удар. Он снова и снова прокручивал в уме моменты их встречи, ища точку провала, колебание, рождённое инстинктом самосохранения, которое задержало его удар за роковой момент, и не находил их. Гниль, казалось, была погребена глубоко.

— Тамарис.

Голос, произносящий его имя, доносился издалека, откуда-то из-за пределов его сознания, подобно сну. Погружаться в свои мысли в последние дни стало слишком обычным делом, и это была привычка, которую он не мог себе позволить.

— Тамарис?

Его броня отреагировала без необходимости мысли, отправив иглу в затылок и доставив тщательно отмеренную дозу стимулятора в жидкости, омывающие его мозг — лишь ничтожную долю того, что наполнило бы его ясностью и энергией на поле боя, но достаточно, чтобы часть тумана вокруг его мыслей рассеялась. Он повернулся, чтобы посмотреть на Натаира, и обнаружил, что старый воин свирепо смотрит на него, в его глазах со щелевидными зрачками читалось нетерпение.

— Ты хочешь, чтобы мы ждали здесь всю ночь? — спросил Натаир.

Тамарис моргнул, стряхнул последние остатки тумана с мыслей и оценил обстановку. Машина наконец остановилась с толчком, её бесконечное раскачивание прекратилось, а рёв двигателей затих до приглушённого рычания.

— Конечно, нет. — Он ударил бронированным кулаком по корпусу Рино. — Вперёд!

— Ты спал, брат? — Венакхар приподнял бровь. — Этот приказ уже пробовали отдавать.

— Мой повелитель! — Вокс-передача из передней части Рино донеслась до них сквозь потрескивание древних динамиков, голос водителя был хриплым. — Машина не поедет дальше. Уклон слишком крутой. Шасси уже повреждено. Дальше — риск катастрофы.

— Неприемлемо. — Тамарис встал и направился вперёд, распахнул соединительную дверь и просунул голову в тесное водительское отделение. Воздух был спертым от запаха меди и гнили, поднимавшегося от густой тёмной жидкости, сочившейся из водительского трона и размазывавшейся по полу. Широкий смотровой экран спереди показывал крутую узкую тропу, усеянную камнями и щебнем, окрашенную в неприятно органический розовый цвет первыми лучами рассвета. Ему казалось, что стены движутся, поднимаясь и опускаясь в ответ на какой-то невидимый сигнал. Возможно, дышали.

Водитель был закован в кандалы к трону за запястье и лодыжку, как того требовала традиция, останки его предшественника гнили на откидном сиденье слева от него. Тамарис протянул закованную в перчатку руку и развернул трон к себе лицом.

— Если она не поедет, заставь её ехать.

— Не могу. — Рука водителя дёрнулась на залитых кровью подлокотниках. Его пальцы были все ампутированы, стёсаны до культей, а его глаза тоже были выедены. Щупальца, заканчивающиеся крошечными ртами, тянулись от подголовника трона, обвивая переднюю часть его лица и нежно исследуя оставленные полости. Одно ползло вниз, покусывая кожу его щёк с исследовательским видом. Скоро они примутся за его нос, а затем, когда и он будет сгрызен до кости, их внимание обратится к губам.

— Я делал подношения, — прохрипел водитель. — Утолял его голод. Но его нельзя принудить.

Кровь, лужицей собиравшаяся под троном, вытекала из кровоточащих культей его бёдер в броне. Рино был голоден — они всегда были голодны — но обычно вкуса плоти было достаточно, чтобы заманить его даже в самые негостеприимные места. Сегодня, казалось, у духа были другие планы.

Тамарис поморщился.

— Я недоволен. — Мягкий вздох донёсся спереди, но он не мог сказать, исходил ли он от водителя или от самого Рино. — Перфектус! Наша машина не может ехать дальше. Остаток пути мы проделаем пешком! А ты... — он повернулся обратно к водителю, чьё серое лицо было на троне, в то время как щупальца с мучительной точностью откусывали крошечные кусочки его кожи. — Проследи, чтобы ты был здесь, когда мы вернёмся.

— Да, мой повелитель, — ответил водитель.

Машина будет здесь, у Тамариса не было в этом сомнений. Но сможет ли кто-нибудь ей управлять к тому времени — это был совсем другой вопрос.

________________________________________

— Это не обрадует его, — сказала полковник Висслер.

Даже Большой зал в губернаторском дворце был теперь тёмным, некогда могучие люмен-решетки были заменены жаровнями, установленными вдоль стен с интервалом, оставлявшими толстые чёрные полосы на каменной кладке. Их было мало, столько же подставок было пусто, сколько и полно, последний дюйм тяжёлых восковых свечей догорал до огарка без замены. Не то, что тепло и свет нормировались, заставляло дрожь пробегать по спине Секундер, а то, что это теперь происходило и здесь, а не только в нижнем городе. Должно быть, дела обстояли действительно ужасно.

Секундер сложила руки и изо всех сил старалась ответить на фиолетовоглазый взгляд Висслер. Кадианка была примерно того же возраста, что и она сама, жилистая, с кожей, загоревшей до цвета старой кожи. Шрам тянулся по левой стороне её лица от бритой макушки до уголка рта, приподнимая её губы в постоянной гримасе.

— Ну? У тебя нет для меня ответа?

Секундер посмотрела на свои начищенные до блеска ботинки, затем обратно на лицо полковника.

— Разве теперь наша единственная забота — угождать Чемпиону Императора?

Висслер приподняла бровь.

— Я бы не говорила с такой лёгкостью о недовольстве Чёрных Храмовников, капитан. Тем не менее, если ты не хочешь говорить со мной, ты можешь лично изложить свои оправдания за отсутствие прогресса лорду Беренгару, если предпочитаешь.

— Нет. — Дрожь прошла по ней при одной только мысли о том, чтобы стоять перед великим чёрным военачальником в броне. Она сглотнула. — Примите мои извинения. Я оговорилась.

— Как я и думала. — Внимание Висслер уже наполовину было сосредоточено на её планшете, аннотируя каждую строку текста на нём нажатием или взмахом её стилуса. — Тогда, если ты предпочитаешь отвечать передо мной, какое объяснение ты можешь дать своей неудаче?

— Это не неудача — не найти то, чего не существует.

Висслер подняла глаза, её глаза были широко раскрыты от лёгкого удивления.

— Ты утверждаешь, что в Цитадели совсем нет культистов? Ты готова поставить на этом свою жизнь и жизнь бесчисленного множества других?

— Мы благочестивый народ. Слуги Бога-Императора...

— Прекрати. — Висслер положила обе руки на стол и поднялась на ноги. — Это твои "благочестивые люди" пригласили врага в этот мир. Любой мог бы подумать, что ты заинтересована в том, чтобы уберечь своих родичей от костра. — Она с сожалением покачала головой. — Мне следовало самой заняться этим вопросом. Лучше пусть сгорят лучшие миры, чем один еретик останется на свободе.

— Легко говорить, когда это не твой мир горит. — Слова вырвались прежде, чем Секундер успела остановиться, её рот захлопнулся на мгновение слишком поздно. Лицо Висслер потемнело, как грозовая туча.

— Лучшие миры, чем Горнило, уже сгорели. — Голос кадианки был очень тихим. — И никому не будет дела, если этот мир присоединится к ним, мне меньше всех. Если ты хочешь его спасти, тебе лучше посвятить свою энергию выкорчёвыванию порчи в его сердце, прежде чем я возьму на себя смелость сделать это сама. Ясно?

Секундер сглотнула, пересохшим ртом.

— Так точно, полковник.

— Очень хорошо. — Глаза Висслер снова были на её планшете. — Возможно, тебе будет интересно узнать, что до меня дошли слухи, будто источник порчи находится внутри самого планетарного ополчения. Неподтверждённые сплетни, конечно. Но будь я на твоём месте — и я благодарю Бога-Императора, что я не на твоём месте — я бы позаботилась опровергнуть эти слухи неопровержимыми доказательствами, чтобы Чемпион Императора не заинтересовался этим вопросом лично.

________________________________________

Ночь была на грани наступления, когда Перфектус начали подъём, воздух терял всё тепло дня и превращал небо в сверкающий тысячами цветов звёздный пейзаж. Как только они вышли из Рино, причина недовольства машины стала очевидна — тропа была настолько крутой, что даже её прочным гусеницам было трудно зацепиться, путь был слишком узким, чтобы вместить даже половину её ширины. Временами скалы нависали так близко с обеих сторон, что Тамарису приходилось поворачиваться боком, чтобы пройти. Это было путешествие, которое можно было совершить только пешком. Несомненно, Фулгрим знал об этом, когда выбрал это место для своей встречи.

Несмотря на изнурительную работу по подъёму, трудно было не дивиться красоте горы, трудно было не потеряться полностью в изысканном алмазном мерцании камня там, где он сверкал в предрассветном свете. Стены Цитадели были мёртвым камнем, но тот же самый чёрный гранит был живым в сиянии Цикатрикс над головой, её пурпурно-зелёное полярное сияние пульсировало по небу, как далёкая туманность, тёмное зеркало мыльного пузыря силовых куполов, покрывавших город. На равнинах внизу сияющие костры и мерцающие люмен-огни отмечали присутствие тех из Третьего, кому было отказано в приглашении, и их последователей, протянувшихся вокруг Цитадели, как удавка из света.

Лорд Фулгрим был мудр, выбрав такое возвышенное место для своей встречи. Отсюда их взгляд на планету не мог не измениться. Возвышение вынуждало их смотреть вдаль.

Венакхар молчал на протяжении всего подъёма. Никто из них не тяжело дышал — их сверхчеловеческая физиология была слишком сложна для такого простого понятия, как физическое напряжение, чтобы оно их утомило — но апотекарий был непривычно отстранён, всё его внимание было сосредоточено на сумке, свисающей с его правого плеча, и её драгоценном содержимом. Тамарис никогда раньше не знал, чтобы смерть беспокоила его брата по оружию, но прогеноидные железы в сумке, казалось, давили на него больше, чем предполагала их физическая субстанция.

— Стоп, — передал по воксу Натаир с передней части группы.

— Что ты видишь, брат?

— Я ничего не вижу. — Голос Натаира был презрителен. — Но это не значит, что там ничего нет.

Тамарис обнажил меч. Натаир мог быть надоедливым и тупым, но он сражался с этим шипящим космодесантником слишком долго, чтобы сомневаться в его интуиции. Местность была менее чем идеальна для боя; широкая тропа, где они оставили Рино, быстро превратилась в серию грубо вырезанных гранитных ступеней, вьющихся вглубь и наружу скалистых утёсов по мере того, как они продолжали неумолимый подъём.

— Что же ты слышишь? — Неужели сыны Дорна устроят им засаду на пути? Тогда, возможно, партизаны — местные глупцы, слишком заблудшие, чтобы разорвать имперские оковы, сковывавшие их, лежащие на животах в кустистых зарослях, прячущиеся за валунами, поджидающие за очередным ложным пиком.

— Ни человека, ни космодесантника.

— Кого же? И где?

Натаир замолк, его губы всё ещё были приоткрыты, язык высунут, когда он пробовал воздух на вкус.

— Не здесь. Но близко.

Тихий стук донёсся с земли впереди, похожий на стук игральных костей по игровому столу. Раздалось мягкое шипение, простое, как вдох, затем свет ярко вспыхнул болезненно-розовым на мгновение, ослепляя глаза. Богатый, цветочный аромат наполнил воздух, чистый и резкий, как озон, тяжёлый от аромата увядающих цветов — ведьмовские духи, наполнившие чувства и заставившие мозг Тамариса плыть в черепе. Что-то со слишком многими ногами и слишком многими сочленениями просеменило по краю его зрения, карабкаясь, как паук, по разбитой земле, и брат Ригель открыл огонь из своего фламмера, отправив струю ярко-фиолетового огня в темноту. То, что было там, в темноте, издало высокий, трепещущий крик, пламя омыло форму, которая была гибридом человека, ящерицы и гигантского насекомого, сплавленных вместе какой-то адской силой в единое целое, одновременно и более великое, и более ужасное, чем его части.

— Твари! — крикнул Ригель, когда лицо со слишком большим количеством глаз повернулось, чтобы уставиться на него. Бычья голова существа сидела на вытянутом торсе, заканчивающемся телом, подобным телу кентавра, четыре ноги насекомого блестели внизу, как поверхность прометиевой плёнки. Не предупреждая, оно бросилось боком по камням, клешни щёлкнули, и оно повалило Ригеля на землю.

Запах был почти невыносим, пробиваясь сквозь щель в его броне, наполняя разум Тамариса медовым, усыпляющим ароматом. Кто-то кричал вдалеке, его голос был резким и настойчивым, но сон манил его, как любовник — не любопытный, бдительный полусон его нынешней жизни, а полузабытое наслаждение смертных дней, то чувство, когда с благодарностью погружаешься под приветливую поверхность забвения и позволяешь ему утащить тебя вниз в его тепле...

Он едва почувствовал боль в шее — не более чем укол — но он почувствовал наркотик, который последовал за ним. Это был Венакхар, кричащий его имя, Венакхар, ревущий ему в ухо, Венакхар, размахивающий окровавленным цепным ножом перед его лицом, Венакхар, извлекающий шестидюймовую иглу, блестящую кровью из его сонной артерии. Сон исчез, как песок сквозь сжатые ладони, и он повернулся, его сердца колотились в груди, его меч прыгнул в его руку сам собой, когда первая тварь бросилась вперёд. Она вздыбилась из темноты, её зазубренный хвост бил над головой, руки были распростёрты в жесте, который мог бы быть объятием, если бы не когти на их концах. Где-то справа от него болтер загремел залпом снарядов, и высокий, пронзительный крик разорвал ночь, внезапно оборвавшись и так же быстро сменившись другим.

Хвост ударил вниз. Тамарис отрубил его на полпути, позволив инерции клинка унести его под опускающиеся когти. Так близко запах твари наполнял мир, но с его мозгом, омытым эликсирами Венакхара, его конечности, казалось, отказались от необходимости сознательного контроля. Его разум двигался на полшага позади его тела, его дух был уже не анимирующей силой, а просто наблюдателем, когда он делал выпад, парировал, уклонялся и снова парировал. "Это и есть совершенство", — подумал он, бессознательная компетенция, которую тело знает, когда разум может отойти в сторону — а затем момент дереализации закончился, и он обнаружил себя с силой вернувшимся в кресло пилота своего тела как раз в тот момент, когда его силовой меч выжег светящуюся багровую линию на голой груди твари.

Трубчатая голова откинулась назад, чтобы издать очередной трепещущий крик, и он использовал свою новообретённую скорость, чтобы снова развернуть свой меч в тыльном ударе, который разорвал её горло, как второй рот. Он протянул левую руку и запрокинул уродливый череп так, чтобы рана разорвалась шире, выпуская поток густого, ароматного гноя по блестящей плоти. Отрубленный хвост бился у его ног, как живое существо.

— Кто тебя послал? — потребовал Тамарис. Не было ответа, не было интеллекта на бычьем лице. Ряды блестящих чёрных глаз уже тускнели, плоть теряла субстанцию, и он с растущим разочарованием рубил то, что осталось. Он отступил назад, ища своего следующего противника, но битва закончилась так же внезапно, как и началась. Каменистая земля была густо покрыта кровью и гноем, но и это исчезало, возвращаясь в нематериальное, из которого пришло, оставляя после себя крошечные кусочки слоновой кости. Он наклонился и поднял один на свет, его поверхность была отмечена крошечными резными рунами. Он не был колдуном, но он достаточно часто видел руны привязки, вырезанные на костях и зубах, чтобы узнать остатки ловушки для даймона — временного места метафизического заточения, где колдун мог удерживать одного из низших Нерождённых, пока не придет время его службы.

— Мовэ, — сказал он.

— Ты уверен? — прошипел Натаир.

— Кто же ещё? — Жалкие провалы предыдущих дней начинали обретать смысл. — Он действовал против нас с самого начала. Без его вмешательства мы бы уже победили. — Гнев забурлил в нём. Колдун заплатит за это.

— Хорошо. — Вздох Натаира вместил всю усталость его лет. — Несомненно, он тоже призван к нашему повелителю. Мы должны выследить колдуна, убить его и его адских игрушек, прежде чем он снова нападёт на нас. — Позади него Венакхар шевельнулся, словно в безмолвном одобрении плана Натаира.

— Нет. — Тамарис вложил в свой голос всю доступную ему власть. — Мы отнесём это лорду Фулгриму. Мовэ — его вассал, и никто, кроме примарха, не имеет права судить его. — Он помолчал, позволяя тишине растянуться между ними. — Как вы — мои, и как я имею то же право над вами.

— Да, мой повелитель.

Тамарис повернулся, чтобы поискать Венакхара, но апотекарий был не более чем бледной тенью в темноте, склонившейся над телами ещё двух мёртвых Перфектус с окровавленным цепным ножом в руке.

15

Болтерный заряд сорвал огромные золотые двери с петель, отправив их кувыркаться по воздуху в огромную камеру за ними. Тамарис подождал ровно столько, чтобы убедиться, что всё внимание в здании приковано к нему, затем перешагнул через порог в присутствие своего примарха, Венакхар и Натаир — последние из его Перфектус — на полшага позади каждого плеча.

В такие моменты тайминг был всем. Заговорить слишком рано — и его голос потерялся бы в эхе взрыва и смятении его последствий. Слишком поздно — и оружие уже было бы обнажено, момент ошеломлённого молчания прошёл, и весь гнев III Легиона обрушился бы на него как на нарушителя.

Когда дым рассеялся, Тамарис оказался стоящим в колоссальной пещере, словно вырубленной из аметистового жеода. Потолок был усеян сияющими сталактитами, которые ловили свет свечей внизу и отражали его радугой оттенков сиреневого, пурпурного и индиго. Огромные гобелены, изображающие сцены из жизни лорда Фулгрима — его чудесное детство, его возвращение на Святую Терру, его триумф в битве при Исстване — свисали со стен, в то время как пол в двадцати футах ниже парапета перед ними был плотно забит телами. Некоторые были космодесантниками, готовыми к бою в броне Сияющего III. Другие были обнажёнными и извилистыми, некоторые едва ли человеческими.

— Лорд Фулгрим! — Тамарис повысил голос, заставляя себя шагнуть вперёд, в комнату, уже полную направленного на него оружия. — Ты пригласил меня в своё присутствие. Неужели ты думал, что я откажусь от такой чести?

Фулгрим сидел, развалясь на огромном троне, который мог быть вырезан из цельного пурпурного драгоценного камня, его волосы были стянуты со лба простым кожаным шнурком, его изящные конечности и торс были облечены в изысканные складки ткани-из-золота. Обнажённый серв преклонил колени у правой руки Фулгрима, проливая кровавые слёзы, которые непрерывным потоком стекали в золотой кубок с вином, который он держал. Женоподобное создание неестественной красоты застыло рядом, её руки неподвижно лежали на арфе, сделанной и снабжённой струнами из человеческой плоти. Позади него постоянно сгорбленная фигура гештальт-колдуна стояла, сжавшись в своих всеобъемлющих мантиях.

— Хорошо, что мы встретились, Тамарис Клинков. — Фулгрим поднял свой кубок в приветственном жесте. — Я уже почти начал сомневаться, явишься ли ты.

Толпа знала, как реагировать. Послушный смех пронёсся по собравшимся, замысловатый танец раздвинулся вокруг Тамариса, когда он двинулся сквозь их толпу к трону. Некоторые из танцоров были в шёлковых бальных платьях и полнолицевых масках, выкованных в виде баснословных зверей, другие — в причудливой броне или сшитых и раскрашенных человеческих шкурах, так что они несли на себе подобие жизни. А между ними скользили его собратья-космодесантники, огромные, величественные и излучающие угрозу.

Он остановился у подножия трона и опустился на одно колено.

— Я удостоен чести сверх всякой меры, повелитель.

— И какие же великие победы ты можешь повергнуть к моим стопам? — протянул Фулгрим. — Есть ли у тебя голова Чемпиона Императора для меня? Готов ли ты предложить мне ключи от могучей Цитадели для моего удовольствия? — Внимание каждого гуляки, смертного и бессмертного, было приковано к помосту и трону.

— Нет, мой повелитель.

— "Нет, мой повелитель". — Насмешливое эхо вызвало хихиканье в толпе. — Нет, действительно. И всё же ты приходишь ко мне, как с триумфом. Скажи мне, Тамарис, клинковый мастер и искатель совершенства, почему я не должен приказать содрать с тебя каждый дюйм кожи и повесить её, чтобы украсить мою комнату?

— Предательство.

Слово упало, как граната. Комната застыла.

— Предательство, мой повелитель, — продолжил Тамарис. — Колдун Мовэ действовал против нас. Покушение на нашем пути к самой этой встрече. Он был против нас с самого начала, ставя свои низменные цели выше успеха твоего завоевания.

— Это правда?

— Клянусь в этом, мой повелитель.

Тамарис наблюдал за лицом Фулгрима, ожидая удивления, возмущения, гнева от предательства Мовэ, но ничего не изменилось. Ничего, кроме расширения острой, как у кошки, улыбки и нарастающего блеска в бездонных фиолетовых глазах.

— Это серьёзное обвинение, Тамарис Клинков. Удивило бы тебя, я полагаю, узнать, что я слышу о таком предательстве не впервые?

— Это удивило бы меня, мой повелитель...

— Всё так, как я говорил тебе, лорд Фулгрим. — Мовэ двигался сквозь толпу с лёгкой грацией, его длинные, бледные волосы спадали шёлковым занавесом на его броню и мантии. — Предатель возвращается, чтобы наполнить твои уши ложью. Фантазия. Выдумка. Он пытается скрыть позор своих неудач, возложив их на мои плечи. — Колдун покачал головой с притворно-скорбным видом. — Его больше стоит жалеть, чем ненавидеть.

Бело-калёная ярость хлынула в груди Тамариса.

— Он лжёт! — Его клинок прыгнул в руку, но прежде чем он успел поразить колдуна за его дерзость, воздух вокруг него стал сиропообразным и густым, сдавливая его, как физическая сила.

— Ты... колдун... — выдавил он, но его лёгкие отказались повиноваться ему.

— Не моя работа, уверяю тебя. — Мовэ склонил голову к помосту и Триумвирату, где они сжались позади своего повелителя, тихо напевая в жутком унисоне.

— Тебе следовало бы знать, что не стоит хвататься за сталь в моём присутствии.

Тамарис попытался пошевелиться и не смог. Каждое движение требовало превосходящих усилий, каждый вздох был мукой, гравитация давила на него со всех сторон.

Гравитация.

Если это был единственный инструмент в его распоряжении, он использует его. Он разжал правую руку, высыпав пригоршню крошечных предметов из слоновой кости на полированный аметистовый пол. Мовэ издал шипение удивления и отступил назад, поднося свой посох в предвкушении.

— Мой повелитель... — выдохнул он, попытался снова и попробовал ещё раз. — Колдун...

Фулгрим нетерпеливо махнул рукой.

— Пусть говорит.

Ужасное давление, давившее на него, ослабло.

— Инструменты колдуна, — выдохнул Тамарис. — Связанные даймоны, посланные убить меня...

— Разве мне не позволено защищать себя? — Голос Мовэ был шёлковым, мгновенное смятение исчезло, спряталось под слоями самообладания. — У Тамариса есть его хвалёный клинок. Я должен защищаться теми жалкими инструментами, что есть в моём распоряжении.

Волна смеха прокатилась по комнате. Мовэ красовался под силой внимания, и в это мгновение улыбка Фулгрима сползла на долю, так мало, что только тот, кто смотрел на него в этот самый момент, мог бы заметить. Затем она вернулась, наполненная свежим, хищным голодом.

— Один из вас приходит ко мне с правдой, другой с предательством. Как я могу выбрать одного из другого? — Он широко развёл руки. — Скажите мне, мои сыновья. Должен ли я приказать отрубить им головы с плеч? Возможно, если я поглощу содержимое их черепов, мы получим ответ на их спор.

— Мой повелитель... — начал Мовэ.

— Молчать. — Фулгрим поднял властную руку, хотя он всё ещё явно играл на публику больше, чем перед колдуном. — Вы позорите меня. Вы подводите меня. Вы бесчестите дар крови, которую я вам дал.

Фулгрим поднялся на ноги. Впервые Тамарис ощутил величие примарха, его возвышающуюся сверхчеловеческую силу, мощь, излучаемую каждой линией и изгибом, каждой мышцей, каждой прядью блестящих серебристых волос. Что-то менялось в его форме, талия удлинялась, мускулистые ноги сливались в огромный змеиный хвост, черты лица становились ещё более изысканно острыми, рога струились назад в мерцающих прядях.

— Вы, кто называет себя моими сыновьями, обнажите оружие. Докажите свою ценность мне кровью. — Меч в его руке вспыхнул пламенем, отбрасывая его лицо в внезапном свете, который заострил и удлинил его черты, так что они казались едва ли человеческими. — У меня больше нет терпения к неудачам.

Меч погас. Комната погрузилась в кромешную тьму, застыла в мгновении тишины и неподвижности — затем, словно тысяча сковывающих цепей разорвалась одновременно, взорвалась яростной деятельностью. Тамарис схватил свой меч и активировал силовое поле, мерцающий аметистовый свет заиграл по камере, уже превращающейся в ад из крови и смерти. Ухмыляющееся лицо в маске бросилось к нему, и он снёс голову с плеч, только чтобы маска и шёлковая мантия под ней упали пустыми на землю. Где-то позади него нож Венакхара кричал и жужжал сквозь плоть и керамит, кровь разбрызгивалась ярко-багровыми дугами из силовых когтей Натаира.

— Мовэ! Выйди против меня!

Где он был? Огромная фигура в броне какого-то чемпиона шаталась вперёд, объятая пламенем, в то время как даймонические фигуры бросались в пределы его досягаемости. Воин рубил вокруг себя своей силовой алебардой, в то время как космодесантник с непокрытой головой, которого Тамарис не узнавал, прорубал себе путь сквозь битву к нему — сначала он подумал, чтобы прийти на помощь своему товарищу, от какового мнения он вскоре отказался, когда топор глубоко вонзился прямо между лопатками первого воина.

— Что это за колдовство? — Тамарис рассёк прыгающую стайку сгорбленных Нерождённых, которые исчезли в клубах ароматного дыма от прикосновения его клинка. — Мовэ сделал предателями всех нас!

— У них есть на это разрешение нашего повелителя. — Голос Натаира был совершенно спокоен. — Почему они должны отказывать себе в этой свободе?

— Мы должны покинуть это место! — Это был Венакхар, ещё более залитый кровью, чем обычно, поднимающийся из приседа, вытаскивая свой клинок из горла павшего серва. Арфистка начала играть, ноты, которые она извлекала из инструмента, превращались в крики.

— Нет! Я добьюсь его смерти!

Космодесантник с непокрытой головой и цепной алебардой двигался к нему, ненависть пылала в его глазах, когда он прокладывал путь сквозь колотящуюся массу тел.

— Мовэ исчез! — Венакхар двинулся перехватить вопящую даймониту, когда она бросилась на фланг Тамариса, перерезал ей горло и отправил болтерный заряд в грудь идентичной даймоните, которая последовала за ней. — Если ты хочешь отомстить, мы должны пережить этот день, чтобы встретиться с ним в другой раз!

Огромная цепная алебарда обрушилась вниз, пролетев в дюйме от него. Тамарис двинулся с дороги и ответил резким выпадом, прежде чем дикий удар заставил его отступить.

Ещё одна яркая дуга пламени вспыхнула слева от него, хвост огня задел колонну арфы и поджёг её. На краю зрения он увидел, как арфистка поднялась на ноги, её когда-то красивое лицо стало чудовищным от гнева. Сам инструмент кричал, глаза и рты открывались и закрывались наугад, когда поверхность его обугливалась и чернела, наполняя воздух запахом жареного мяса.

Ещё один резкий удар алебарды в сторону, ещё один ответный — и наконец он позволил своему клинку пронзить плоть другого космодесантника. Всё больше их приближалось, привлечённых пролитием крови, бесконечным танцем клинка с клинком. Алебарда снова развернулась, и на этот раз Тамарис был слишком медлителен. Край впился в его шлем и вырвал визжащую прореху в керамите, открыв рваную рану в плоти под ним.

Рот его противника широко раскрылся в гримасе ненависти.

— Несовершенен.

Он отвёл алебарду назад, готовясь к удару, который должен был снести голову Тамариса с плеч. Тамарис закрыл глаза, сделал глубокий вдох и погрузил свой силовой меч по рукоять в грудь другого мужчины. Он не сводил глаз с лица умирающего космодесантника, ожидая возвращения здравомыслия в дико вращающиеся глаза, ожидая, пока черты безумия на его лице смоются благословением смерти, но ничего не изменилось.

Комната наполнялась дымом, когда гобелены на стенах горели. Что-то ударило его в плечо, и он повернулся, остановив свой меч в дюйме от того, чтобы разрубить череп Венакхара надвое.

— Тамарис! Мы должны идти! — закричал апотекарий.

Натаир был у плеча Венакхара, его когти были покрыты коркой запёкшейся крови.

— Иди. Или останься и умри.

Тамарис бросил последний затяжной взгляд на камеру. Кусок аметиста размером с Дредноут оторвался от потолка и с силой обрушился на землю, раздавив своей колющейся массой корчащуюся группу даймонит. Арфистка открыла рот и издала звук, который был наполовину музыкальной нотой, наполовину криком отчаяния, и другой кусок камня обрушился вниз, чтобы раздавить её вместе с её инструментом, от удара по полу пошла трещина шириной в фут.

— Тамарис! — В голосе апотекария слышалось отчаянная настойчивость. — Если ты хочешь снова встретиться с Мовэ в другой день, мы должны идти!

Дворец в огне. Легион, разбивающийся вдребезги. Колдун бежал.

Тамарис проглотил горькую желчь стыда и позволил своим последним оставшимся в живых братьям вытащить себя из камеры.

________________________________________

— Что, если мы снова никого не найдём, капитан? — спросила стрелок Оура, когда отряд рассредоточился по улицам нижнего города.

— Тогда мы продолжим искать.

Слова Висслер висели на шее Секундер, как удавка палача. Она жила в долг, и было лишь сколько-то ещё раз, когда она могла вернуться с неудачей, прежде чем полковник пришлёт кадианцев — или, что ещё хуже, Чемпион Императора сочтёт нужным взять дело в свои руки. Тогда не будет никаких терпеливых допросов, никаких детей, забранных из их домов без родителей и отправленных к госпитальерам. Только огонь, кровь и суд Бога-Императора над виновными и невинными одинаково.

Хуже даже этого была возможность того, что слух Висслер мог оказаться правдой.

Улицы были пусты, тихи, только гудели генераторы силовых куполов над головой. Здесь были только трупы, каждая живая душа, способная передвигаться, теперь бодрствовала у ворот губернаторского дворца.

Больше аллей. Больше складов, тени плясали на закопчённой каменной кладке в мелькающем свете силовых куполов. Снаряды падали достаточно регулярно, но сокрушительный обстрел первых дней осады перешёл в нерегулярный тиканье сломанных часов, вечное напоминание о том, что враг снаружи, ждёт и никуда не денется.

"Все осады заканчиваются", — сказала она себе.

Мысль не была утешительной.

— Это там поезд разбился, да? — Капрал Бардаки указывал на свои обычным ломким энтузиазмом туда, где изогнутая железнодорожная колея выступала в пустое пространство в тридцати футах над их головами. — С этого ракурса не лучше, правда?

Секундер взглянула вверх, затем поспешно отвернулась, её желудок скрутило от тошноты. Район всё ещё пах горелым деревом, остатками прометия, затяжной горечью крови и обожжённого металла и потревоженных фундаментов. Глотка этого воздуха было достаточно, чтобы вернуть её в горящий вагон, к крикам и смерти, рёв в её ушах угрожал забить её до потери сознания. Она взяла себя в руки усилием воли и подала сигнал остальному отряду двигаться вперёд, направив свой тактический фонарь на пустой дверной проём. Луч люмена едва ли был способен пронзить тьму, играя на грязной плитке, свисающих кабелях, блеске битого стекла на пласкрите.

— Если бы в этом районе были еретики, они бы уже отсюда убрались, — сказал Мурат, его голос был напряжён. Она чувствовала исходящее от него беспокойство, под стать её собственному. Достаточно плох был гром артиллерии, угроза врага, лагеря за их воротами, без врага внутри их стен.

— Возможно. — Она не могла сказать, хочет ли найти там культистов или нет. — У них могли остаться улики. Что-то, что мы сможем использовать, чтобы отследить их.

— Что-то, что мы сможем отдать Висслер, ты хочешь сказать.

— Разве это было бы такой уж плохой идеей?

Мурат пожал плечами.

— Мне это не нравится, вот и всё. Что-то в этом вызывает у меня дурное предчувствие.

— Шеф! — Оура была в тридцати футах впереди них, вглядываясь сквозь полузаколоченное окно в заброшенные останки того, чем когда-то было... что? Склад? Здание администрации завода? Половина потускневшего аквилы пьяно свисала с перекладины над дверью. Фасад был густо покрыт грязью и сажей, большая часть из которых, должно быть, скопилась за десятки лет до взрыва и его последствий.

— Что ты видишь? — Секундер перешла на короткий бег трусцой, пробираясь по разбитой земле, пока не оказалась рядом с новобранцем.

— Посмотри сама. — Оура отодвинула голову в сторону, чтобы Секундер могла заглянуть в темноту через узкую щель в углу прибитых досок, закрывавших окно.

— Что я должна искать?

— Это трудно заметить. — В голосе молодой женщины слышалась безошибочная нота возбуждения, смешанная с надеждой и толикой самодовольства. Очевидно, она гордилась своей собственной проницательностью и питала большие надежды, что Секундер будет чувствовать то же самое. — Оно было заколочено, верно? Но я заметила, что один из гвоздей был ослаблен, так что я подумала, что вытащу его, посмотрю, что внутри. На первый взгляд, ничего особенного, правда?

Это было не так. Битый щебень устилал землю, рядом с разорванными упаковками пайков и остатками костров, явно относящихся к тем временам, когда было что поесть и что сжечь. Её собственный желудок болезненно заурчал. Она была достаточно благодарна за половинные пайки, но долго на ограниченных калориях не протянешь. Хуже всего был холод — та пронизывающая до костей дрожь, которая никогда не проходила, сколько бы она ни пила таны и ни сидела близко к водопроводным трубам.

— Всё навалено кучей у двери, я видела это и снаружи. Но если посмотреть дальше... — Оура наклонилась вперёд в своём волнении, просунув тактический фонарь на своей винтовке в темноту и проведя лучом по пространству сразу за дверью, — там расчищено, видишь? Кто-то хочет, чтобы мы думали, что это место заброшено, но это не так. Посмотри. Следы.

Мир внезапно замер. Оура была права — земля за завалом, загораживавшим главный вход, была несообразно чистой по сравнению с остальным, скромный слой пыли, покрывавший её, был исчерчен неровными следами ботинок: носок, пятка, извилистая линия, где шнурок волочился по земле.

— Кто-то здесь живёт. Это не делает их культистами, правда, — сказала Секундер.

— Нет, шеф. — Уверенность в голосе Оуры поубавилась, и Секундер почувствовала укол жалости к девушке. — Но они нарушают карантин, если это так. Даже если они не те, кого ищет Висслер...

Её голос затих, когда что-то шевельнулось в темноте. Голова Секундер дёрнулась, и она жестом велела Мурату двигаться вперёд.

— Что-нибудь на ауспексе?

Мурат пожал плечами и постучал пальцем по светящемуся экрану на запястье.

— Не особо. Какое-то движение. У этих складов толстые стены. Ауспексу трудно сквозь них видеть.

— Человек?

— Может быть. — Ещё одно пожатие плеч, на этот раз чуть менее небрежное. — Могут быть крысы. Нет способа узнать, если мы не войдём внутрь.

— Крысы не носят ботинок, сержант, — сказал Бардаки.

"Подумай минутку".

Секундер услышала эти слова голосом бригадира-маршала, старик звучал так же спокойно, ободряюще и откровенно покровительственно, как всегда в жизни. Было бы что-то по-другому, если бы это её череп был проломлен в том локомотиве, а он стоял бы здесь сейчас?

"Никаких поспешных решений. Так мы не работаем, капитан, не в ополчении".

Но опасность следования этому совету заключалась в том, что он так легко мог привести к отсутствию каких-либо решений вообще.

— Оура, Бардаки, осмотрите периметр здания. Каналы вокса держать открытыми всё время. Заблокируйте любые другие входы, затем прикрывайте этот. При первых признаках неприятностей кричите, и мы прибежим. Мурат, ты и я заглянем внутрь.

Она внимательно следила за лицом Мурата, ожидая, когда он выскажет возражение, которое она читала на нём в словах, но он ничего не сказал.

— Тихо, хорошо? Нет смысла позволять им знать, что мы идём.

Секундер оторвала ещё одну доску от окна, затем третью. Щель была едва достаточно широка, чтобы пролезть, но этого было достаточно. Она выключила свой тактический фонарь и перекинула одну ногу в темноту. Её нога коснулась чего-то мягкого, что сместилось под её весом — не тело, святая Терра, слава Тебе, просто рваный узел ткани и набивки, который когда-то мог быть креслом — и затем она стояла в полумраке, темнота простиралась впереди, как сама осада.

Некуда идти, кроме как дальше.

________________________________________

Туннели продолжались в бесконечном извилистом лабиринте, проходя через складские помещения, узкие коридоры и комнаты, которые носили следы недавнего обитания — сложенные одеяла, обёртки от пайков, запах человеческого пота — но никаких живых людей. При создании временного жилища были соблюдены меры предосторожности: некоторые двери были заварены, другие полностью сняты; дыры достаточно большие, чтобы пройти, были прорублены в несущих стенах тяжёлыми промышленными инструментами, соединяя подвалы соседних заводов в одно обширное подземелье.

— Нам следует вернуться, — сказал Мурат. Голос эхом разнёсся в тишине. — Если Висслер нужны доказательства порчи, она может найти их сама. Мы понятия не имеем, во что мы ввязываемся.

Секундер покачала головой.

— Нам нужно что-то найти. — Она провела тактическим фонарём по темноте, изо всех сил стараясь сдерживать своё беспокойство, но луч люмена только делал тени глубже.

— Кого-то, кого она сможет бросить в костёр, ты хочешь сказать.

"Лучше это, чем мы", — подумала она и не сказала.

Что-то зашуршало впереди в темноте. Секундер повернула тактический фонарь, ожидая, что он осветит панцирь насекомого или вшивую шерсть крысы, но фигура в темноте была слишком бледной для этого. Она двигалась слишком быстро, чтобы разглядеть детали, но очертания были безошибочны: бледный, грязный, низкорослый, но всё же человеческий.

— Стой! — Она бросилась за ним, дико размахивая тактическим фонарём в попытке поймать ещё один взгляд. — Вернись! Был ли это ребёнок, убегающий в тени, или взрослый, уродливый и побледневший от жизни под землёй? Терра — что, если здесь всё это время были мутанты, живущие своей отвратительной жизнью, в то время как богобоязненные граждане занимались своими делами наверху, не подозревая ни о чём?

— Подожди! — Мурат был у её плеча, его голос был напряжён от беспокойства. — Что, если это ловушка?

— Тогда мы её и спровоцируем. — Она подавила своё беспокойство и продолжала двигаться, напрягая слух, когда шаги убегающего затихли в тишине. Остановись сейчас — и она потеряет единственную зацепку, которую нашла за недели. Она нажала на свою вокс-бусину. — Оура, Бардаки, у нас контакт. Заблокируйте периметр и ждите инструкций.

— Принято. — Голос Оуры был едва слышен сквозь потрескивание работающей с перебоями вокс-связи.

В пыли были следы, поняла она, когда коридор повернул налево, новые отпечатки налегали на слой за слоем других. Верхний ряд был маленьким, ребёнка или очень маленькой женщины, пальцы были стиснуты вместе, как будто носитель всю жизнь провёл, втискивая ноги в неудобную обувь. Когда она выпрямилась, то обнаружила, что Мурат уже прошёл мимо неё в конце коридора, направив свой лазган на двойную промышленную дверь, преграждавшую им путь.

— Подожди. — Он прислушался к двери долгое мгновение, затем толкнул её локтем. — Заперто.

Секундер активировала свой вокс.

— Оура, мы дошли до конца прохода. Там дверь. — Глухое статическое потрескивание прошло через вокс. Вне зоны связи. Они были предоставлены сами себе.

— Нам следует вернуться, — сказал Мурат.

— Дай-ка взглянуть. — Она провела кончиками пальцев по железной двери, словно её покрытая ямочками поверхность была спрятанным осязаемым посланием. Толстый слой оранжевой ржавчины покрывал петли, раму и болты, но на высоте пояса лючок, едва достаточно большой, чтобы через него могла протиснуться собака, носил следы недавнего движения: петли блестели серебром на фоне ржавчины, в центре был виден отпечаток, который мог быть сделан маленькой рукой.

— Что-то прошло через это. — Она толкнула лючок дулом своего лазгана, и он бесшумно открылся внутрь. — Прикрой мне спину, хорошо?

На мгновение она подумала просунуть голову, но мысль о том, что может ждать внутри, готовое опустить клинок — или, что ещё хуже, коготь — на её затылок, развеяла эту мысль почти сразу, как только она появилась. Вместо этого она просунула дуло своего лазгана внутрь и позволила тактическому фонарю осветить темноту за ним. В скрытности не было смысла. Кто бы, что бы ни был там, знал, что они идут.

— Что ты видишь? — прошипел Мурат.

Хороший вопрос. Комната была складским помещением, две стены были выложены ящиками и коробками, пол был завален тряпками, одеялами и пустой упаковкой. Струйка воды сочилась вниз через люк в потолке, собираясь в пол-бочке, поставленной под ним, принося с собой тот немногочисленный заимствованный свет, который был в комнате. Что-то было намалёвано на одной свободной стене розовым и пурпурным — извилистая фигура с распростёртыми руками и огромными глазами со щелевидными зрачками. Под ней был стол, импровизированный алтарь, покрытый тем, что должно было быть маленькими идолами-предметами поклонения и подношениями. Затем, медленно, одна за другой, из темноты проявились фигуры, настолько хорошо спрятанные в тенях, что только отражение луча тактического фонаря в их остекленевших глазах выдало их вообще.

— Дерьмо. — Секундер отпрянула рефлекторно, лючок захлопнулся, когда она рывком вытащила свой лазган обратно в проход. — Там их больше. По крайней мере, два десятка.

Она напрягала память, по её коже ползали мурашки. Сколько их там было? Их могли быть сотни, босых и безмолвных, как гнездо паразитов под городом.

Что-то холодное прижалось к её затылку.

Ей потребовалось мгновение, чтобы понять, что это был ствол лазгана Мурата.

— Вынь микро-бусину из уха, — тихо сказал он. — Сделай что-нибудь ещё, и я выстрелю. Хорошо?

— Хорошо. — Она вынула крошечное вокс-устройство из уха и аккуратно положила его на землю, её сердце колотилось в горле. — Значит, Висслер была права. В ополчении есть культисты. — Она подняла руки над головой. — Могу я встать? Земля — сущий ад для моих коленей.

— Положи оружие. Тогда мы поговорим.

"Поговорить". Это был хороший знак, правда? Если бы он хотел её убить, он бы уже сделал это.

— Хорошо. — Если бы она могла продержать его достаточно долго, чтобы Оура и Бардаки спустились сюда, то шансы резко склонились бы в её пользу, если только не окажется, что они тоже были в сговоре с Муратом. Она положила свой лазган на пол, открыла кобуру, в которой хранился её лазерный пистолет, и вытащила его. — Вот. Хорошо. Что ты хочешь сказать, Мурат?

В тусклом свете прохода он выглядел почти таким же тошнотворным, как и она чувствовала.

— Мы... у меня не было выбора.

— Это "мы" или "я", Мурат? Остальные в курсе?

Его глаза сузились. "Чёрт. Всё, что тебе нужно сделать, это продолжать его разговор. Пусть он задаёт вопросы. Если другие двое замешаны, ты всё равно мертва".

— Ты давала ту же клятву, что и я, капитан. Защищать людей Горнила. — Он склонил голову к камере. — Они тоже считаются.

— Они культисты...

— У них нет выбора! — Его голос повысился до крика. — Ты видела, что этот город делает с людьми. Что с ними происходит на заводах. Это место жуёт их и выплёвывает, поколение за поколением. Можешь ли ты винить их за то, что они хотят немного надежды?

— Я не виню их за это. — Секундер сохраняла голос ровным, не сводя глаз с лица Мурата. — Я виню их за то, где они её искали. — Её лазган был вне досягаемости, но её пистолет был достаточно близко, чтобы она могла...

"...могла что? Схватить его, прежде чем он вышибет ей мозги прямо в дверь?" Странное спокойствие овладело ею. Скорее всего, она умрёт здесь. Что будет потом — проблема кого-то другого. По крайней мере, она может оставить этот бардак Висслер в качестве прощального подарка.

— Посмотри на это место, — запротестовал Мурат. — На самом деле здесь никто не живёт. Они работают. Они отмечают время, ожидая смерти. Никто не строит. Никто не растит. Никто не создаёт.

— Это неправда...

— Когда ты в последний раз видела, чтобы кто-то рисовал? Пел? Делал что-то? Здесь нет ничего для кого-либо. Даже смерть лучше этого.

— Если враг там добьётся своего, ты получишь своё желание.

— Это другая жизнь, которую они нам предлагают. Что-то другое. Что-то лучше. Смотри, вряд ли может быть хуже. Всё, о чём мы просим, — это надежда.

Воспоминание об изображении над алтарём царапалось на задворках её сознания, как скребущееся насекомое. Извилистая, андрогинная фигура, змее-брюхая и многорукая, с высокими скулами под распространяющимися рогами и потоком длинных волос.

— Я не думаю, что надежда — это то, что предлагает та вещь, которой они молятся.

— Они должны были молиться Богу-Императору, да? — Мурат покачал головой в отвращении. — Мы пробовали. Там никогда не бывает ответа. Всё, что мы когда-либо получаем, — это священник, раздающий бесполезные благословения одной рукой и разжигающий костёр другой. Наступает момент, когда ты должен перестать делать одни и те же ошибки снова и снова.

— Если ты собираешься застрелить меня, сделай это, хорошо? — Спокойствие в голосе Секундер стало неожиданностью даже для неё. Она не хотела умирать — Бог-Император знал, что её душа не готова к Золотому Трону — но мысль о том, что напряжение этого момента растянется ещё на мгновение, была хуже самой смерти и забвения.

— Я не хочу тебя убивать. — Дуло лазгана опустилось на долю, так что теперь оно было направлено в её живот, а не в грудь, хотя обещание медленной и мучительной смерти, а не мгновенной, было не большим облегчением. — Я хотел показать тебе. Я хочу...

— Завербовать меня? — Смех вырвался из неё. — Ты шутишь, должно быть.

— Почему? — Его рот открылся от, казалось бы, искреннего замешательства. — Ты не можешь всё ещё верить, что Чёрным Храмовникам есть какое-то дело до этого мира. Они сожгут его дотла, чтобы получить то, что хотят.

— А что, по-твоему, сделает враг? Они убийцы там, монстры...

— Они все монстры!

По лицу Мурата распространялся румянец.

— Они монстры, независимо от того, за стенами они или внутри, в пурпурной броне или в чёрной. Они приходят в Горнило и используют его для своих собственных нужд, своих собственных потребностей — но по крайней мере те, кто снаружи, предлагают нам что-то, кроме смерти!

Что-то шевельнулось в дальнем конце прохода, мягкая возня, которая могла быть плодом её воображения. Мурат не отреагировал, всё его внимание было сосредоточено на том, чтобы удержать её взгляд. В его словах было что-то убедительное, что-то, выходящее за пределы страсти и риторики. Слабый аромат распространялся в воздухе, пьянящая смесь цветов, специй и мускуса, запах, который обещал ей мир в обмен не более чем на её душу.

Такая маленькая вещь.

Такая неважная вещь.

"А если я скажу "да"? Что тогда?"

Некоторое напряжение в плечах Мурата спало.

— Мы вернёмся обратно. Скажем Оуре и остальным, что мы ничего не нашли.

"И снова отделаемся от Висслер?"

— Ты сможешь продержать её ещё пару дней, правда? — Он выдавил улыбку на своё лицо. — Есть пути из города, о которых кадианцы не знают. Когда жара спадет, я выведу этих людей в безопасное место. А затем всё, что нам останется, — это переждать остаток осады. Она не может продлиться намного дольше.

— Не может?

— Не может. А когда всё закончится, для всех наступит новое начало. Новая жизнь. Лучшая жизнь.

Новое начало.

Она видела, что он верит в это, и это было худшей частью. Если бы он хотел её смерти, он мог бы застрелить её в спину, когда она открывала дверь. Вместо этого он предлагал ей шанс на что-то новое, что-то лучшее, будущее, в котором было больше, чем несколько моментов украденной свободы в жизни бесконечного серого однообразия.

— Капитан? Ты внизу?

Звук голоса Оуры превратил задумчивость в раздражение, затем в гнев, а затем в мучительную ясность. Внимание Мурата отвлеклось от лица Секундер только на мимолётное мгновение.

Секундер бросилась на него, оттолкнув дуло лазгана в сторону, когда он нажал на спуск и отправил заряд энергии, пролетевший мимо её щеки, её масса отбросила его назад к стене за ним. Она продолжила ударом кулака в лицо, сокрушительным ударом, который треснул его скулу под её костяшками, и другим, прямо в центр его лгущего рта. Он потянулся за лазерным пистолетом на поясе, и она снова ударила его, выбитые зубы посыпались из его кровоточащих дёсен.

— Еретик!

Она снова ударила его. На этот раз он не пошевелился, просто смотрел на неё в ответ пустыми глазами. Не потребовалось усилий, чтобы отбить его руку в сторону, взять лазерный пистолет в свою руку и приставить его к мягкой ямке под его подбородком.

— Капитан! — Крик Бардаки был настойчивым, близким. — Что происходит?

— Мы нашли культистов. — Даже теперь аромат наполнял её чувства, обещая будущее свободы и запретных наслаждений. Ещё не поздно. Убей двоих других или завербуй их, и всё это могло быть её. — Мурат один из них.

— Ты совершаешь ошибку. — Он заплетающимся языком произнёс слова сквозь губы, которые уже начинали распухать. Она грубо перевернула его лицом вниз и связала его запястья за спиной его же ремнём, затянув пряжку так туго, что края впились ему в кожу.

— Никаких ошибок. — Она поднялась на ноги и рывком поставила его на ноги, затем с силой приложила его лицом об стену. — Кроме того, что доверилась тебе.

— Я не твой враг...

Она снова ударила его лицом об стену.

— Заткни свой еретический рот.

16

К тому времени, когда Тамарис добрался до равнин, стало ясно, что колдун Мовэ был на шаг впереди него с самого начала. С раскрытием его предательства стало очевидно, что его планы теперь достигают мрачного и успешного завершения. То, что когда-то было свободно связанной силой, находилось в состоянии флюкса, раздробляясь и переформировываясь, причём колдун теперь был фаворитом в состязании за то, чтобы стать помазанным чемпионом Фулгрима. Фулгрим был солнцем, вокруг которого вращалось воинство — это оставалось неизменным — но положения воинов вокруг него менялись. Мовэ хорошо расположился, на близкой орбите, другие военачальники теперь переоценивали свой собственный статус по отношению к нему, а также своих последователей и их общего повелителя.

Некоторые сопротивлялись. Мовэ не скрывал своего местонахождения, приглашая тех, кто хотел бросить ему вызов, в свою крепость, чтобы обсудить вопрос лично. Некоторые приняли приглашение добросовестно, в то время как другие пришли с оружием наголо, но ни стычки, ни обсуждения не длились долго. Те, кто согласился, ушли, щедро вознаграждённые призами и почестями. Те, кто отказался, не ушли вообще.

Прямой штурм крепости Мовэ был бы невозможен. Если бы Тамарис повёл своих Перфектус на колдуна в самое сердце его власти, он мог бы с таким же успехом отрубить им головы с плеч своими руками, а затем пасть на собственный меч.

Чтобы победить, ему нужно было применить совершенно иной подход. Что-то публичное. Что-то, чему Чемпион Императора не сможет сопротивляться.

Натаир бросил на него последний косой взгляд.

— Ты совершенно уверен в этом, я полагаю?

— Как иначе мы выполним нашу клятву перед нашим повелителем?

Венакхар покачал головой. Рана на левой стороне его лица уже заживала, превращаясь в сморщенный, фиолетовый шрам там, где раньше был рваный порез.

— Ты говоришь о клятвах, брат, но примарх не сохранил верность нам.

— Молчать. Ты не будешь так говорить о нём.

— Тамарис. Мой брат. — Апотекарий положил руки на плечи Тамариса и глубоко заглянул в глазные линзы его шлема. — Неужели память тебя подводит? Неужели ты не помнишь, что случилось?

— Я помню ложь Мовэ. Как он обманул нашего повелителя своим предательским языком.

— Почему тебя это должно волновать? Он сыграл свою роль, как мы и знали, и он побеждает. Лучше бы нам присягнуть ему на верность и присоединиться к его победоносному воинству. Будут возможности ударить по нему, когда момент настанет.

Тамарис уставился на него в отвращении.

— Ты хочешь, чтобы мы победили хитростью?

— Почему нет? Мовэ лгал и обманывал, и только процветал от этого. Зачем же себя сковывать, цепляясь за какое-то понятие честности?

— Нет. — Тамарис покачал головой. — Вина лежит на мне столько же, сколько и на нём. Я потерпел неудачу. Если бы я пришёл к нашему генетическому отцу с триумфом, он никогда бы не отвернулся от нас. Мне предстоит показать своё величие и вернуть наше место в его добрых почестях.

— И даже после всего этого ты всё ещё верен ему. — В голосе Венакхара была бесконечная жалость. — Что он должен был бы сделать, чтобы потерять твоё доверие, интересно?

— Невозможно. — Тамарис покачал головой. — Моя клятва дана, брат. Как и твоя.

— А что насчёт его клятв нам?

— Довольно. — Гнев вспыхнул в груди Тамариса, яркий и жаркий, достаточно сильный, чтобы выжечь семя сомнения, которое Венакхар пытался посеять в его сознании. — Я не желаю больше слушать слов против нашего повелителя.

— Мир. — Натаир прошипел слово тихо и мягко. — Если мы собираемся предпринять эту дурацкую затею, время сейчас.

________________________________________

— Я полагаю, есть причина для этого вызова.

Техножрец встретила взгляд Беренгара не моргнув, никаких эмоций не было видно на той немногой человеческой плоти, что осталась на её лице в промежутке между глазными линзами и вокс-решеткой.

— Так и есть, мой повелитель. За пределами стен Цитадели есть некое возмущение...

— Возмущение? Там осада.

— Действительно, мой повелитель. — Глазные линзы техножреца телескопически выдвинулись наружу, придав ей сходство с любопытным пучеглазым членистоногим. — Но это происшествие выходит за рамки обычного. Было сочтено, что вы должны быть немедленно оповещены.

Мотор зажужжал, и из-за правой глазной линзы магоса загорелся свет, проецируя зернистое изображение на стену перед ней. Оно показывало город с высокой точки обзора внутри силовых куполов.

— Возмущение было обнаружено Це-Икс-714-Тетой, циркулирующим серво-черепом во время обычного патрулирования.

Изображение мерцало. Дождь непрерывно шипел на силовых куполах, искрясь и шипя, когда падал — расточительство, когда сам город умирал от засухи — а за ними выжженная пустошь вокруг города простиралась, как пустыня из чёрного стекла.

— Увеличь изображение, координаты один-восемь-шесть-альфа-четыре. — Механические пальцы техножреца пробежали по её рунной панели, и проецируемое изображение дёрнулось вперёд, сильно размываясь, прежде чем сфокусироваться на огромной рогатой тени, стоящей в центре ничейной земли за стенами.

Один из еретиков-космодесантников, держащий в руке отрубленную голову.

— Он утверждает, что у него есть послание для вас, мой повелитель.

— Приблизь.

Космодесантник-предатель поднял глаза, когда изображение приблизилось, поднимая отрубленную голову в своей хватке. Так близко не было никаких сомнений в том, кому когда-то принадлежало это разлагающееся лицо, аккуратно подстриженные белые волосы и борода были осквернены запёкшейся кровью и распространяющимися пятнами разложения.

Руки Беренгара сжались в кулаки.

— Дай мне услышать слова еретика.

Голос донёсся через собственную вокс-решетку магоса, двигаясь в жуткой синхронности с губами еретика-космодесантника на проецируемом изображении.

— Я, Тамарис, присягнувший брат Перфектус, клинковый мастер Сияющего Третьего, вассал-рыцарь Совершенного Сына, шлю приветствия Чемпиону Императора.

Беренгар наклонился вперёд, всматриваясь в зернистое изображение, его живот сжался под бронёй. Еретик из его видения снова. Убийца Гарриана, тот, с кем он столкнулся в водной рекламаториуме, прежде чем их бой закончился унизительным поражением.

— Как долго эта мерзость там стоит? Как долго вы позволяли этому продолжаться? — прорычал он.

Техножрец помедлила.

— Двадцать четыре солнечных минуты. Мы послали за вами, как только...

— Открой канал трансляции.

— Конечно, мой повелитель.

— Это Иоганнес Беренгар. Говори своё послание, еретик, прежде чем я сотру твою мерзость с этого мира.

Долгое мгновение еретик стоял совершенно неподвижно. Затем он поднял отрубленную голову Гарриана в насмешливом салюте и кивнул с явным удовлетворением.

— Наконец-то мы говорим как равные. Наконец-то я знаю твоё имя.

Комната погрузилась в очень глубокую тишину. Голос был лёгким для космодесантника, без хрипоты и раскатистого рокота, которые так часто характеризовали павших космодесантников на поле боя — этот мог бы принадлежать новичку или неофиту, молодому воину, ещё не проявившему себя на службе Богу-Императору. Тамарис Клинков, бич тысячи миров, мясник Горнила, настолько исключительной беспощадности, что даже другие еретики произносили его имя с ужасом и трепетом, говорил с безыскусным очарованием едва повзрослевшего юноши.

— Наши братья встречались на поле боя. Кровь пролита. Земля была взята и потеряна, но ты и я обнаруживаем, что наше дело не закончено. Поэтому я бросаю вызов, человек человеку. Брат брату. Выйди против меня в поединке, насмерть. Мы узнаем, кто из нас сильнее, чей чемпион — больший воин, превзошёл ли сын отца. И как знак доброй воли...

Глазные линзы магоса с жужжанием выдвинулись, её вокс-решетка застучала в скоропалительном бинарном всплеске.

— Добрая воля? От этого...

Беренгар поднял руку, и техножрец замолчал.

— Не перебивай снова, жрец Марса, или я прикажу удалить тебя из этой палаты.

Еретик-космодесантник продолжал без перерыва.

— ...я предлагаю голову твоего кастеляна. Я надеялся, что он окажется достойным противником. — Он поднял голову и повернулся так, что его глаза оказались на уровне мёртвых. — Но в конце концов это было не так. Неудачником он мог и быть, но в знак уважения я готов вернуть его останки, чтобы ты распорядился ими по своему усмотрению.

— Ты глупец, еретик, если думаешь, что я рискну этим городом ради черепа мертвеца.

Зернистая фигура покачала головой.

— Эта осада уничтожит всех нас, брат. Разве ты не видишь, как она пожирает всё, что мы построили? У нас с тобой есть сила положить ей конец. Победи меня — и я передам тебе всё, что знаю об армиях под командованием лорда Фулгрима. Их сильные стороны, их слабости, их расположение.

— Ты смеешь торговаться со мной?

— А почему бы и нет? У каждого человека есть своя цена. — Еретик развёл руками с показной театральностью. — Какова твоя, интересно?

Трюк. Это должен был быть трюк. И всё же предатель стоял здесь, на виду у Цитадели и её орудий. Чего он мог добиться, выставляя свою голову так очевидно в пасть льву?

— Скажи же мне, Тамарис Клинков, — сказал Беренгар, — что я должен предложить в обмен на сомнительную честь этого поединка?

— Ничего, Чемпион Императора. С твоей смертью твой город падёт. В победе или поражении, эта осада Горнила должна закончиться.

— Это трюк. — Техножрец откинулась на спинку своего информационного пульта. — Мой повелитель, если я могу предложить совет...

— Не можешь.

— Тебе не нужно давать мне ответ сейчас, — крикнул еретик. — Я подожду до сумерек. Если ты не придёшь, тогда нам придётся вернуться к долгой войне с нашим незаконченным делом.

— Заткните его.

Мерцающее изображение погасло, и Беренгар отвернулся.

— Я должен помолиться об этом. Капеллан, приди ко мне.

Вызов был брошен. Он грыз его, как заноза в боку. Если был хоть малейший шанс, что этот поединок мог закончить войну, разве не его долг был принять его?

"А если это всего лишь предательство", — подумал он, — "то, несомненно, мой долг ещё яснее — снести голову еретику с плеч и вернуть череп кастеляна для погребения".

________________________________________

Сумерки на Горниле, как и рассвет, не были внезапным событием. В необитаемых землях экватора их умирающие звёзды могли бы двигаться быстрее, но здесь они поднимались и опускались вялыми темпами. Они задерживались в небе, словно не желая завершать день, опасаясь, что могут больше не взойти. За пеленой облаков была видна лишь слабая теплота, когда они опускались к горизонту, ведомые неумолимым наступлением ночи.

— Твой чемпион опаздывает. — Натаир подал сзади голос, голос его был язвительным. Тамарис вздохнул, оторвал взгляд от чёрных гранитных стен Цитадели и повернулся к двум оставшимся Перфектус.

— Ещё не сумерки.

Натаир фыркнул.

— Ты можешь прождать здесь сотню ночей, и сын Дорна не придёт. Снова ты доверился тем, кто этого не заслуживает. Ты хочешь, чтобы мы ждали здесь начала артиллерийских ударов, или мы можем уйти до того, как нас разорвут на части?

— Можешь уходить, когда пожелаешь. Я буду держать своё слово. — Затем дыхание Тамариса перехватило. — Смотри. Стены.

Силовые купола над западным парапетом мерцали, стягиваясь на себя, пока не появилась малейшая щель. Отсюда щель выглядела не шире листа пергамента, но, когда он смотрел, края зазора раздвинулись, как занавеси.

Яркая фанфара разнеслась по пустошам, звук был настолько насыщенным, настолько громким, что стёр все остальные звуки из его сознания. Вороны и голуби взмыли вверх от городских стен в шумной, порхающей массе.

— Он идёт, — прошептал он.

— И не только он. — Венакхар указал перчаткой через пустошь позади них. Облако пыли поднималось в воздух, слишком далёкое, чтобы он мог разглядеть детали войска, которое его вызвало, но достаточно большое, чтобы свидетельствовать о значительном количестве. — Ты думал, мы можем стоять здесь незамеченными? Ты думал, что Мовэ будет достаточно глуп, чтобы не воспользоваться этой возможностью? — Венакхар сплюнул плевок мокроты на выжженную землю. — Твоя гордость станет нашей погибелью.

— Они должны повернуть назад. — Кровь в жилах Тамариса превратилась в пыль. — Чемпион Императора подумает, что это моё предательство...

— Почему тебя должно волновать, во что он верит? — прошипел Натаир. — Я думал, ты будешь рад свидетелям твоей дуэли, твоему великому триумфу.

— Нет. — Паника поднималась в горле Тамариса. — Они не будут стоять в стороне. Они не будут свидетелями. Они всё разрушат...

В отверстии появилась огромная фигура в чёрной броне. Она шагнула сквозь щель, сопровождаемая с обеих сторон двумя воинами в броне, богатые янтарно-красные пламя вырывались из курильниц, установленных на их броне. Труба зазвучала снова, и Тамарис мог разглядеть музыканта — безликого серва, согбенного под покаянными цепями.

— Ты должен повернуть назад! — Тамарис сделал полшага вперёд. Был ли его вокс-разъём достаточно громким, чтобы звук достиг стен? Будет ли что-нибудь слышно сквозь непрекращающееся шипящее потрескивание силовых куполов?

— Еретик-космодесантник! — Вокс-усиленные слова прогремели над разбитой землёй, рукоять чёрного железного меча торчала из-за плеча, где она висела за спиной воина. — Ты бросил мне вызов, и я ответил. — Он шагнул на парапет, шлем с победным лавровым венком поворачивался, осматривая местность внизу, затем спрыгнул с края, чтобы упасть, как метеор, и приземлиться в crouch, от которого содрогнулась земля. Его братья спрыгнули рядом с ним, и силовые купола сомкнулись за ними, словно щели никогда и не существовало.

— Ты их не видишь? — закричал Тамарис, но если Чёрный Храмовник и слышал его, он не подал виду.

— Конечно, он их видит, — прошипел Натаир. — Если Третий Легион желает так любезно подставиться под его пушки, почему он должен пытаться их остановить?

Тамарис обнажил клинок. Чёрные Храмовники шли к нему, шаги размеренные, как стрельба из болтера, неизбежные, как смерть.

— Удостоенный чести брат, — крикнул он. Они были уже близко, на расстоянии пистолетного выстрела или меньше. — Позволь мне заверить тебя, что это предательство — не моих рук дело.

— Больше никаких слов, — прорычал Чемпион Императора. Огромный Чёрный Меч заскрежетал, выходя из ножен. — Сражайся со мной, и будь проклят.

— Да будет так. — Тамарис поднял свой клинок к своему лицу, остриём вверх, гардой, обрамляющей глазные линзы его шлема, и отвёл его в сторону в дуэльном приветствии. — Пусть все, кто здесь стоит, будут свидетелями этого поединка чемпионов! Битвы, чьё эхо будет звучать сквозь века, от исхода которой зависит судьба этого мира...

Чёрный Меч опустился. Тамарис поднял свой клинок в отчаянном парировании, силы удара другого воина хватило, чтобы отправить его, шатающегося, потерявшего равновесие.

— Бог-Император! — Один из товарищей Чёрного Храмовника активировал свои лауд-разъёмы, его громовой голос разнёсся эхом по полю боя. — Даруй Твоему Чемпиону Твою святую ярость! Даруй ему Твою святую ненависть! — Ещё один удар, ещё одно парирование, ещё один отчаянный шаг в сторону, когда Тамарис боролся за равновесие. — Даруй ему силу противостоять Твоим врагам и проливать кровь во имя Твоё! Ибо только в служении мы обретём славу, в победе — честь, в смерти — освобождение от долга.

— Ты хорошо сражаешься, сын Дорна. — Тамарис вложил в свой голос небрежную беспечность, затем сделал выпад, отводя свой клинок за долю секунды до того, как парирование выбило бы его из его хватки. Он начинал понимать этого человека — колоссальную силу и скорость Беренгара, его сосредоточенную, самоотверженную решимость пронзать пять футов пылающего адамантия сквозь всё, что стоит на его пути. Достойный противник, это уж точно, но предсказуемый.

Тамарис сражался с такими людьми раньше.

— Отвечает ли мой отец на твои молитвы? — Голос был безошибочным. Тягучие ноты его примарха прорезали пустое пространство пустоши, словно вокс-усиленные. Там не работало никакой технологии, никакой лауд-разъём, чтобы проецировать слова Фулгрима. Он просто желал этого — и так и было. — Ты, кто называет себя его чемпионом?

— Мне нечего сказать предателям, — закричал Чемпион Императора.

Сладкий, пьянящий запах распространялся по полю боя. Его повелитель приближался, неся с собой идеальную возможность для Тамариса вернуть благосклонность. Победить сейчас означало бы обеспечить своё будущее рядом с повелителем, сделать себя незаменимым. И когда он будет сидеть по правую руку Фулгрима, подумал Тамарис, аккуратно уклоняясь от диагонального удара, который разрубил бы его пополам от плеча до земли, его первой просьбой к повелителю будет голова Мовэ.

— Как предсказуемо.

Тамарис рискнул бросить быстрый взгляд через плечо, выискивая силуэт своего повелителя на горизонте. Облако пыли рассеивалось, рассредоточиваясь по мере того, как приближающееся воинство остановилось как раз за пределами досягаемости городских орудий, и в их центре возвышающаяся фигура их примарха шагнула на свет.

Он был огромен — настолько огромен, что даже Чемпион Императора заколебался при виде его. Сияющий Повелитель III был построен в совершенно другом масштабе, гигант в полном боевом облачении из мадженты и золота, величественный шлем, выкованный в подобии феникса, увенчанный струящимся белым плюмажем, который ниспадал, чтобы соединиться с пурпурным плащом, струящимся с его наплечников. Забрало было опущено, но голос из-под него разносился ясно и ярко по полю боя.

— Я не боюсь тебя, еретик, — прорычал Чемпион. — Никого из твоего рода.

Тамарис нацелил удар ему в грудь, но Чёрный Храмовник отбил его в сторону презрительным ударом, его внимание уже разделилось между демоном-примархом и текущим боем.

— Моего рода? — Тамарис мог слышать улыбку в голосе своего примарха. — Такого не существует. Твой генетический сир когда-то был из моего рода, но моё вознесение оставило меня без равных. Я вижу твои сны, сын Дорна. Я слышу молитвы, которые ты так ревностно возносишь моему отцу, и удивляюсь. — Он поднял золотую перчатку и откинул забрало. — Отвечает ли он тебе, племянник? Если бы ты обратил свои молитвы ко мне, я бы не оставил их без ответа. Но я здесь не для того, чтобы проливать семейную кровь сегодня, сколь бы низменной и далёкой от истока она ни была. Ты — чемпион моего отца. Тамарис желает доказать, что он достоин быть моим собственным. Несомненно, ты веришь, что этот бой происходит под всевидящим оком моего отца. — Он широко развёл руки. — Почему же тогда ему не происходить под моим?

Тени проявились из пыли вокруг него в броне цвета заката, забрала опущены, оружие в руках, когда они рассредоточились широким полукругом.

— Сражайтесь же, — нетерпеливо развёл руками примарх. — Я разрешаю вам начать.

— За Дорна и Святую Терру!

С землетрясающим рёвом Чемпион Императора побежал прямо на Фулгрима. Тамарис шагнул на пути, отражая Чёрный Меч, когда тот обрушился вниз в жестоком двуручном ударе, рассекшем воздух с отчётливым треском.

— Уйди с дороги! — Беренгар снова опустил свой меч вниз, и снова Тамарис шагнул в сторону, вне его досягаемости, и они повернулись в неуклюжем танце друг вокруг друга. Глаза Беренгара метнулись за плечо Тамариса, и он использовал возможность, чтобы броситься вперёд, кончик его меча задел наплечник Беренгара и выжег кружок эмали на керамите. Чемпион Императора отбил клинок в сторону, но что-то в его поведении изменилось. В начале боя всё его внимание было сосредоточено на Тамарисе. Теперь это внимание сместилось, разделилось между текущим боем и тем, что ещё предстоял.

Скорость. Больше скорости — это был ответ. Мгновенно его инжекторная система вонзила иглы вниз по его позвоночнику, и эмброкация Венакхара залила его систему, как нечестивый огонь, ударив по его мозгу, мышцам, сердцам и сухожилиям в одном громовом толчке. Краски заплясали перед его глазами, переливающиеся оттенки сумерек вернулись в тысячу раз ярче и сиятельнее, Чемпион Императора двигался сквозь них, как тень, влачащая лоскуты пустоты.

Тамарис рассмеялся.

— Я здесь, сын Дорна! — Он ринулся вперёд, встретил нисходящую дугу Чёрного Меча и ловко отвёл удар в сторону. — Вот это бой! Если ты хочешь встретиться с моим генетическим отцом, это право нужно заслужить!

Не было ни передышки, ни паузы между ударами, когда Чемпион обрушивал удар за ударом на него, но Тамарис был теперь в своей стихии. Линии и траектории проносились по воздуху в замысловатом танце, бой разворачивался перед ним, как ходы в партии регицида: выпад и парирование, удар и ответный удар, шаг и выпад и отступление, всё было ему ясно, словно они уже были проиграны сотню раз. Чемпион Императора нацелил удар ему в лодыжки, и он был в воздухе до того, как клинок даже начал замахиваться; один удар пришёлся ему в голову — и он нырнул под него, повернулся в изящной дуге, как вращение тени солнечных часов, завершив своё движение с плоской стороной оружия, парящей перед глазными линзами Чёрного Храмовника. С рёвом гнева Чёрный Меч отбросил его клинок в сторону, но его мысль была ясна, и они оба это знали.

Чемпион Императора мог прийти сюда, ожидая лёгкого боя. Он нашёл нечто совсем иное.

________________________________________

Беренгар отступил назад, поднял защиту и оценил своего противника. Еретик-космодесантник был искусен, в этом не было сомнений, но его слабость заключалась в том, что он сражался как дуэлянт, одним глазом всегда следя за публикой. Беренгар сделал ложный выпад вниз, щёлкнул кончиком Чёрного Меча на уровне глаз и ринулся вперёд в ударе, который должен был пронзить его сквозь лицевую пластину шлема еретика. Но его враг уже двинулся в сторону, увернувшись с дуэльной грацией и поднимая силовой клинок в своей руке для нового удара.

Город смотрел. Давление его взгляда давило на него, судило его, проверяло силу его веры и силу его руки.

"Бог-Император, сделай меня орудием Твоей воли!"

На этот раз он не предпринял никаких попыток к утончённости. Он бросился вперёд, обрушивая удар за ударом на своего врага, пока изящная фигура в розовом и золотом не отступила, не было времени между каждым громовым ударом, чтобы перегруппироваться для контратаки. Он поднял меч для одного последнего удара, который должен был разорвать еретика пополам, но снова негодяй ускользнул от него и отскочил в сторону.

— Он умер хорошо, твой кастелян. — Еретик шагнул в сторону, его меч испытывал пределы защиты Беренгара, как и его слова, пробующие его самообладание.

— Не говори о нём.

— Я тоже потерял дорогих мне братьев. — Выпад. Вспышка клинка о клинок, освещающая шлемы так близко, что они почти касались, затем внезапное взрывное расставание, когда мечи разомкнулись. — Некоторые убиты твоими братьями. Другие — рукой вероломных союзников. Только у нас с тобой хватает сил выстоять.

— Мы не одинаковы. — Золотой свет пульсировал на краю зрения Беренгара, мир сужался до точки клинка еретика. Священная ярость захлестнула его, и он с благодарной яростью предался ей. "Наконец-то, Бог-Император. По крайней мере, я могу быть уверен в своём месте в Твоём великом замысле. Направь мою руку в этой битве, чтобы я мог жить дальше и встретиться с ещё более грозным врагом".

— Мы больше похожи, чем ты думаешь, — начал еретик, и Чёрный Меч вспыхнул золотым светом. Беренгар больше не мог сказать, были ли эти языки пламени реальностью или лишь плодом его воображения, но это больше не имело значения. Он был живым сосудом святой ярости Бога-Императора. Это была вся истина, которая ему была нужна.

Одним ударом Чёрного Меча он выбил силовой клинок из руки еретика. Второй поразил его со всей силой поперёк нагрудника и отбросил назад, третий поднялся со скоростью, удивившей даже Беренгара, сорвав шлем еретика. Солнечный свет сверкнул на маске золотистой кожи, затем его четвёртый и последний удар поразил еретика в живот, отправив его на землю в брызгах тёмной крови.

— За Бога-Императора! — Беренгар поднял меч над головой в победном салюте, смакуя момент перед тем, как нанести смертельный удар. Еретик был горд, и быстр, и искусен, но перед мощью Бога-Императора он был ничем.

________________________________________

— Разочаровывающее выступление. — Голос Фулгрима прорезал звон в ушах Тамариса, достаточно громкий, чтобы заглушить даже вой боли в его груди, голове, животе. — Жалкое зрелище. Я устал от этого. Найдутся ли среди сынов моего Легиона хоть кто-нибудь, кто достоин служить моим чемпионом?

Тамарис попытался заговорить, но когда он открыл рот, оттуда вырвалось только густое, влажное бульканье. Он был в одном ударе от победы, его движения были ловкими и уверенными — а затем его сила и скорость покинули его, оставив его бессильным сопротивляться перед беспощадным Чёрным Мечом. Иглы его системы автоинжекторов заскрежетали между костями его позвоночника, но не было распространяющегося тепла, чтобы пробудить его, ничего, кроме неприятного покалывания, ползущего в основание его черепа.

— Почему ты прячешься за своими сыновьями, примарх Третьего? — закричал Беренгар. — Выйди против меня сам!

Тамарис заставил себя перевернуться на живот, рана под рёбрами раскрылась, как второй рот, когда он поволок себя по земле.

— Мой повелитель! — Этот крик стоил ему всех сил. Неужели Фулгрим не видел его? Неужели он не придёт к нему на помощь?

Примарх наступал с обманчивой медлительностью. Возможно, из-за его умирающего мозга, но, казалось, в движении его повелителя не было ни спешки, ни тревоги на его лице, только терпеливая снисходительность, когда он поднял свой меч.

— Убейте их всех.

________________________________________

Предательство не стало неожиданностью. Беренгар ожидал его — искушение поединком чести едва ли могло лишить его рассудка — но оно всё равно было разочарованием. Орудийные установки Цитадели уже оживали с рёвом, первые снаряды обрушивались вниз, начиная ползучий барраж, который прикроет его отступление к калитке, но желание наступать было непреодолимым, инстинкты целой жизни тянули его вперёд, в гущу схватки.

Враг наступал, вопящие культисты и адские порождения бросались сквозь сгущающийся дым с поднятым оружием. Снаряд с воем обрушился в центр их рядов и выбил кратер, достаточно большой для "Громового Ястреба", разбросав головы, конечности и торсы в кровавом облаке, но разрыв заполнился в течение секунд.

— Подкрепления! — взревел Беренгар в свой вокс. — Ко мне!

— Беренгар! — Голос капеллана Утрехта был громким в его ухе, несмотря на оглушительные взрывы вокруг них. — Дуэли конец! Мы должны отступать!

Беренгар взглянул через плечо и увидел черепоголового капеллана с крозиусом и плазменным пистолетом, когда скачущая орда демониц танцевала по направлению к нему. Брат Рейнард двигался, чтобы поддержать его, его фламмер выжигал линию за линией культистов в пепел. Так много еретиков — так много граждан этого проклятого мира, соблазнённых делом Архврага.

— Отступай, если должен! — крикнул он. — Но примарх Фулгрим здесь — я встречусь с ним, Бог-Император повелевает!

Беренгар поднял Чёрный Меч и ринулся вперёд. Ещё один снаряд взорвал кратер в земле слева от него, и он прогремел сквозь ливень грязи и обломков прямо в ряды еретиков. Огромный воин с шипастым шлемом надвигался на него с воющей цепной алебардой, и он вонзил Чёрный Меч сквозь бронированный наплечник глубоко в грудь под ним, отправив еретика-космодесантника на землю в брызгах крови. Другой сомкнулся на нём, осквернённое болтерное оружие кричало из дула, полного зубов, когда оно стреляло, и он вырезал оружие из рук легионера и убил его владельца ударом в грудь.

— Фулгрим! Сразись со мной! — заревел Беренгар в водоворот, но в ответ раздался только насмешливый смех.

Перчатка сомкнулась на его плече, и он повернулся, чтобы увидеть серебряный шлем Утрехта в дюймах от своего, забрызганный кровью.

— Нас подавляют.

— Он здесь! — Беренгар вонзил гарду своего меча в ухмыляющееся лицо демоницы, затем перешагнул через падающее тело, чтобы выпустить кишки другой. — Он в пределах нашей досягаемости, Утрехт! Его смерть положит конец осаде!

— Как и твоя! — Утрехт нырнул под кроваво-красный силовой клинок и с силой ударил крозиусом в череп его владельца, выжигая чёрно-окрылённый кратер в бледной плоти космодесантника Хаоса. — Не позволяй своей неуместной амбиции стать концом этого мира!

— Не моей амбиции, а Его воли!

— Уверен ли ты в этом, брат? — Плазменный пистолет Утрехта вспыхнул ярким сине-белым. — Будут другие дни. Другие битвы. Другие шансы...

— А если этот шанс не представится снова?

— Имей веру!

Их было так много. Фламмер Рейнарда зажёг чудовищную порождение Хаоса, и оно покатилось в сторону, как опрокинутая жаровня, поджигая отряд фанатиков-людей, когда они бежали в гущу битвы. Огромная форма демонической машины проплыла сквозь дым, щёлкая клешнями, достаточно большими, чтобы разорвать человека пополам, и извергая струи пламени из своих ротовых частей. Рейнард окатил её пламенем, но мерзость была невменяема, надвигаясь на них с ужасающей скоростью.

Это была не священная война. Это был хаос.

Утрехт был прав. Их подавляли. Беренгар отступил назад и приготовился встретить атаку монстра, и болтерный заряд поразил его под рёбра, отправив его в шаткую сторону. Демоническая машина была на нём мгновенно, одна когтистая нога пригвоздила его плечо к земле. Ротовые части опустились, металлические мандибулы широко разинулись вокруг тлеющего пламени в их глубине, и он нанёс удар Чёрным Мечом, задев его в том месте, где голова соединялась с бронированным торсом. Мерзость закричала, вздыбилась и вонзила вторую ногу сквозь его плечо, чудовищная клешня щёлкнула в дюйме от его лица. Ещё одна струя из благословенного фламмера Рейнарда окрасила мир в багровый цвет, когда Беренгар выхватил болт-пистолет и опустошил магазин в брюхо демонической машины. Она заверещала и отшатнулась, магма вытекала из рваной дыры в её броне, нога, пронзавшая его правое плечо, вырвалась с брызгами крови.

Агония захлестнула его. Не было времени чувствовать её — не было времени оценить повреждения — только доля секунды, чтобы поднять Чёрный Меч в правой руке и погрузить его по рукоять между скрежещущими мандибулами демонической машины.

— Умри! — взревел он, во рту появился привкус меди. Ужас бился на конце его меча, пытаясь вырваться, но он вонзил его глубже, игнорируя поток крови, хлещущей из его брони, и боль в запястье, где мандибулы впились. Крик поднялся из-за него, затем днище вздыбившейся демонической машины осветилось яркими лучами багрового лазерного огня.

Подкрепление наконец-то.

— Чемпион Императора! Вон он! — кто-то с заметным кадианским акцентом кричал. Ядоходец снова ударил его, но клинок, вогнанный в его глотку, мешал его движениям, и он вонзил его глубже, направляя пылающий кончик в печь, горевшую в его центре. Мандибулы сомкнулись на его предплечье с ужасающей силой; раздался резкий треск брони, за которым последовал второй, который мог быть только костью, а затем кончик его меча пронзил механическое сердце существа, разорвав его в взрыве, который разнёс мир на части теплом и светом. Невидимая рука вырвала его из челюстей демонической машины и швырнула на десять футов в воздух, отправив его обратно на землю в клубке закованных в броню конечностей.

— Вон он! — кричал кадианец, едва слышный сквозь звон в ушах Беренгара. — Заберите его! У вас есть приказы!

Беренгар поднял голову и попытался сфокусироваться на мире. Дым наполнял огромный кратер, искореженные остатки демонической машины смешались с телами культистов и еретиков-космодесантников. Он потянулся к своему мечу, но что-то было ужасно не так — адамантиевые цепи, которые привязывали его к его запястью, были не более чем клубком расплавленных звеньев, наполовину вплавившихся в его броню.

— Вы можете стоять, мой повелитель? — Лицо мелькнуло перед его взором, широкие фиолетовые глаза уставились из-под кадианского шлема.

Чёрный Меч.

Пропал.

Клинок, который был частью его с тех пор, как он впервые вытащил его из ножен, исчез, его отсутствие было злодеянием, осквернением, даже худшим, чем искореженный обрубок кости и металла там, где была его правая рука.

17

Боль была багровой вещью. Она наполняла каждую часть тела Тамариса, от обожжённого и содранного пространства его кожи до раны, которую Чёрный Меч нанёс ему в животе. Она ныла так, словно древний силовой клинок всё ещё был в контакте, его трансцендентный жар всё ещё прожаривал его плоть ещё долго после того, как его физическое присутствие исчезло. Его конечности были свинцовыми, отказываясь отвечать, как бы сильно он ни пытался пошевелиться, словно какая-то жизненно важная связь между мышцами и мозгом была разорвана.

Он был слаб.

Тамарис никогда раньше не боялся смерти. Он ожидал, что она придёт быстро, уничтожит его в одном моменте славы, но он ошибался. Не было в ней никакого милосердия. Смерть была садисткой, задерживаясь на каждом порезе, отказываясь подводить кровавое дело жизни к концу.

— Вот и он. — Голос Венакхара донёсся до его сознания, шаги апотекария прошаркали по выжженной земле. Надежда наполнила живот Тамариса, прохладная и успокаивающая, как глоток чистой воды. Он был не один, в конце концов.

— Венакхар... — пробормотал он. Слово вышло хриплым, густым от крови и слизи. — Брат.

Белая фигура апотекария двигалась на краю его зрения, нагибаясь, чтобы поднять длинный тёмный предмет из-под груды искореженного металла. "Чёрный Меч", — подумал Тамарис, когда Венакхар поднял его к свету, но искореженный и потускневший, так что он походил на железный прут, а не на искусно отделанное оружие. Апотекарий кивнул с явным удовлетворением, вытер клинок складкой своего плаща и повесил его на бедро.

Тамарис попытался снова.

— Мой... брат...

— И ты здесь тоже. — Тон Венакхара звучал так, словно обнаружение доставило ему удовольствие. — Боги улыбаются мне сегодня.

— Чемпион Императора... он пал?

— Полагаю, да. — Сильная рука Венакхара подняла его за наспинник и перевернула на спину. — Или если нет, то скоро падёт.

— Наш повелитель... — Раскатистый кашель сотряс его наполовину обожжённые лёгкие. — Он доволен тем, что я сделал?

— Кто знает? — Руки апотекария работали над сочленениями его брони, активируя застёжки, которые соединяли нагрудник и наспинник у плеча. — Ах, бедный Тамарис. Снова ты вырываешь поражение из челюстей победы. Разве я не говорил, что ты слишком доверчив? — Венакхар звучал с сожалением. — И я включаю себя в это число, хотя всё, что я сделал, это предоставил сырьё. Один боевой стимулятор очень похож на другой, даже когда один сдобрен паралитиками. Как только они оказались в твоих автоинжекторах, оставалось только ждать, пока они подействуют. Что гласит поговорка? "Инструментами мастера никогда не разрушить дом мастера". А теперь мастер — я, Тамарис. Твоё время прошло.

Смертельный холод распространялся по конечностям Тамариса, превращая живые мышцы в камень. Рука Венакхара сжалась на броне у его затылка, и Тамарис почувствовал, как его потащили по чёрному стеклу под ним.

— Куда... — начал он, закашлялся и замолчал. Нет. "Куда" — не тот вопрос, который он должен был задавать. — Мовэ. Ты не можешь ему доверять. Что бы он ни обещал...

— Дело никогда не было в доверии. — Они приближались к текучей жидкости, как ему показалось, по звуку воды, мчащейся по каналу. Мгновение спустя до него донёсся характерный запах человеческих отходов. Значит, не вода. Венакхар тащил его к огромному сточному каналу Цитадели — подходящее место для неудачника, чтобы окончить свои дни. — И если честно, то и в Мовэ тоже.

— Колдун. Он предаст тебя... в свой черёд...

— Несомненно. — Волочение прекратилось. — Не принимай меня за глупца, брат. Я не стану привязываться к этой падающей звезде. У колдуна есть свои трюки, но скоро они ему откажут. — Он активировал свой цепной нож и опустил его на нагрудник Тамариса, расширяя разрез, уже сделанный в его кирасе, вверх по груди. — Удивительно только, как долго ты учил уроки нашего генетического отца. Предательство — вот из чего состоит братство. Мы должны сражаться, ибо кто достоин этой битвы, если не мы сами?

Сверхчеловеческим усилием воли Тамарис поднял голову. Он бросил дикий взгляд вокруг, ища любой перспективы спасения, но мир был пустошью без надежды на утешение или спасение. Выжженная земля и мчащиеся нечистоты. Не та славная арена, которую он воображал когда-то.

— Держи его, — сказал Венакхар. Ещё одна тень пересекла его линию зрения, когда две руки надавили на плечи Тамариса, ногти длинные, тёмные и заострённые.

Натаир. Ещё один брат, пришедший предать его.

Всякая братская нежность исчезла из голоса Венакхара.

— Я не могу рисковать повреждением геносемени.

Нож опустился, его воющие зубья впились в мягкую плоть горла Тамариса. Его крик превратился во влажный, когда они разорвали кожу, мышцы, артерии и трахею в кровавое месиво, затем поднялись, чтобы снова опуститься к его лицу. Он отшатнулся в последний момент, и лезвие скользнуло по его скуле, пройдя в дюйме от его глаза.

Венакхар прошипел.

— Я сказал, держи его!

Тамарис рывком перевернулся на живот, руками вцепляясь в землю, как полураздавленное насекомое. Цепной клинок снова закричал, направляясь к нему, и он рванулся в сторону, превратив удар, который должен был пронзить купол его черепа, в ещё одну глубокую рану до кости.

— Ещё один цирк неудач. — Закованный в броню ботинок Натаира с силой опустился на затылок Тамариса, ударив его зубами друг о друга и заставив свет заплясать перед глазами. Когтистые руки схватили его за плечи и снова перевернули на спину. — Тебе следовало сделать его неспособным к движению ещё до того, как начинать свою работу.

— Если бы ты держал его, как я велел, ничего бы этого не понадобилось. — Венакхар отвёл нож назад. Тамарис заставил себя лежать, как мёртвый, с закрытыми глазами, боль в голове расцветала, как сад кровавых роз. Он ждал, пока цепной клинок окажется в дюймах от обожжённого и почерневшего керамита его нагрудника, пока воющие зубья не оцарапали эмаль — затем схватил апотекария за запястье свободной рукой и резко потянул его вперёд. Глаза Венакхара широко раскрылись от удивления, его рука хватала пустой воздух в тщетной попытке сохранить равновесие. Рот Тамариса был близко к его уху, достаточно близко, чтобы прошептать какое-нибудь последнее проклятие, какие-нибудь слова, чтобы отметить ужасное предательство его заместителя. Вместо этого он впился зубами в ухо апотекария, стиснув их сквозь кожу и хрящ и держа крепко.

Венакхар закричал. Он дёрнул головой назад, сумев лишь оторвать больший лоскут уха. Кровь брызнула из рваной раны, забрызгав бледную броню, замарав золотистые волосы, но внезапного движения оказалось достаточно, чтобы сместить последний слой утрамбованной земли, который удерживал Тамариса от сточного потока. Он упал назад, его рот был полон медной резкости крови, и воздух разверзся под ним. У него был последний миг, чтобы смаковать выражение возмущения на лице апотекария, когда он падал, а затем бушующий поток нечистот поднялся, чтобы встретить его, и поглотил его целиком.

18

— Ну? Я надеюсь, ты принёс их?

Мовэ отвернулся от своего великого труда и шагнул к открытой заводской двери. Там стояли две фигуры, одна в белой броне, другая в пурпурной, их мантии были залиты кровью до черноты.

— Я принёс их, как мы и договаривались. — Ответил апотекарий — Венакхар из Перфектус, когда-то побратим Тамариса, теперь не более чем оружие в арсенале колдуна. Рот Мовэ искривился в отвращении. Он питал мало любви к кому-либо из них, но апотекарий был ниже всех в его уважении. Если бы необходимый акт осквернения не требовал, чтобы жертвы были нетронутыми, Мовэ избавился бы от негодяя давным-давно.

— Давай это сюда.

Апотекарий протянул тяжёлый кожаный саквояж. Когда-то он был таким же белым, как его броня, но время въелось грязью в зерно кожи, так что он стал походить на карту давно высохшей поймы, серый и чёрный, переходящие в багровый там, где кровь пропитала его насквозь у основания. Мовэ открыл застёжку и вынул содержимое одно за другим, разложив их на своём рабочем алтаре в сетку шесть на шесть.

Неполная сетка. Он поднял голову и свирепо посмотрел на Венакхара.

— Этого недостаточно.

— Я не думал, что эта одна будет иметь значение.

Мовэ с силой ударил кулаком по алтарю, заставив прогеноидные железы подпрыгнуть, словно они всё ещё были живыми существами.

— Ты не думал! Мне не нужно, чтобы ты думал! Оставь свои мысли для разрезания плоти, а истинную мудрость предоставь тем, кто её достоин.

Венакхар закатил глаза.

— Я не думал, что одной недостающей железы будет достаточно, чтобы разрушить всё предприятие.

— Важна не железа. — Мовэ переворачивал кровавые органы один за другим. — Геносемя Тамариса среди них?

Апотекарий помедлил с ответом.

— Он мёртв. Но его тело было потеряно до того, как прогеноидную железу удалось извлечь. Твоим приказом было немедленно вернуться, как только с ним будет покончено.

— Как только с ним будет покончено, а самая драгоценная его часть будет в целости в твоём хранении! — Мовэ сжал руками край алтаря, чтобы они не тряслись от ярости.

— Хорошо, — Апотекарий склонил голову. — Можно найти другую.

— Другую! — Мовэ издал горький смех. — Другую! Да! Почему бы и нет? Планета кишит прогеноидными железами, и, конечно, никакой ритуал такого калибра не потребовал бы тщательного отбора. Сгодилась бы любая такая железа!

Глаза Венакхара сузились.

— Что именно требуется?

— Предательство! — Слово вылетело из его уст в крике. — Боги жаждут жертвы во всех формах. Предательство Тамариса должно было стать закваской ритуала. Без него кто знает, удастся ли колдовство вообще?

Раздался мягкий глухой удар, за которым последовал влажный чавкающий звук. Мовэ поднял взгляд от алтаря и увидел апотекария с поднятой рукой, кровь стекала по его правой перчатке с цепного ножа в его руке. Воющее лезвие было глубоко вонзено в правую глазницу Натаира, кровь и стекловидное тело текли потоком по бледному лицу, когда металлические зубы пожирали плоть вокруг. Руки древнего космодесантника беспомощно царапали нож, но в движениях было что-то неслаженное, что-то, что высасывало силу из его мышц и обычную точность из его рук. Венакхар вытащил его с небрежным видом, затем снова вонзил в то же отверстие, толкая, пока он не ушёл по рукоять в уже наполовину вырванную глазницу. Рот Натаира открылся, его губы боролись, чтобы сформировать слова, но он издал только грубый животный стон.

— Будь же тише, Натаир, хорошо? — Венакхар снова вытащил свой нож, толкнул дёргающееся древнее лицо вниз на землю и извлёк инжекторный массив из затылка с торжествующим видом. Капля горько пахнущей жёлтой жидкости вытекла из блестящего ряда игл. Он вытер их о свой грязный передник, убрал в кошель на бедре, перевернул клинок в руке в обратную хватку и вонзил его вниз между позвонков на затылке Натаира.

— Вот. Этого достаточно?

Мовэ уставился на него, затем шипящий смех сорвался с его губ.

— За тобой стоит присматривать, Венакхар Кровавого Урожая. Мне следует быть осторожным, чтобы не оказаться на конце твоего клинка.

Он был угрозой, подумал Мовэ, такой же угрозой, как и Тамарис, в своём роде. Настанет время, когда и с ним нужно будет разобраться, но пока его полезность превышала опасность. Словно для иллюстрации, апотекарий перевернул дёргающееся тело Натаира на спину и аккуратно разрезал вниз сквозь блестящую розовую кирасу, раздвинув её, как две створки какой-то сверкающей раковины, чтобы обнажить бледную плоть под ней.

Натаир был всё ещё жив, понял Мовэ с тошнотворным чувством восхищения. Рот открывался, глаза вращались в ярости и панике, но прежде чем бездыханный хрип успел превратиться в слова, Венакхар провёл вопящим лезвием по горлу умирающего воина и отправил фонтан солоноватой чёрной жидкости, разбрызгиваясь по его собственной белой броне.

— Тихо, брат, — мягко сказал апотекарий. — Это тонкая работа.

________________________________________

На других мирах поток нечистот мог бы быть источником роста. Зловонный и вонючий, какой он был, жидкость достаточно густая, чтобы задушить любую рыбу или амфибию, достаточно глупую, чтобы войти в него, он всё ещё мог бы содержать в себе потенциал для жизни. Жирные мухи могли бы парить над его покрытой лишайником поверхностью; растения могли бы прорасти вдоль его берегов, давая убежище наземным травоядным и более крупным зверям, которые охотились на них.

Но не здесь и не в живой памяти. Ничего не росло на его берегах, вымазанных нечистотами, единственной жизнью в его глубинах были слепые, извивающиеся пиявки, привлечённые любой гниющей материей, плывущей вниз по течению, обгладывающие всё твёрдое своими многозубыми ртами. Это была изменчивая вещь, однажды — потрескавшееся и корковое русло сухой земли, на следующий день — густой органический суп, вяло извивающийся по всё более мелеющим каналам, полностью во власти дождя и жары восходящих солнц, пока наконец не затихал на безжизненных равнинах за городом.

Нет. Не безжизненных, или, по крайней мере, не совсем. Империум охотился на местные виды до исчезновения поколения назад, но завезённые ими птицы-падальщики — потомки каких-то древних терранских врановых, крупные, лысоголовые — были умной и живучей породой. Они кружили над сточным потоком, их янтарные глаза были устремлены на любопытный объект, совершавший своё последнее путешествие к ним. Прибытие трупов было здесь достаточно обычным явлением, но сегодняшнее подношение от города было необычным как из-за своего размера, так и из-за того, что его нежные внутренние части всё ещё были покрыты какой-то жёсткой оболочкой. Потребуется время и навык, чтобы взломать её и вытащить гниющее мясо внутри, но у врановых было и то, и другое в изобилии.

Ничто здесь не пропадало даром. Когда кости будут обглоданы до костного мозга и проглочен последний кусочек кровавой земли, то немногое, что останется, вернётся в землю. Не будет памятника этим павшим, но Горнило всё равно примет их обратно в своё бытие. Врановые были усердными могильщиками.

Тело лежало лицом вниз в грязи, одна рука была протянута, словно пытаясь дотянуться до недосягаемой опоры. Крупная птица приземлилась рядом с ним, с любопытством глядя на труп искоса, и сделала пробный прыжок по направлению к нему. Редко когда в отбросах города оставалась хоть какая-то жизнь к тому моменту, когда они достигали конца сточного потока, но всегда было лучше подождать, пока не убедишься.

Птица снова прыгнула вперёд и тихо каркнула. Когда ответа не последовало, она взлетела и приземлилась прямо в центре спины трупа. Этот поступок придал смелости её стае, и воздух вокруг неё всколыхнулся от крыльев, когда они спустились, чтобы присоединиться к пиршеству. Таков был порядок вещей. Найденное делилось, но первый кусок мяса по праву принадлежал ей. Она широко раскрыла свой зазубренный клюв, опустила его к плоти на затылке тела и впилась.

В Тамарисе Клинков оставалось достаточно, чтобы он осознавал, как первый клюв разрывает его кожу, но недостаточно, чтобы ему было не всё равно. Вот к чему он теперь свелся — пиршество для врановых и не более того. Если бы в нём оставалась хоть какая-то способность чувствовать стыд, она, несомненно, задушила бы его, но печальный, рваный остаток некогда гордого воина не имел таких забот. Он будет лежать здесь, пока они не выклюют его дотла, пока каждый желудок под перьями, блестящими от масла, не набьётся и не затрещит от мяса. Пусть лежит, пока его геносемя не окажется в своде его рёберной клетки, как бесценная драгоценность в пустой шкатулке, пока и оно не будет проглочено и сожрано.

Он мечтал о совершенстве, когда-то. Теперь забвение было всем, на что он мог надеяться.

— Нет! — Голос принадлежал женщине-человеку, резкий и неожиданный, достаточный, чтобы вывести его из смертельной медитации и отправить врановых порхать в небо. — Ищите свою плоть в другом месте, стервятники!

— Кто пришёл стать свидетелем моих провалов? — Тамарис заговорил, не поднимая головы, слова были приглушены влажной землёй, наполнявшей его рот.

— Мой повелитель. — Новоприбывшая продолжала, словно не слышала его. Маленькая прохладная рука ощупала сырую плоть на затылке, а затем, с удивительной силой, перевернула его на спину. Мягкая ткань вытерла прохладную воду с его лба, очистив грязь с его глаз, ноздрей, рта с нежностью акушерки, очищающей лицо новорождённого ребёнка. — Прости меня, что нам потребовалось так много времени, чтобы найти тебя. Мы были свидетелями дуэли и её конца. Мы искали всё это время.

Тамарис открыл глаза. Небо над ним было серым, но означал ли свет наступление дня или его уход, он не мог сказать. Лицо женщины выплыло в его зрение, карие глаза сверкали преданностью и беспокойством, когда она нежно откинула его волосы со лба. Он протянул руку и схватил её за запястье, прежде чем она успела убрать его, наблюдая, как её выражение застыло от боли.

— Мой повелитель, ты не узнаёшь меня? Я Сибилла — я указала тебе путь к водной рекламаториуме.

Сибилла. Имя ничего не значило для него, но в лице было что-то знакомое. Он отпустил её запястье, и она прижала опухшую конечность к груди, переложив тряпку в другую руку и продолжая очищать его кожу.

— Ты помнишь меня, повелитель?

Она, казалось, приняла его молчание за согласие, взглянула вверх и кивнула кому-то или чему-то за пределами его поля зрения. Тени прошли по небу, и он лежал без сопротивления, когда руки схватили его броню, тела задыхались и напрягались, вытаскивая его из грязи.

— Всё будет хорошо, мой повелитель.

— Куда вы меня несёте? — спросил он. Эта слабость была невыносима — быть беспомощным в руках простых смертных было оскорблением выше всякой меры. Он поднял руку, чтобы схватить её за горло и задушить, но женщина без усилий отклонилась от его досягаемости.

— В святое место, повелитель. Туда, где бог сделает тебя здоровым.

Врановые наблюдали, как они несут его по равнине. Убаюкивающее движение погрузило его в сон, близкий к беспамятству, и только когда угол его переноски изменился с горизонтального, он очнулся. Они поднимались по склону горы — не по отвесной скале утёса, который он взбирался, чтобы достичь величественного дворца удовольствий Фулгрима, но по неровному, неглубокому подъёму по каменистой земле, покрытой тяжелыми валунами. Они остановились, когда местность выровнялась и они достигли входа в пещеру, который уходил в темноту, ожидая, как он подумал, какого-то сигнала, чтобы войти.

Внутри камня горы было прохладно. По мере того как его глаза привыкали к темноте, он увидел, что то, что он принял за естественную пещеру, было сделано человеческими руками — туннель, вырубленный в скале грубыми инструментами, крыша подпёрта тяжелыми металлическими распорками, ржавые остатки вагонетки были навалены в углу. Стены были расписаны замысловатыми пурпурными спиралями, которые, казалось, сдвигались под давлением его взгляда, когда бы он ни пытался сфокусироваться.

— Меня здесь похоронят? — прошептал он.

Потребовалось мгновение, чтобы лицо Сибиллы снова возникло перед его взором.

— Только если такова твоя воля, мой повелитель.

Прошли минуты — или это были часы, или дни? Тамарис ждал, пока ему клали на губы прохладную воду, пока закутанные фигуры преклоняли колени и молились вокруг него, пока его плоть не начала заживать. Приливные волны жара и холода накатывали на него, оставляя его то в поту, то в ознобе, кружась в водовороте беспамятства. Как долго он был там? Время потеряло всякий смысл. В определённый момент слуга принёс ему миску с нарезанным, сочным, красным мясом, и он жадно набросился на него, только чтобы отбросить тарелку, когда поднёс кусок ко рту.

То, что он принял за мясо, оказалось языком, и на тарелке было лицо — его лицо, превращённое в маску из отвратительной, изуродованной плоти, там, где была плоть монстра, кожа была оторвана от скоб, которые крепили её к черепу под ним. Мясная маска пьяно свисала в сторону, обнажая мышцы левой щеки и зубы под ними. Даже на правой стороне, где скобы держались, черты были восковыми и безжизненными, руиной того, что когда-то было красивым.

— Нет — нет! — Он отбросил тарелку от себя. Богатый вкус мяса исчез из его рта, сменившись кислым привкусом сломанных зубов, гниющих в его дёснах. Он поднёс руки к лицу с нарастающей паникой и обнаружил их изуродованными язвами и волдырями, пальцы были неровным набором культей с торчащей на кончиках костью. — Что это? Что вы со мной сделали?

— Ничего, повелитель. Мы ничего не делали.

Он вцепился в рваные остатки своего лица, словно мог закрепить их силой воли. Кожа скользила по сырому мясу под ней, отказываясь вставать на место, словно устав от долгой службы.

— Нет... — застонал он. — Этого не может быть...

Маленькие, прохладные руки коснулись его собственных.

— Мой повелитель. — Голос Сибиллы дрожал в такт её трясущимся рукам, её обращённое вверх лицо было близко к его лицу. — Боги благословили тебя. Тебе не нужно носить маску среди нас.

Медленно, нежно, она убрала свои руки от его. Он позволил своим собственным рукам упасть, и руина его лица скользнула вниз, последние несколько металлических скоб, удерживавших его на месте, поддались, пока оно не повисло на единственной точке на углу его челюсти. С намеренной осторожностью он взял обвисшую маску из плоти и оторвал её, бросил на землю и раздавил ногой.

Никаких больше масок.

— Мы стремились только угодить. — В голосе Сибиллы были и отчаяние, и любовь. — Наш долг — восстановить тебя, сделать тебя целым, затем следовать за тобой на поля резни. Наши люди служили истинным богам. Наши родители, наши бабушки и дедушки и их бабушки и дедушки до них рассказывали истории, переданные им от древних. Что нам выпало на нашем веку, когда ты снова пришёл, чтобы вести нас к свободе, — честь за пределами воображения.

Прохладный воздух играл на сырой плоти его лица, когда он поднялся на ноги, боль принесла новую ясность его мыслям. Преследующая, бесконечно раздражающая мелодия вернулась, играя на границах его слуха, скребясь в глубинах его мозга. Гнев забурлил в глубине его живота, превращая отчаяние в бешеную ярость.

— Где же тогда ваши боги? — Его правая рука с силой ударила в стену рядом с ним, заставив всю камеру зазвучать эхом. — Зачем вы так играете со мной? Если вы хотите благословить меня, то покажитесь!

— Мы просим только поговорить с тобой, Тамарис Клинков. — Голос доносился из глубины шахты. Обетные свечи мерцали, словно от мягкого, неосязаемого бриза. Форма, казавшаяся не более чем тенью, двигалась сквозь глубины туннеля, всегда на грани принятия конечной формы, прежде чем снова стать расплывчатой. — Только чтобы ты выслушал.

— Тогда говори! — Стены подхватили его крик и вернули его. Как один, культисты попадали ничком на землю, издавая бессловесные стоны того, что могло быть обожанием, или страхом, или тем и другим вместе. — Говори и будь проклята!

Музыкальный смех прокатился эхом по стенам.

— Ты говоришь больше правды, чем знаешь. Скажи нам, Изысканный Клинок, ты, кто так усердно стремился к совершенству, каков на вкус провал? Что бы ты сделал, чтобы вытравить этот вкус изо рта?

— Вы видите меня? — Ему удалось выдавить горький смех. — Это лицо? Эта руина?

— Ты не менее совершенен сейчас, чем был раньше. — Его собственный образ скалился на него со стен, которые приобрели любопытное зеркальное сияние, слова исходили из отражения его безгубого рта. — Это другой дар, который я предлагаю тебе. Дорога к совершенству иного рода.

— Почему я должен тебе доверять?

— Доверие для дураков. — Эхо играло на стенах пещеры. — Это сделка. Сбрось оковы, что сковывают тебя — эти смертные понятия чести и сдержанности — и встань на путь к славе.

Искушение тянуло его, как крюк сквозь грудину.

— Кто ты?

— Безымянны мы. — Лик женщины мелькнул глубоко в стенах. — Долго мы ждали, жаждали, голодали по такому, как ты. Уведи нас из этого места, и взамен мы поведём тебя к тому, что ты ищешь — победе, месту по правую руку от твоего повелителя, имени, которое будет звучать сквозь века.

Фулгрим. Лицо его повелителя всплыло в его сознании, безупречное, обладающее совершенством, которое когда-то было в пределах его собственной досягаемости. Но что-то в его сердце изменилось: там, где раньше он был наполнен желанием служить ради самого служения, теперь чистота этого чувства была смягчена амбицией. Его братья предали его. Сам Фулгрим недооценил его. Это могло бы так легко стать концом его истории.

Но это не был конец. Это было новое начало, с новым и могущественным союзником, чья помощь могла бы переломить ход этой трижды проклятой войны.

— Во что мне это обойдётся? — спросил он.

Тихий голос прошептал ему на ухо, а затем дух исчез.

— Что он тебе сказал, повелитель? — Щёки Сибиллы были мокры от слёз, её лицо было обращено вверх, чтобы смотреть на него с низкой обожательностью. Культисты всё ещё были на коленях позади неё, некоторые лицом вниз на земле, другие тряслись от рвения.

— Разве ты не слышала его? — Его собственный голос эхом отозвался в его сознании, шёпотом. Он мог чувствовать их внутри своего черепа, наблюдающих. Уже старая сила возвращалась к его телу, плоть срасталась, кости заживали, кожа натягивалась на новообразованную мышцу в тугих и болезненных полосах.

— Нет, повелитель. Мы слышали тебя в единении, но слова, которые говорили боги, были только для твоих ушей.

— Встань, Сибилла. — Он положил руку ей под подбородок и поднял её на ноги, её кожа была мягкой по сравнению с обрубками костей, торчавшими из его кончиков пальцев. — Твоя честь велика. Без тебя — без всех вас — не будет победы. — Его живот скрутило, напряглось от внезапного голода. — Ты будешь поддерживать меня во время битвы, которая грядёт. Ты понимаешь?

Он смотрел, как обожание в её глазах сменилось пониманием, а затем страхом. Они были храбры, эти культисты, некоторые настолько сильны в своей вере, что предлагали себя добровольно, другие съёживались от страха, когда он благословлял их своим ножом.

Он оставил смерть Сибиллы на потом.

Убийство было быстрым.

Пир — вот на чём он потратил время.

19

Тридцать шесть прогеноидных желез. Само число было жизненно важной частью подношения — шесть раз шесть, священное среди чисел. Мовэ не собирал ни одной из них лично, но он не бездействовал, пока шёл сбор урожая. Эти часы были потрачены на подготовку ритуальной камеры в соответствии с древними обрядами, превращение того, что когда-то было заводом на службе Империума трупного повелителя, в более высокую и великую цель.

Форма камеры тоже была подходящей. Центр поднимался на добрых шестьдесят футов в высоту, высокая галерея шла вокруг стен близко к вершине, мерцающие люмен-блоки были заменены пылающими факелами, придававшими пространству более приятное настроение, под стать огню, горевшему в жаровне у его ног. Статуя Бога-Императора всё ещё наблюдала за происходящим, но Мовэ лично позаботился о её осквернении, вырезав каменные глаза из глазниц и украсив некогда гордое чело символом Слаанеш. Промышленный щебень был убран, пол выметен и украшен кровавой восьмиконечной звездой. Сервы в пропитанных кровью мантиях стояли на каждом углу с ножами в руках. А в центре комнаты были подношение и жертва.

Это злодеяние было его триумфом и только его.

— Мы начинаем, — произнёс он.

Культисты начали петь, слова богохульства, написанные нечестивыми руками на древнем и запретном языке. Мовэ ждал, пока звук не наполнит его уши, резонируя с каждым волокном его существа, затем шагнул в центр ритуала и поднял первую жертву из тридцати шести.

— Слаанеш! — Слово послало дрожь по его позвоночнику. — Повелитель всех удовольствий, амбиций и желаний, вожделений плоти и разума, я прихожу к тебе с подношением! Внемлешь ли ты мне? В моей руке я держу надежду святых воинов. Будущее святого ордена. — Он держал прогеноидную железу над головой, где она блестела болезненной переливающейся радугой, затем поднёс её к губам и откусил. Вкус был удивительно интенсивным, наполняя его рот богатым, диковатым привкусом, который одновременно заставлял его хотеть и вырвать, и откусить ещё. Низкий гул нарастал в воздухе.

— Я приношу это, первое из шести раз по шесть, тебе. Да угодно будет тебе смерть надежды, что они несут, чтобы ты даровал мне свою благосклонность.

Ещё одна прогеноидная железа. Ещё один укус. Ещё одно осквернение. Было ли это его воображением, или вкус был едва заметно разным в каждом извлечённом органе? Он заставил свой желудок принять ещё один кусок, затем поднял третью железу к небу.

— Вот твоё осквернение, повелитель. И взамен я умоляю тебя, даруй мне средства осквернить город, удерживаемый сынами Дорна, и освятить его во имя твоё.

Гул в воздухе усилился. Тщательно разложенные прогеноидные железы у его ног начали сочиться, источая густую красную кровь, которая стекала ручьями, отмечая восьмиконечную звезду на полу. Он поднял ногу и топнул, раздавив один орган в кровавую кашицу.

— Так погибает мечта святых! Надежда мучеников! Внемли моему зову, вы, кто повелевает амбициями и желанием. Я дам тебе такую резню, подобной которой ты ещё не видел.

Пламя жаровни вспыхнуло и померкло, и когда жар вернулся, он был уже не янтарным, а ослепительно яркой маджентой. Запах духов наполнил воздух, смешиваясь с острой сладостью жарящихся желез, когда пение приняло безумную ноту. Культистка ахнула от боли, и когда Мовэ посмотрел, он увидел кровь на всех поющих губах, словно слова были бритвенно-острыми, вырываясь, несмотря на агонию говорящих. Один серв вцепился в собственный рот отчаянными руками, отвернулся от жаровни и попытался бежать, но земля под её ногами размягчилась, растянулась, и длинная фиолетовая полоска ладанного дыма обвилась вокруг её левой лодыжки, удерживая её на месте, несмотря на её нематериальную природу. Она боролась, но всё больше полосок поднималось из земли, связывая её бьющиеся руки по бокам, обматывая её торс, её ноги, её голову, пока не осталось видимым только её лицо, растянутое в ужасе, продолжавшее петь богохульную молитву.

Жаровня треснула от жара, и струйка тёмного дыма поднялась среди маджентовых языков пламени. Давление в воздухе было невыносимым, пение сервов перешло в полноголосый крик, собственные губы Мовэ двигались без его воли, вкус крови был силён в его горле...

"Княжеский дар".

Голос донёсся отовсюду и ниоткуда, знакомый и чужой, нежный и свирепый. Он не поддавался описанию, скрёб по коже, как смертельная ласка, вытеснил зрение из глаз Мовэ и слух из его ушей, все рациональные мысли из его головы.

Сколько времени прошло, прежде чем он открыл глаза, Мовэ не мог сказать. Когда он это сделал, камера была темна, огни погашены, прогеноидные железы исчезли, словно их никогда и не было. Культисты лежали безмолвные, жаровни, выстроенные вдоль стен, угасли до углей. Только затяжной запах ладана висел в воздухе, далёкое, пьянящее напоминание о присутствии, что двигалось среди них, а затем удалилось.

Но не полностью.

В комнате было что-то. Мовэ почувствовал его присутствие до того, как оно двинулось, камень заскрежетал, когда осквернённая статуя Бога-Императора склонила голову вниз, чтобы разглядеть его своими ослеплёнными глазами. Двенадцать футов ростом и половина в плечах, она возвышалась над восьмиконечной звездой на земле и колдуном в её центре, злоба и сила излучали из каждой её части.

"Чего ты желаешь взамен за это подношение, колдун?"

Огромная голова в коринфском шлеме медленно склонилась вниз, чтобы разглядеть его. Воля демона давила на его собственную, испытывая её на слабость.

"Пусть проверяет. Не найдёт здесь слабости".

Огромная голова склонилась.

"Мой повелитель доволен твоим подношением". Слова прибыли полностью сформированными в череп Мовэ, без необходимости в посредничестве ушей.

— Тогда я удостоен чести быть полезным. — Мовэ указал своим посохом на огромные заводские двери. Он произнёс слово силы, и они распахнулись сами собой, внутрь хлынул жгучий свет двух солнц Горнила. — А для тебя, удостоенный чести слуга голодного бога, я предлагаю пиршество резни. Снеси стены Цитадели. Принеси мне голову Чемпиона Императора, что командует её защитой, и каждая душа внутри, что погибнет от твоей руки, будет твоей, чтобы её пожирать.

Большая каменная голова склонилась набок.

"Ты неправильно понимаешь мою природу, колдун. Какой прок в резне для тех, кто жаждет совершенства? Почему я должен желать видеть этот город разрушенным? Почему он не должен стоять, чтобы его люди могли стать порочными и коррумпированными и поддаться тысяче искушений, чтобы я мог ходить среди них и пировать на их желаниях?"

— Чёрные Храмовники удерживают город, — сказал Мовэ. Демон высасывал его волю, отнимая у него самообладание, так что казалось невозможным даже стоять перед ним. У него было едва достаточно силы, чтобы удержать посох в руке, но проявить малейшую слабость было бы смертельно. — Пока они правят, там не будет порока, которым ты мог бы наслаждаться.

"И поэтому я должен подчиниться твоей воле? Сделать себя инструментом твоих низменных желаний? Посвятить свои деяния твоему делу?" — Демон рассмеялся. — "Я не бес и не дух, чтобы искать ошейник раба".

— Тогда сразись со мной...

"Нет". Каменный рот расширился, треснув в усмешке, которая расколола лицо статуи от уха до уха. "Эта задача — достичь её тебе. В обмен на твоё подношение я открою тебе путь. Войди в город твоих врагов, чтобы ты мог преследовать свои амбиции. Чтобы ты мог доказать свою ценность. Тогда, возможно, мы поговорим снова".

________________________________________

Беренгар открыл глаза. Один момент он стоял на коленях в бдении в тишине того, что когда-то было частной часовней губернатора, в следующий его окружил гром болтерной стрельбы, вой цепных клинков, рёв воинов, крики обречённых. Небо над ним было того же пылающего багрового цвета, что и пропитанная кровью земля под его ногами, а вокруг него армии верных и проклятых сражались, запертые в бесконечном конфликте. Его правая рука двинулась, чтобы обнажить Чёрный Меч, но его перчатка сомкнулась на пустоте, и когда он посмотрел, чтобы найти его, его перчатки не было, его рука заканчивалась на середине предплечья. Конечно. Даже в этом видении Чёрный Меч был потерян, и его рука вместе с ним.

"Неужели ты устал, воин?"

Беренгар повернулся. В дыму стояла возвышающаяся фигура, змеетелое чудовище, словно сотканное из пепла мёртвых. Огромная голова смотрела на него сверху вниз глазами, которые сверкали, как аметисты. Лицо было красивым, идеально симметричным, черты в пропорции, словно вырезанные рукой мастера-скульптора.

"Я хотел бы поговорить с тобой". Идеальные губы изогнулись в кривой улыбке. "Великая честь".

— Убирайся! — Беренгар выдавил слова, его мышцы отказывались подчиняться его воле. — Это святое видение — тебе здесь не место, мерзость!

"Это?" — Фулгрим огляделся вокруг с театральным видом. "Святое видение? Это война. Похоронный звон твоим мечтам о победе. Моё будущее — золотое".

— Богохульник! Отступник!

"Молчать". Нет оскорбления, которое ты мог бы мне нанести, которое я не слышал бы тысячу раз раньше. Слова утратили способность ранить меня ещё до Ереси". — Аметистовые глаза метнулись к ужасному отсутствию там, где должна была быть правая рука Беренгара. — "Как и ты теперь".

Сцена вокруг него ожила, клинки заскрежетали, болтеры застучали, фламмеры взметнулись, как драконье дыхание, по полям резни. Каждый мускул в теле Беренгара жаждал броситься вперёд, сомкнуть руки вокруг горла под скалящимся лицом и выдавить жалкую пародию на жизнь внутри, но его тело сделало из него предателя, заставив его стоять и смотреть, как его братья сражаются и умирают вместо него.

"Я знаю". Голос примарха был полон сочувствия. "Я знал тот же голод. Желать поля боя каждым волокном своего существа, только чтобы быть лишённым этого. Чувствовать отчаянное желание внимания моего отца, только чтобы он отвернулся. Во всём я превосходил своих братьев, превосходил их достижения, был сильнее, блистательнее, более предан — и всё же мой отец отказывался признавать это. Прошло много лет, прежде чем я понял правду. Мой отец не был слеп к моему величию. Он завидовал ему. Несмотря на все свои пустые слова, мой отец не желал сына, который взял бы то, что он построил, и вознёс бы это на ещё бóльшую высоту. Он желал только подхалимов и подлиз, чтобы укрепить его труды, но никогда не превзойти их. Если бы я довольствовался посредственностью, как мои верные братья, он, возможно, любил бы меня так, как я желал — вместо этого мои достижения сделали меня угрозой в его глазах, и за эту дерзость он назвал мои амбиции смертным грехом".

Беренгар вырвал бы себе уши с головы, если бы мог. Слова лизали его, как медовые языки, такие сладкие и такие правдоподобные.

"Мы с тобой разделяем этот грех, Беренгар, чемпион моего отца, сын Дорна. Я вижу величие в тебе. Тебе не нужно довольствоваться посредственностью, быть вынужденным работать в бессмысленной службе неблагодарному тирану. Мы не должны быть врагами".

Ужасное давящее давление на конечности Беренгара ослабло, и ему удалось открыть рот достаточно широко, чтобы прошипеть одно слово, прежде чем оно снова сомкнулось.

— Нет.

"Такая верность". Улыбка Фулгрима стала шире. "Возможно, тебя удивит, если я скажу, что я одобряю это. Позволь мне сделать тебе предложение, кровь-от-моей-крови. Я ищу чемпиона, как и мой отец, и я устал от этой осады. Открой ворота Цитадели и склони голову передо мной, и я исполню обещание моего отца тысячекратно. Победный золотой венок я возложу на твою голову, и мантию императорского пурпура — на твои плечи. Место чести у моей стороны будет твоим, и никто не будет сидеть выше тебя, кроме меня. Галактика будет звучать твоим именем, и когда я верну себе Империум моего отца, ты будешь моей правой рукой, пока все миры не падут и не возродятся в моём сиянии".

Свет играл на великолепной пурпурно-золотой броне, пылающем мече, царственных чертах под короной струящихся волос.

"И в знак моей доброй воли я верну тебе то, что я у тебя взял". Одна золотая перчатка протянулась и сомкнулась вокруг обрубка отрубленного запястья Беренгара. Боль пронзила его руку, когда усечённые концы костей прорвались сквозь незажившую плоть, кожа расходилась и росла с ужасной энергией Хаоса. Беренгар попытался закричать, но его губы были плотно сжаты, и из него вырвался только приглушённый стон.

"Попроси — и это будет твоим. Я буду ждать твоего ответа в мире бодрствования". Фулгрим отступил назад, его голова и плечи поднялись, когда он принял свой демонический облик, его ноги заменились чудовищным хвостом змея, рога поднялись от совершенного чела, шипы пробили себе путь сквозь плоть его спины.

"Ибо я иду".

Собственная плоть Беренгара менялась, пульсируя с кошмарной целью под кожей, то, что он принял за свою отросшую руку, вытягивалось в бескостный щупальце, заканчивающееся набором бритвенно-острых шипов, кости его черепа трескались и опухали, когда его тело принимало новую конфигурацию. Его рот наполнился вкусом фиалок, густым, богатым и приторно-сладким — и хуже всего было ощущение правильности этого, удовлетворения от этого, содрогающегося удовольствия от этого...

Глаза Беренгара распахнулись. Он лежал, обнажённый, на медицинской плите в незнакомой камере, освещённой жаровнями, вой серво-черепа жужжал за пределами его поля зрения.

— Вы в лазарете, лорд Беренгар. — Автоинжектор прижался к его шее, и его зрение прояснилось настолько, чтобы увидеть закутанную фигуру апотекария Тиверия, стоящего над ним, его бледные глаза сузились, когда он смотрел на показания ауспекса в своей руке. — Будьте спокойны. Всё хорошо.

— Моя рука — она... Изменился ли я? — Его сердца бешено колотились в груди, дыхание было частым и рваным, когда он рывком сел, вцепившись левой рукой в обрубок правого запястья. — Есть ли порча? Скажи мне!

Его пальцы нашли обрубок, и что-то от ужасной паники, охватившей его, отступило. Там не было мясистого щупальца, не было распространяющейся порчи, не было никаких следов мерзости из его сна. Тяжёлый серебряный аугметик был установлен вместо его руки, каждый палец был тонко сочленён и тихо жужжал от его движений, когда он поворачивал его взад-вперёд.

— Нет порчи, мой повелитель. — Апотекарий отвернулся и положил ауспекс на алтарь, драпированный тяжёлой парчой. — Вы хорошо восстановились. Когда речь идёт о тех из вас, кто пересёк Рубикон Примарис, даже такая тяжёлая рана — это то, что время и немного плазмы могут исправить.

— Где мой меч?

— Потерян на поле боя. Его не нашли вместе с вами.

Беренгар закрыл глаза и откинулся на медицинскую плиту.

— Проси капеллана прийти ко мне, — сказал он. — Я был испытан, но моя вера остаётся сильной.

Наступила долгая пауза, прежде чем апотекарий заговорил.

— Капеллан Утрехт тоже мёртв, мой повелитель. Он и брат Рейнард были потеряны во время отступления. Кадианский Двадцать Четвёртый удерживал врага достаточно долго, чтобы наши Меченосцы добрались до вас.

— Горькая цена, — сказал Беренгар.

— И та, которую мы все заплатили бы добровольно. — Прохладная рука коснулась его лба, а мгновением спустя второй автоинжектор — чуть ниже уха. — Этого должно быть достаточно, мой повелитель. К утру, я надеюсь, ваше заживление продвинется достаточно, чтобы вы могли вернуться к службе.

— Нет. — Беренгар заставил своё ноющее тело выпрямиться, удерживая равновесие, несмотря на кружащуюся камеру. — Нет времени. Принесите мне мою броню и... — он взглянул на блестящий аугметик, тяжёлый и онемевший у его бока, — подходящее оружие. Пошлите весть, чтобы созвать моих капитанов на военный совет. Скажите губернатору-фабриканту, чтобы готовила своё хозяйство к битве. — Вкус фиалок вернулся в его рот, сладкий и приторный, как гниющая плоть. — Я получил видение. Падший примарх Фулгрим идёт. Осада Горнила приближается к своему концу.

20

— Здесь воняет, — сказал Бардаки.

Оура фыркнула.

— В Горниле всегда воняет.

— Это по-другому.

У Секундер не хватило духу присоединиться к спору. Оба были правы — жизнь в Горниле никогда не была тем, что можно было бы назвать "благоухающей", но в вони прометия, машинного масла и горящих петрокарбонов было что-то честное. Теперь она воняла отчаянием, слишком большим количеством тел, сбитых в тесной близости. Даже здесь, внутри периметральной стены, которая отделяла основной город от дворца губернатора-фабриканта, запах был безошибочен. Горящие отходы. Костровые огни. Страх.

Всё, что оставалось делать, — это ждать.

— Это всё проклятые купола, — сказал Бардаки. Он указал вверх, на густое облако дыма, собравшееся под мерцающим куполом силы, нависающее, как низкая туча. — Их подняли на полную мощность, так что они полностью герметичны. Я бы отдал годовое жалованье за глоток настоящего свежего воздуха.

— Если мы в безопасности, я переживу и запах. — Оура закатила глаза. — Не очень-то я рассчитываю на свои шансы, когда купола опустятся.

— Если они опустятся, — автоматически поправила Секундер. Она бросила взгляд на городские стены, огромные массы пилонов вздымались в небо, как башни. Враг приблизился за последние несколько часов, и орудийные башни стреляли с перерывами всё это время, выбивая то, что должно было быть последними планетарными запасами боеприпасов. Настроение среди ополченцев, и без того далёкое от спокойного, становилось всё более напряжённым с каждым моментом. Слухи распространялись, как пламя по сухому хворосту — враг готовил новый штурм городских стен, Чёрные Храмовники вызвали подкрепление, губернатор-фабрикант уже планировала эвакуировать своё хозяйство на орбиту.

Последнее было неправдой, по крайней мере. Не было кораблей, способных вывести кого-либо на орбиту, и ни одного безопасного места в пределах досягаемости, куда можно было бы их отвезти. Купола были последней линией обороны города, а после этого начнётся настоящая резня.

Длиннорукий техножрец пробежал мимо неё на паучьих ногах, сервитор в его кильватере тащился под тяжестью закутанного в саван трупа на руках. Тело заберут, высушат и переработают, превратят в воду и питательные вещества, всё, чтобы город мог продержаться ещё несколько дней. Во всём этом казалось невероятно мало смысла.

— Но они когда-нибудь опустятся, — сказал Бардаки. — Количество энергии, которое они, должно быть, потребляют. Когда прометий закончится, мы можем с таким же успехом открыть ворота и пригласить их внутрь. И что нам тогда прикажешь делать?

Секундер изучала лицо молодого человека, пытаясь разглядеть мысли, стоявшие за плоскими словами. Бардаки принял известие о предательстве Мурата тяжело, сопровождая его на пути в пенетенциарий пинками и ударами, нанесёнными скорее с возмущением, чем с садизмом. С тех пор трое из них держались друг от друга на расстоянии, сбившись в общую массу ополченцев, их оружие было направлено на своих же людей вместо врага.

— Следовать приказам. — Секундер потёрла глаза, внезапно устав. — Как мы и должны делать прямо сейчас.

Проблема была в том, что они оказались не по ту сторону дворцовых ворот, внутри, глядя наружу, когда девять десятых населения Цитадели было оставлено снаружи умирать. Кадианцы, настоящие солдаты, были на стенах парапета, ожидая, пока силовые купола не падут, и лишь горстка их была развёрнута здесь, чтобы обеспечить выполнение ополченцами поставленной перед ними задачи — что, по сути, было достаточно просто. Защищать губернатора-фабриканта и её дворец от её собственных людей, с применением любых необходимых сил. Исполнять свой долг без страха и пощады, во имя Бога-Императора.

Даже если Бог-Император давно уже отвернулся.

Звук повысившихся голосов по ту сторону ворот привлёк её внимание, и она жестом велела остальным двоим идти за ней, когда направилась туда. Очередная стычка среди беженцев, отчаявшихся душ, прижавшихся к стенам в надежде, что Бог-Император — или, скорее, губернатор-фабрикант — увидит и вознаградит их страдания.

— Назад от ворот. — Офицер внутри ворот был в синей форме ополчения, изо всех сил пытаясь звучать не угрожающе, его слова подрывались лазвинтовкой в руках. — Вы же не хотите, чтобы кто-нибудь пострадал, правда? Комендантский час введён не просто так. Вам лучше быть по домам.

— Чтобы они могли похоронить нас заживо, так? — Мужчина поднялся в задней части группы, его воинственное выражение резко контрастировало с бычьим смирением остальных. — Мы умираем с голоду снаружи, пока вы жиреете за губернаторским столом.

— Вы знаете, что это неправда. — По ноткам усталого смирения в голосе женщины-ополченца было ясно, что этот разговор у них не первый. Её лицо было знакомым — не кто-то, с кем Секундер работала напрямую, но достаточно часто встречалась в городе, чтобы помнить случайные встречи и вежливые разговоры в ожидании своей очереди у кофейного кувшина. — Внутри не больше еды, чем снаружи, — сказала женщина-ополченец. — Вы получили приказы. Возвращайтесь по домам...

— Если вы это сделаете, вы подписываете нам смертный приговор.

Ропот пронесся по толпе. Большинство голов качали, губы шевелились в молитвах покаяния и прощения — "он говорит не от моего имени, Бог-Император" — но достаточно голов кивало, чтобы по коже Секундер пробежала рябь беспокойства.

— Это смертный приговор там! — крикнула женщина. — Даже если стены устоят, мы умираем с голоду!

— Стены устоят. — В голос женщины-ополченца закралась нотка неуверенности. — Чёрные Храмовники не дадут им пасть.

— С чего нам это должно верить? — Ещё один из толпы — мужчина средних лет с длинноногой детской на бедре — протиснулся вперёд и схватился за перила. Руки верующих тянули его за тунику, призывая встать на колени, отступить, но он стоял на своём. — Они ничего для нас не сделали. Они появляются, и вдруг всё идёт наперекосяк. Раньше всё было нормально. А теперь всё пошло к...

Лазерный луч выжег багровую тропу в воздухе над их головами. Секундер повернулась, выискивая источник выстрела, и увидела пару солдат в тускло-зелёной форме кадианцев. Толпа внезапно замолкла.

— Хватит этого, — сказал один из кадианцев. — Убирайтесь по домам со своими богохульными речами и молитесь о прощении.

Секундер пересохла ртом.

— Капитан, это мирное бдение. Большинство этих людей пришли сюда молиться...

— Тогда они могут молиться в другом месте. — Голос кадианца был совершенно спокоен, но его костяшка побелела на спусковой скобе лазгана. — Они могут отправиться со своим бдением по домам и молиться там Богу-Императору.

— Он не слушает! И вы не слушаете тоже! — Женщина, говорившая первой, побагровела лицом, пробираясь сквозь стоящую на коленях толпу.

— Это ваше последнее предупреждение. У меня есть разрешение на применение смертоносной силы.

Её лицо исказилось от гнева.

— Не лучше ли вам сражаться снаружи, а не здесь, наставив на нас свои сапоги? — Свет блеснул на чём-то маленьком и гладком в её руке, когда она отвела его назад, чтобы бросить, и швырнула в сторону ворот. — За истинных богов!

— Граната!

Кадианцы открыли огонь, и женщина опрокинулась на спину с аккуратной дырой, прожжённой между её глаз. Наступило мгновение ужасной неподвижности, а затем толпа превратилась в живое существо, панический гештальт из сотен мечущихся тел, вцепившихся друг в друга, наполовину толкаясь к воротам, наполовину прочь от них.

Граната ударила в ворота и взорвалась.

Удар грома расколол воздух, послав торнадо обжигающего ветра наружу, несущего бритвенно-острые осколки металла. Секундер поднесла руки к лицу, чтобы защитить его, когда её барабанные перепонки пронзительно закричали от внезапного перепада давления, но она была достаточно далеко, чтобы избежать худшего из взрыва. Пыль и дым смешались в расплывающемся облаке, и по мере того, как оно рассеивалось, она оценила масштаб ущерба. В замкнутом пространстве даже такая маленькая граната могла бы нанести реальный урон окружающим стенам, но здесь, на открытом воздухе, единственной субстанцией, повреждённой в какой-либо значительной степени, была человеческая плоть. Ворота были искорежены, словно их выбил наружу гигантский кулак, но металл замка выдержал.

От самой подстрекательницы не осталось и следа, но тела в разной степени дезинтеграции отмечали место детонации расширяющимися концентрическими кругами. На самом дальнем от взрыва краю пострадавшие истекали кровью, стонали и пытались уползти. В центре была только тишина.

— Хватит препирательств, — говорил кадианец. — Назад от ворот, все вы, или вас ждёт вдвое больше того. — Он коснулся рукой своей вокс-бусины, слегка склонив голову набок. — Полковник, у меня вооружённое восстание у внутренних ворот.

— Они не все еретики! — Секундер бросилась вперёд, остановившись, только когда кадианец повернул ствол своей лазвинтовки в её сторону с выражением лёгкого удивления на точеных чертах. — Один предатель — остальные верующие! Им нужна медика...

— Тихо. — Он пренебрежительно махнул рукой, прищурившись, сосредоточившись на сообщении, которое поступало через вокс-бусину в его ухе. — Да, полковник. — Он вздохнул, нахмурился, затем кивнул с решимостью, уставившись на неё фиолетовым взглядом. — Мы берём ополчение под прямое командование. Соберите остальных. У нас мало времени, прежде чем эти ворота рухнут.

— И что именно вы намерены нам приказать? — Она встретила его холодные глаза, не моргнув.

— Мы на войне, солдат. Скоро вы получите свои приказы.

— Будут ли они включать стрельбу через эти ворота? — Гнев придал ей смелости. — Эти люди снаружи — не наши враги. Они в отчаянии и напуганы, и убивать их — не выход.

— Не будь дурой. — Губа кадианца изогнулась. — Смерть для них слишком хороша. Всех, кто способен носить оружие, следует вооружить и отправить навстречу врагу.

Она моргнула, глядя на него, её мысли внезапно стали медленными и глупыми.

— Вы собираетесь вооружить их? Эти люди не умеют сражаться — они рабочие, заводские.

— Тогда они умрут на службе Богу-Императору. — Его рот сжался в жёсткую линию. — Если эти стены падут, мы пойдём вниз, сражаясь.

— Их перебьют...

— Довольно. — Он развернул лазган так, что тот направился ей в грудь. Позади неё Оура резко вздохнула. — Явитесь в арсенал сейчас же. Вооружите всех гражданских в городе любыми ножами и острыми палками, которые там есть, понятно?

Секундер посмотрела на него, сделала долгий, медленный вдох, затем кивнула.

— Так точно, капитан. Бардаки, Оура, за мной.

— О чём они только думают? — прошипела Оура, когда они пошли прочь. — Этот сброд не может выйти и сражаться — для начала, оружия не хватит!

— Тише, — прошептала Секундер сквозь стиснутые зубы. — Мы идём не в арсенал.

— А куда мы идём?

— В пенетенциарий.

________________________________________

Тамарис Клинков пробирался через пустошь, когда взошли солнца. Разбитая земля простиралась во всех направлениях, зазубренные зубы гор позади него, Цитадель поднималась впереди мерцающей чёрной пирамидой.

Тени колебались у его ног, кружась, когда солнца поднимались по небу. Облака, висевшие саваном над городом с момента их прибытия, сгорали с утренним светом, оставляя две звезды висеть в огромном небе цвета жёлчи. Не было никакого укрытия между горами и городом, и сточный поток, направлявший его путь, был почти сухим, не более чем вялый охристый ручеёк. Он наклонился над берегом, зачерпнул пригоршню жидкости и поднёс к губам, но она не утолила его жажды. Его лицо невыносимо чесалось там, где была оторвана кожа, солнечный свет жёг, как кислота, на сырой плоти под ней.

И затем была песня. Она эхом отдавалась в его голове, сводя с ума и опьяняя, полная обещаний. Уже события в святилище уходили из его памяти, исчезая в неважном прошлом. Это было его слабостью прежде. Прошлое было мертво и ушло. Всё, что имело значение, — это амбиция, горевшая в его животе, и славное будущее впереди.

— Уже недалеко, — пробормотал он. — Скоро.

Сточный поток извивался дальше, расширяясь по мере приближения к городу. Силовые купола мерцали, как марево, чёрный дым под ними собирался, как грозовая туча — а за их стенами III Легион был на марше. Он считал воинство Фулгрима великолепным и прежде, но теперь они были потусторонними в своей красоте, собранные во всей своей яркой панораме, знамёна развевались, когда они наступали, чтобы окружить город. Он прищурился, вглядываясь в них зрением, ставшим неожиданно острым: демонические машины, братья в розовом и золотом, удерживающие свои позиции в строю, рваные толпы человеческих культистов — выискивая золотоволосого мужчину в белой броне.

Всё было так просто теперь, когда он думал об этом. То, что казалось катастрофой в то время — предательство его братьев, его собственная близкая смерть на поле боя и в последовавшем сточном потоке — было необходимой частью его пути. Венакхар думал уничтожить его, но, пытаясь сделать это, он только преобразил его. Крещённый в нечистотах, он возродился к славе, наполненный новой силой, новыми амбициями, новым голодом.

Во многом он был обязан апотекарию благодарностью.

Наряду с другими, более болезненными вещами.

21

Час победы был близок.

Мовэ зашагал к голове своей армии, великолепный в своей филигранной броне, его мантии свежевычищены, его лицо закрыто рогатым церемониальным шлемом. Восемь других братьев Детей Императора сопровождали его, Венакхар стоял с ними, мраморная статуя среди мадженты. В конце концов он решил держать этого человека рядом. Это не помешало бы внезапному и неожиданному предательству — Венакхар доказал, что весьма искусен в этом конкретном искусстве — но, возможно, дало бы ему немного предупреждения, прежде чем нож опустится. Что касается его самого, апотекарий не подавал никаких признаков мысли вообще. Золотистые волосы ниспадали на плечи его брони, голубые глаза были устремлены на дальний горизонт с полным видом идиотизма.

Недооценивать этого человека было бы ошибкой.

Мовэ поднял свой посох, чтобы остановить колонну, затем с силой ударил наконечником о землю, отправив трещины, расходящиеся паутиной по астрограниту, подобно лучам умирающей звезды. Он запустил руку в свои мантии и извлёк астролябию, повернув руку ладонью вверх и отпустив маленькую сферу, так что она поднялась и повисла в воздухе над его перчаткой. Она раскрылась, как цветок, посылая частицы света танцевать в воздухе в миниатюрной звёздной карте. Он изучал её мгновение, сосредоточившись на крошечном солнце над своей ладонью, пока оно не выжгло послеобраз на его сетчатке, затем вернул устройство в руку.

— Время пришло. — Он снял шлем и сунул его в руку стоящему рядом воину. — Звёзды сошлись! Я пришёл, чтобы забрать приз, который мне причитается!

Воздух был совершенно неподвижен. Где-то на стене человеческий голос поднял тревогу. Орудие выстучало залп пуль, упавших лёгким стуком на землю в сотне ярдов от ритуала. Трепет предвкушения пронзил Мовэ. Боги были капризны, своекорыстны и жестоки, но они сдерживали свои сделки.

По крайней мере, букву закона.

В воздухе вращался золотой диск, с каждым оборотом становясь всё больше, пока его центр не провалился. В реальности открылся туннель, живая апертура влажной багровой плоти, которая двигалась внутрь и наружу в такт его дыханию.

— Как ты открыл путь для меня... — Голос был тем же, что он слышал во время ритуала — низким и дышащим, словно выкрикивающим слова из дальнего конца туннеля. — ...так и я открою путь для тебя. Ступай вперёд, колдун. Иди по пути, который я открыл. — Длинный серебристый смех разнёсся эхом. — И возьми этот город во имя Повелителя Излишеств.

Мовэ поднял посох.

— Вы, кто желает заслужить славу на поле битвы, идите со мной.

"Это не было частью сделки, Дитя Императора. Путь открыт только для тебя одного, или ни для кого".

Проход расширился дальше перед ним. Свет играл на рядах крошечных зубов, вделанных в стены, блестящих от слизи. Формы двигались в дальнем конце туннеля, воины в броне проходили взад-вперёд перед светом.

Путь был открыт.

Наступать или отступать?

"Каково твоё решение, колдун?"

Один шаг вперёд — и он будет внутри Цитадели один, мощь целого города ополчится против него. Одинокий воин против сотен.

Но победа будет в тысячу раз больше.

— Я пойду.

Мовэ шагнул вперёд, и проход поглотил его целиком.

________________________________________

Секундер почти передумала к тому времени, как добралась до пенетенциария — не огромного Склепа Наказания под губернаторским дворцом, полного пыточных стоек и подземелий, мрачно восторженных карателей и шаркающих сервиторов наказания, оснащённых стрекалами, плетьми и пилами. Она приводила туда достаточно правонарушителей за эти годы, чтобы хорошо его знать, и чтобы они знали её в ответ. Если бы её когда-либо заключили по воле губернатора, ей оказали бы ту же честь, что и Мурату — место во вторичном пенетенциарии, меньшем здании в стороне от основной тюремной популяции, спроектированном, чтобы не дать преступникам вершить правосудие над теми, кто их туда посадил.

Это было низкое, приземистое здание, едва достаточно большое для полудюжины камер, в которых содержались "особые" заключённые Цитадели, охранник, которого она узнала как Зендака, сорокалетний ветеран, знавший её отца ещё в те времена, нёсший вахту у внешней двери. Она совершала ошибку. Ей не следовало приходить сюда. Но какой выбор оставили ей кадианцы?

Рука сжала её плечо, послав укол паники в солнечное сплетение.

— Подожди! — прошипела Оура в её ухо. — Капитан, что происходит?

— Вы доверяете мне? Оба?

Оура кивнула, затем, медленно, Бардаки сделал то же самое.

— Они умрут. Наши люди. Кадианцы — Чёрные Храмовники — они пошлют их на бойню от рук этих... этих тварей. И я не собираюсь этого допустить.

Оура уставилась на неё пустым взглядом.

— Мы не можем их остановить... — начал Бардаки.

— Нет, но, возможно, мы сможем спасти некоторых из них. — Секундер сглотнула. — Последний шанс повернуть назад, вы двое. То, что мы собираемся сделать, карается смертной казнью. Если нам повезёт.

Прошло ещё одно долгое мгновение, прежде чем оба кивнули.

— Хорошо. Следуйте за мной и держите рот на замке.

Одинокий охранник поднял глаза, когда они приблизились, слабая улыбка узнавания пересекла линии его лица.

— Талит. Ты в порядке?

— При данных обстоятельствах. — Она заставила себя улыбнуться в ответ. — У тебя здесь заключённый, с которым я хочу поговорить. Есть шанс перекинуться с ним парой слов?

— Не нужно спрашивать, с кем. — Зендак понимающе кивнул. — Я не возражаю, чтобы пустить тебя... — он прочистил горло — "...выразить своё неудовольствие, но должен предупредить, что каратели уже поработали над ним".

Секундер проглотила комок кислоты.

— Мы только поговорить.

— Тогда прошу. — Он отошёл в сторону. — Каратель может заставить вас подождать, вот и всё. Насколько я слышал, она любит не торопиться.

Внутри пенетенциарий был благословенно прохладен. Первая решётка опустилась за ними, как только они вошли, не оставляя им иного выбора, кроме как направиться ко второй решётке, представиться черепу-стражнику на стене и ждать, пока решётка поднимется. Сам блок камер был немногим больше одного коридора, выходящего на полдюжины комнат, пять из которых были с тяжёлыми засовами снаружи и зарешёченными окнами на уровне головы, слишком маленькими, чтобы даже самый крошечный заключённый мог протиснуться. Шестая дверь была открыта, открывая то, что должно было быть Палатой Наказания. Она была заполнена замысловатыми устройствами из латуни, дерева и железа. Дыба стояла в дальнем углу, расположенная так, чтобы любой несчастный, прикованный к её верху, имел хороший обзор на бронзовый саркофаг, стоящий вертикально у её подножия, передняя дверца которого была открыта настежь, обнажая окровавленные шипы внутри.

Кто-то закричал за закрытой дверью напротив, за криком последовал характерный звук лезвия, проходящего по кожаному ремню. Если каратель снова работала над Муратом, то её план уже провалился.

— Проверьте комнаты, — прошептала она, жестом веля Оуре и Бардаки двигаться по коридору, и сама отодвинув задвижку над ближайшим окном. Камера была пуста, но прежде чем она успела перейти к следующей, Оура махала ей от двери на противоположной стороне.

— Капитан — он здесь.

— Подвинься. — Она оттолкнула молодую женщину в сторону резче, чем намеревалась, вглядываясь в темноту за ней в попытке разглядеть что-то большее, чем тени и мрак. Камера была убогой каморкой, вода и плесень сочились по неотделанным каменным стенам, крошечное окно, расположенное далеко над головой, служило издевательским напоминанием о недостижимом мире за ним.

— Я думал, ты придёшь. — Голос Мурата был глухим и заплетающимся, словно зубов у него стало меньше, чем в их последний разговор. Он сидел, съёжившись у дальней стены, с закрытыми глазами, хотя камера была такой маленькой, что называть что-либо "дальним" было до обидного неточно. Правая сторона его лица была фиолетово-чёрной и опухшей, и, казалось, ему требовалось значительное усилие, чтобы открыть левый глаз.

— Мне нужно задать тебе вопрос. — Она бросила настороженный взгляд через плечо, на закрытую дверь, где каратель занималась своим кровавым делом. — Мне нужно, чтобы ты ответил честно. Хорошо?

Он развёл руками в великодушном жесте.

— Я подумаю.

Секундер стиснула зубы.

— Ты сказал, что есть выход из города. Такой, о котором кадианцы не знают. Мне нужно, чтобы ты сказал мне, где он находится. Как туда добраться.

Мурат склонил голову набок с мягким, вопросительным видом.

— Зачем?

— Потому что я хочу им воспользоваться. По тем же причинам, что и ты. Чтобы вывести людей в безопасное место, прежде чем всё это взорвётся и все окажутся мертвы.

— Ммм. И что я с этого получу?

— Раньше тебе эта идея нравилась!

— С тех пор многое изменилось. — Он поднялся на ноги и шагнул вперёд, в свет. Веки его правого глаза были зашиты тонкими чёрными нитями над пустой глазницей. — Может быть, у меня случилась перемена сердца. Может быть, каратель научила меня ошибочности моих путей.

— Она знает? Ты ей рассказал? — Секундер метнула взгляд через плечо, туда, где дверь карателя всё ещё была приоткрыта.

— Не будь смешной. — Мурат покачал головой. — Если бы я рассказал, она, возможно, убила бы меня до того, как вырезала мой глаз.

— Она с тобой ещё не закончила. — Секундер ненавидела то, что делает, но у неё заканчивались варианты. — Я слышала, у неё запланирована на сегодня ещё одна сессия. — Было ли это её воображением, или его и без того пепельное лицо стало ещё на долю бледнее?

— Она ещё не выудила это из меня.

— Тогда она будет продолжать пытаться, пока не вытащит. Ты собрался унести этот секрет в могилу?

Между ними повисла долгая тишина.

— Я подумывал об этом, да.

— Тогда какой смысл был во всём этом? — Она сделала шаг ближе, так что её губы оказались почти у холодных стальных прутьев. — Вот сделка — и поверь мне, когда я говорю, что это лучшее предложение, которое ты получишь. Скажи мне безопасный путь из города, и я вытащу тебя отсюда и всех остальных, кого смогу забрать с собой. Это единственный шанс, который у нас есть.

Он внимательно наблюдал за ней своим единственным оставшимся глазом.

— Нет.

— Ради Терры, Мурат, неужели ты не понимаешь...

— Нет, вытащи меня отсюда, и я покажу тебе дорогу.

— Как, во имя Престола, я это сделаю?

— Ты находчивая женщина, капитан. Тебе решать.

— Этот разговор окончен. — Она отвернулась, каблуки сапог защёлкали по каменным плитам, когда она направилась к охранной решётке. — Оура, Бардаки, мы уходим. — Солдаты встали рядом с ней.

— А мы не заберём его с собой? — спросила Оура.

— Нет. Конечно, нет. — Терра, какая же она была дурой. Она вела разговор с человеком, причастным к смерти сорока ополченцев, частью террористического заговора, который стоил жизни сотням, возможно, тысячам людей. Что заставило её хоть на мгновение подумать, что он сделает что-то, не отвечающее напрямую его собственным интересам?

— Что нам теперь делать? — прошептал Бардаки.

Наружная охранная решётка поползла вверх.

— Каратель? — раздался голос кадианца.

— Минуту. — Дверь в камеру, где работал каратель, распахнулась, и она вывалилась в коридор, зажав в одной руке окровавленный мясницкий нож, её фартук был в полосах крови. Секундер прижалась к стене, молясь, чтобы внимание женщины оставалось на входе достаточно долго, чтобы она успела понять, что делать.

— Офицеры. Какую услугу я могу вам предложить?

Трое кадианских солдат стояли между двумя решётками, лазганы наготове.

— Приказы полковника Висслер, — сказал один из них. — Чемпионом Императора вынесен приговор и отдан приказ о казни.

Секундер жестом велела Оуре и Бардаки присоединиться к ней и отступила назад так, чтобы дверной проём Палаты Наказания оказался между ними и разговором.

— Какого из них? — спросил каратель.

— Всех.

Рука офицера потянулась к футляру со свитком на поясе.

У них закончились варианты. Даже если бы ей каким-то чудом удалось выкрутиться из этого разговором, в тот момент, когда они вытащат Мурата из камеры, всякая надежда выбраться из Цитадели отправится вместе с ним в могилу.

Каратель скрестила руки на своей широкой груди, движение заставило кольцо ключей на её поясе звенеть.

— И у вас есть необходимые документы на это? От губернатора, полагаю?

Рука Секундер потянулась к кошелю на её собственном поясе. Её пальцы нашли застёжку, открыли её и сжались вокруг гладкой металлической сферы внутри. Она видела, что граната может сделать на открытом воздухе меньше часа назад. Здесь результаты были бы ещё более ужасными.

Кадианец раздражённо прошипел.

— Они у меня здесь, да. Вы собираетесь настаивать...

Секундер бросила гранату в сторону внутренней решётки. Время, казалось, замедлилось, когда она отскочила раз, просеменила по булыжникам и проскользнула между сапог карателя в проход за ней. Кадианцы были быстры, один из них крикнул предупреждение, в то время как второй выжег серию лазерных лучей сквозь торс карателя, а затем граната взорвалась. Обжигающий ветер пронёсся по коридору, разнеся ближайшую дверь внутрь, выбив воздух из её лёгких и заставив её барабанные перепонки зазвенеть. Она выхватила лазерный пистолет и оттолкнулась от стены, смаргивая дым с глаз и пытаясь понять, что она видит.

Каратель лежала лицом вверх, глаза открыты, кровь пропитывала её мантию и фартук, собираясь лужицей на каменных плитах вокруг неё. Один из кадианцев был почти уничтожен, возможно, случайно, а скорее всего, в результате смертельного и героического акта бросившегося на гранату. Второй лежал неподвижно, но третий пытался подняться. Секундер всадила лазерный луч в голову женщине.

— Капитан, что... — начал Бардаки, а затем его голос затих.

Каратель всё ещё был жив, когда Секундер срезала с её пояса ремень, ключи на огромном бронзовом кольце и холо-печать рядом с ними.

— Прикройте проход. — Она свирепо посмотрела сначала на Оуру, затем на Бардаки, которые стояли с широко открытыми глазами и неподвижно во мраке. — Делайте. — Мысль о том, что она только что сделала, заставила её внутренности бурлить. Она убила троих кадианских солдат. Это было не просто неповиновение.

Это было предательство.

Глаза Оуры были широки, две чёрные дыры посреди снежного поля.

— Поняла.

— Хорошо. — Секундер приставила лазерный пистолет к виску карателя и нажала на спуск, затем поднялась и двинулась отпирать камеру Мурата.

Мурат поднял руки в защитном жесте, когда дверь распахнулась.

— Надеюсь, ты сделала всё это не только для того, чтобы застрелить меня.

— Выходи. — Она подняла ногу, чтобы шагнуть в камеру, затем остановилась за долю секунды до того, как подошва её ботинка опустилась на битый кристалфлекс. Пол камеры был полностью покрыт стеклом и металлическими шипами, словно промышленный контейнер с отходами был высыпан на землю до того, как вокруг залили пласкрит. В камере не было места, чтобы сидеть или лежать. Она посмотрела вниз на босые ноги Мурата, подошвы которых уже были покрыты коркой чёрной крови. Так близко он выглядел хуже, чем она думала раньше, — серый и запавший, его форма была покрыта коркой крови и грязи.

— Дай руку, — сказала она.

Она протянула руку, он взял её, и им двоим удалось перетащить его через неровный пол к порогу. Он сильно хромал даже на ровной земле, его голова была повёрнута в сторону от единственного хорошего глаза, пока он ковылял к воротам.

— Ботинки, — пробормотал он. — Думаю, каратель примерно моего размера.

— Тогда поторопись. — Терра, почему он двигался так медленно? Она запустила руку в свой кошель и вытащила свои табельные стимуляторы, отсчитала четыре на ладонь и протянула ему. Он взял два, а она закинула остальные в рот, ожидая, пока подействуют, пока она и Оура стаскивали ботинки с карателя и натягивали их на ноги Мурата.

— Куда мы идём? — спросил Бардаки, его лицо было пепельным, руки крепко сжимали лазган.

— Мурат выводит нас отсюда. Нас и всех, кого мы сможем забрать с собой. — Секундер прижала холо-печать карателя к сенсорному блоку, встроенному в стену. Он зажужжал, щёлкнул, а затем с грохотом отпираемых засовов искореженная решётка сдвинулась ровно настолько, чтобы она могла протиснуться.

— Туда, где?

Пол был залит кровью, поверхность скользкая и неровная, усеянная кусками плоти. Она не смотрела вниз, просто пробиралась на ощупь сквозь скотобойню, пока вторая решётка не показалась перед ней, уже снятая с петель.

— Из города. Остальное придумаем позже.

"Дерьмо". Внезапное, неприятное осознание поразило её. Зендак всё ещё был снаружи. Что, если он попытается остановить её? Одно дело — убить трёх солдат и карателя хладнокровно — несомненно, фатально неразумный поступок — но Зендак был коллегой, стариком, другом её отца. Хватит ли у неё духу приставить лазерный пистолет к его голове и испарить его мозги?

Это было решение, которое ей никогда не придётся принимать. Улица была пуста, когда они вышли наружу, старик либо покинул свой пост, либо был с него уволен. Какой прок от сторожа, в конце концов, раз камеры были очищены?

Земля содрогнулась под её ногами. Где-то поблизости болтер загремел залпом снарядов, и воздух внезапно наполнился криками паники, взрывами лазерных лучей, воплями боли.

— Граждане Горнила! — Женский голос прогремел сквозь трещащие вокс-динамики, установленные высоко на дворцовых стенах. — Это губернатор-фабрикант. Цитадель прорвана!

Оура повернула своё бледное лицо вверх, чтобы уставиться на силовые купола.

— Это невозможно — как они попали внутрь?

Вокс-динамик снова затрещал.

— Все граждане, вооружайтесь и готовьтесь к бою. Чёрные Храмовники с нами. Мы сопротивляемся во имя Бога-Императора!

Ещё больше выстрелов эхом разнеслось по городу. Секундер смотрела на силовые купола, пока послеобразы взрывов не выжгли ей глаза. Она ждала слишком долго. Она сделала ужасные вещи, и всё это оказалось напрасным.

Мурат схватил её за плечо и сильно тряхнул.

— Нам нужно идти. Сейчас.

— Нет смысла. Они внутри города. Некого больше спасать.

— Ты можешь остаться и умереть здесь, — сказал он, его хватка усилилась, — или пойти со мной. У меня есть союзники снаружи — мы сможем рассказать о том, что здесь случилось. Об этом мире. О наших людях.

— Какая разница? — Дым щипал ей глаза, но смаргивать его было слишком тяжело. — Никто не бросит им вызов. Ещё одна планета, разорванная на части, пока космодесантники ведут свои войны. Какой во всём этом смысл?

— Для нас он есть. Там есть люди... — он указал вверх, мимо купола, на воображаемые миры за ними, — такие же, как мы. Люди, которые не верят в ложь, которой их пичкали. Может быть, если это не спасёт Горнило, это даст другим мирам шанс. — Мурат повернул её лицо к себе, уставившись на неё одним налитым кровью от стимуляторов глазом. — И что более важно, если ты не хочешь умирать вместе с остальными, нам нужно двигаться, сейчас.

— Я не пойду. — Бардаки отступал от группы, его лазган был направлен не совсем на них, но и не совсем в сторону. — Они в городе. Я не убегаю.

— Если ты будешь с ними сражаться, ты умрёшь. — Мурат недоверчиво покачал головой. — Чёрные Храмовники пошлют тебя прямо на вражеские пушки, и они разорвут тебя на части. Если повезёт, ты умрёшь быстро. Если нет...

— Я знаю. Мне не нужно это слышать. — Бардаки сделал ещё шаг назад. — Кто-нибудь идёт со мной?

— Мы только что убили отряд кадианских солдат, — прошипела Оура. — Нет пути назад. Нас казнят!

— Возможно. — Бардаки пожал плечами. — Я не собираюсь рассказывать им, что случилось. Я готов рискнуть. Скоро это уже не будет иметь значения.

Оура покачала головой.

— Капитан? Ты идёшь? — Нота надежды в голосе Бардаки заставила Секундер захотеть плакать. Так много мыслей, эмоций, выборов, привязанностей. Остаться и умереть в бою. Бежать к постоянно сужающемуся окну побега.

— Да пребудет с тобой Бог-Император, капрал.

Она отвернулась, ожидая лазерного луча между лопаток, но его не последовало. Спотыкаясь, полуослепшая, с кружащейся от стимуляторов и шока головой, Секундер последовала за Муратом в неизвестность.

22

Даже без панических донесений, поступавших со всех концов Цитадели, Беренгар знал бы, что Нерождённые внутри. Город вонял ими — богатый, усыпляющий мускус, поднимавшийся от их неестественной плоти, распространявшийся под куполом силового щита до тех пор, пока сам воздух не стал фиолетовым от их удушья.

Демоническое вторжение. То, что такое случилось в городе, который он был присягнут защищать, было злодеянием, пятном на его душе, за которое не искупит никакой поступок, кроме как отбросить их обратно в варп.

— Ещё больше их, мой повелитель! — Отчаянная вокс-трансляция донеслась от кадианцев на западном парапете, под аккомпанемент дисциплинированных залпов лазерного огня и скрежещущего нечеловеческого рёва. Его собственные Меченосцы уже были в бою, сражаясь в ближнем бою с возвышающимся четырёхруким гигантом, рогатым и когтистым, с вытянутой мордой, заканчивающейся похожими на человеческие губами. Он шептал, сражаясь, но Чёрные Храмовники знали достаточно, чтобы не слушать его ложь.

— Брат! — Беренгар отступил от линии, подзывая высокого Меченосца занять его место. Крики с парапета становились всё громче, звуки стрельбы всё интенсивнее, но такие же звуки боя доносились уже со всех сторон. Когда была поднята первая тревога, он надеялся, что вторжение будет ограниченным, но демон следовал за демоном, сам факт их существования, казалось, притягивал других из варпа в реальность. Это была не случайная атака. Как раз когда Дети Императора штурмовали Цитадель снаружи, демоны намеревались разрушить её изнутри — и они быстро учились. Когда стало ясно, что ни шестидесятифутовые стены из обсидиана, ни щиты над ними не могут быть легко пробиты, Нерождённые обратили своё внимание на огромные пилоны щита. Уничтожьте их — и щиты падут.

— Мы не можем удерживать их долго! — Кадианец на воксе звучал всё более отчаянно. — Мы должны запросить подкрепление, иначе рискуем потерять пилон целиком!

Схемы замелькали на его дисплее шлема, зелёные линии, отмечающие стены и контуры города, были усеяны позициями защитников белым цветом, врагом — маджентовым, большинство из них было сосредоточено на парапетной стене или сразу за ней, запертые в бою. Вывести солдат из одной битвы, чтобы усилить другую, рисковало тем же исходом — сломанный пилон, отключённый щит.

Падший город.

— Держитесь. Я иду.

Частицы золотого света плясали перед глазами Беренгара, его механическая рука дёрнулась вокруг рукояти заимствованного меча, когда он побежал к парапетной стене. Это было княжеское оружие, которым любой сын Дорна гордился бы, но по сравнению с тем, что он потерял, это было жалкое подношение, жалкая замена тому, что было у него раньше. Если бы он достаточно надолго успокоил свой разум, он мог бы слышать, как Чёрный Меч зовёт его, приказывает ему найти его, снова использовать его в святых целях — хотя как что-либо могло остаться после такого ужасного осквернения, было выше его понимания.

Цитадель тоже была осквернена. Её уже не спасти, даже если демонов отбросят. Такое загрязнение требовало очищения — и если им повезёт, многим верующим города будет даровано право предстать перед Золотым Троном с неповреждёнными душами. Он должен был отдать этот приказ несколько дней назад, должен был очистить этот город, прежде чем любая дальнейшая порча сможет коснуться его. Сентиментальность остановила его руку. Он не повторит этой ошибки.

Он поднимался по ступеням на парапетную стену, перепрыгивая через три ступеньки, сервомоторы его брони добавляли ещё больше силы его шагу.

— Бог-Император, позволь мне узнать волю Твою. — Удар его сабатонов заставил гранитные щепки разлетаться, и он перешёл на спринт, мчась к звукам лазерного огня и характерному хихикающему смеху демониц. Здесь, на парапете, силовые щиты были так близко, что он чувствовал горький запах озона даже через фильтры шлема, чувствовал, как потрескивание энергии поднимает волоски на коже. Небо было поразительно ярким, плоским и бесцветным серым, только ярко-сине-белые разряды генераторов щита создавали хоть какой-то контраст.

— Он идёт! — пронзительно закричал женский голос. — Вы видите его? Он идёт!

Кадианцы сражались доблестно, но, судя по тому немного, что Беренгар мог видеть сквозь мечущуюся неистовую демоническую плоть, лишь горстка из них осталась, плечом к плечу у основания пилона.

— Я пришёл отправить вас в варп! — крикнул Беренгар. — Оставьте их — сражайтесь со мной!

Самая высокая из демониц, её голова была гротескно вытянута под парой загнутых назад рогов, отвернулась от кадианского стрелка, которого она потрошила, и бросилась к нему.

— Как пожелаешь, Чемпион мёртвого бога! — Багровые лазерные лучи выжгли сквозь её демоническую плоть, но раны затягивались в клубах фиолетового дыма так же быстро, как и появлялись.

— Снимите их! — закричал кадианский сержант — та самая, чей голос прозвучал по воксу, врубая свой цепной меч в шею прыгающей демонице. — Чемпион Императора сражается с нами! За Кадию!

Альюрес взлетела высоко в воздух и упала на него, как звезда, жемчужно-белые волосы развевались за ней, пусто-чёрные глаза блестели, губы разомкнулись, обнажая ряды зубов под ними. Огромная крабовая клешня щёлкнула в дюйме от его шеи. Он поднял меч вверх в ударе, который должен был выпотрошить её от пупка до горла, но заимствованный клинок был слишком короток, его кончик лишь оцарапал кожу и мягкую плоть под ней. Она приземлилась, источая гной, и снова бросилась на него, лезвие её правой руки встретило его меч в искрящемся парировании.

— Где твои братья, сын Дорна?

Он снова ударил её, клинок впился в её рёбра в брызгах неестественной крови. Второй удар разрубил другую, более слабую демоницу, а затем предводительница была снова на нём, быстрая, грациозная, её лицо растянулось в выражении невозможной злобы.

— Мои сёстры сражаются со мной. Мы будем танцевать вместе до скончания времён, каждая из нас привязана к...

Беренгар отступил назад, дождался, пока она ринется вперёд, и снёс скалящуюся голову с её плеч.

— Да здравствует Чемпион Императора! — Усталый крик поднялся от трёх выживших кадианцев. — Да будет прославлен Бог-Император за Его милость! — Беренгар перешагнул через другую истекающую кровью демоницу и раздавил её череп под сабатоном.

— То, что силовые щиты уцелели, — свидетельство вашего мужества, сержант. — Беренгар склонил голову. — Продолжайте вахту.

Золотой ореол вспыхнул в его видении — не мерцающие огни, бывшие его постоянными спутниками с тех пор, как Горнило вступило в войну, а устойчивое свечение в городе далеко внизу. Бог-Император был с ним, его маяк и его путеводитель, и он спрыгнул с парапета без колебаний, чтобы приземлиться, словно удар грома, на землю внизу. Он бежал под огромным готическим контрфорсом, священный долг тащил его вперёд, как физическая сила, ведя его между зданиями гарнизона и теперь уже пустыми складами боеприпасов, в пустую часовню, выложенную плитами зелёного мрамора, свет проникал сквозь стеклянные окна, окрашивая камень в синие, багровые и золотые тона.

А в центре стоял колдун.

Беренгар ждал, пока золотые огни в его видении осядут вокруг вражеского чемпиона, но они отказывались сгущаться, паря, как наблюдательные херувимы. Он активировал свой силовой меч, превратив лезвие в белокалёную печать.

— Твои чары — не защита от меня, колдун, — крикнул он.

Колдун повернулся, посох в руке. Он был видной фигурой в своей блестящей пурпурной бархатной мантии; тонкие черты его лица были испещрены линиями тысячи лет жестокости.

— Доказательства опровергли бы тебя.

Колдун поднял посох и с силой опустил его наконечник на землю, отправив волну силы, пульсирующую по треснувшей мозаике пола, силы, хватило, чтобы отбросить Беренгара на полшага назад.

— Я колдун Мовэ. — Он поднял свою перчатку, разжал её и бросил блестящую статуэтку из слоновой кости на зелёный мраморный пол, где она разбилась вдребезги. Мгновенно воздух наполнился резкостью озона, смешанной с чем-то богатым, сладким и тяжёлым, когда демоны вытащили себя в реальность, разворачиваясь из какого-то нечестивого пространства между мирами. — Разве мои чары не сделали больше, чем кто-либо на этом поле боя?

Демоны хлынули вперёд, их обнажённая плоть блестела бледным розовато-пурпурным, их руки и ноги заканчивались чудовищными когтями и огромными клешнями. Беренгар разрубил первого пополам, шагнул внутрь досягаемости второго и пронзил его одним ударом в грудь.

— Разве я не пробил стены Цитадели?

Нечеловеческое лицо растянулось в гримасе агонии, затем тело превратилось в вязкую пурпурную слизь вокруг его клинка и соскользнуло на землю.

— Даже сейчас мои слуги подчиняются моей воле. Твои солдаты гибнут. С каждой смертью ваши ряды сокращаются. С каждой смертью моя сила растёт!

Последний из демонов пал. Беренгар двинулся, чтобы вступить в бой с колдуном, но прежде чем он оказался в пределах досягаемости, колдун отвёл назад свой посох, высвобождая сгусток энергии, который поразил Беренгара прямо в грудь. Его нагрудник прогнулся под силой удара, отбросив его назад, его сабатоны высекли искры на мраморе. Колдун запустил руку в свой кошель и бросил горсть зубов на разбитую землю, и из каждого поднялась демоница, улюлюкая и вопя, бросаясь в бой с дикой отвагой, чтобы встретить свою смерть. Беренгар прорубился сквозь них, наблюдая, как адский свет угасает в блестящих, насекомьих глазах, тела теряют плотность и падают в расплывающуюся лужу гноя.

— Как долго мы будем танцевать эти шаги, Чёрный Храмовник? Не сдашься ли ты, чтобы избавить нас обоих от времени?

Сколько ещё демонов мог призвать колдун?

"Бог-Император, дай мне силы сражаться дальше.

Я не подведу Тебя сейчас".

________________________________________

Тамарис наблюдал из теней за городской стеной, как демоническая энергия вспыхивает на парапете над ним, болтеры и лазганы звучали в синкопе, аккомпанируя сиреневой песне демониц. Даже здесь он чувствовал запах крови и гноя, вонь страха и пота, приторные духи проклятых.

Если когда-либо и было время прорваться в город, то это время настало сейчас.

Стены возвышались над ним, замок из чёрного гранита увенчан мерцающим куполом силы, парящим в воздухе над ним. Он прижал руки к прохладному мрамору стены — одну всё ещё в перчатке, другую обнажённую — и вдавил кончики пальцев в камень, выискивая трещины, чтобы использовать их в своих интересах. Кожа на концах его обнажённых пальцев разорвалась, когда он протиснул их в щель в растворе, но боль была ничем, mere отвлечением. Он цеплялся за стену, как паук, переползая от контрфорса к контрфорсу, вибрация боя передавалась через камень.

Стены были построены, чтобы выдержать бесчисленные осады, но они не были полностью неприступны. Если бы силовые щиты простирались до их основания, то урона, нанесённого осадными орудиями, можно было бы избежать, но ценой оставления пилонов опасно незащищёнными. В целом компромисс был хорошим: укреплённые каменные стены для защиты оснований пилонов и самого города, слои силовых щитов для защиты от атак сбоку и сверху и орудийные установки, встроенные в специально сделанные амбразуры чуть ниже самого парапета, без которых силовые щиты мешали бы обороне города не меньше, чем любому штурму.

Тамарис позволил песне течь сквозь него, когда он двигался, пересекая верхние склоны стен, держась в тени под парапетом и рядом с контрфорсами с их скалящимися горгульями. Внизу простиралось поле боя их первого катастрофического сражения. Там кратер, куда упал "Громовой Ястреб". Там оплавленный камень, куда упали зажигательные снаряды. А здесь трещина в чёрной гранитной стене, которую нашёл луч Дециматора.

Тамарис остановился, когда достиг её, позволяя окровавленным пальцам своей обнажённой руки ощупать щель. Она была шириной в дюймы, слишком узкая, чтобы даже самый маленький из захватчиков мог протиснуться, но его интересовало не её размеры, а её расположение. Луч оружия пробил в граните идеальную полусферу, и трещины расходились от центра, как лучи чёрного солнца. Некоторые затухали через несколько футов, но одна разветвлялась, как молния, распространяясь и разделяясь, пока не достигла устья орудийной амбразуры над ней.

На первый взгляд, повреждения казались незначительными. Отверстие в стене, через которое оператор автопушки мог целиться и стрелять, было лишь немного шире, чем задумано, но подоконник под ним обвалился, оставив щель, через которую решительный воин мог бы протиснуться. Более приятно, что эта амбразура молчала, даже когда III Легион наступал на равнинах внизу, что позволяло предположить, что автопушка либо без расчёта, либо непригодна из-за каких-то повреждений во время штурма или после.

Тамарис замер, положив пальцы на разрушенный подоконник, сжал перчаткой край и оторвал ещё одну секцию камня. Грубый камень царапал его лицо, когда он проталкивался вверх в щель — в шлеме эта задача была бы невозможна — разрывая последние рваные остатки плоти под ним. Когда его голова и плечи оказались благополучно внутри, он вытянул руки вперёд и протолкнул себя остатком пути, подобно любопытной инверсии обычной схемы рождения.

Щель была узкой, и его кожа покалывала от близости массивного энергетического поля. Даже камень стен вибрировал в такт. Он толкал себя вперёд, пока не смог разглядеть фигуры, двигающиеся по ту сторону орудийного порта, — человеческих солдат в их тускло-зелёной форме, руки работали с умелой целенаправленностью, прикрепляя к концам своих лазганов футовые боевые клинки. Они были профессионалами, эффективными, безрадостными в своём стремлении к боевому совершенству. Это он мог понять, хотя бы немного.

Стены, казалось, отталкивали его, когда он полз дальше. Он был под силовыми щитами теперь, и то, что было бы полным барьером в тридцати футах над ним, всё ещё было колоссальным препятствием. Всплеск и потрескивание неестественных энергий щита давили на него, замедляя каждое движение, высасывая энергию, которая оживляла его конечности и его броню. Это была голодная вещь, вампирическая сила, отнимавшая силу у всего, что касалось её, любого оружия, живого или иного, которое могло иметь смелость попытаться пересечь её.

Краткие, эфемерные огоньки мерцали вокруг него, уходя сквозь субстанцию реальности в другую плоскость. Искушение было бороться с этим, напрягаться и вырываться. Старый Тамарис, возможно, даже сделал бы это. Новый, ходячий мертвец, знал лучше. Бороться с рекой — значит проиграть. Научиться плыть по течению, подчиниться его силе и обратить эту силу на пользу — вот урок, который был усвоен трудно.

Время замедлялось. Солдаты по ту сторону барьера поднимали оружие, оператор ауспекса кричала, указывая с наручного устройства прямо на него. Их голоса доносились за многие мили, словно со дна колодца, и он смаковал момент предвкушения. Удерживающая энергия тянула его назад — "останься, брат, останься" — но он стряхнул её прочь. Варп заберёт его со временем. Он заберёт их всех со временем. Но не сейчас. Не сейчас.

Время ускорилось, как перекрученный хронометр, когда он приблизился к концу туннеля, и воздух наполнился криками тревоги и яркими вспышками света. Там не было места, чтобы обнажить меч, но это не имело значения. Он сам был живым оружием, наконец-то выкованным целиком. Песня переделала его — и её певец тоже.

Лазерный луч пробил его плечо, вырвав его из мыслей. Мгновенная благодарность пронзила его, и он толкнул себя вперёд, против силы силового щита, выскользнув из конца прохода на открытое пространство по ту сторону. Кадианский солдат нацелил лазган и выстрелил, и Тамарис свернул шею мужчине, выхватил лазган из его умирающих рук и вонзил штык в солдата рядом с ним.

— Еретик-космодесантник! Снять его! — Выжившие солдаты уже отступали, двигаясь с дисциплиной и мастерством, но Тамарис был силой природы, прорываясь вперёд сквозь ливень лазерного огня.

— Периметр нарушен в северо-северо-западной орудийной амбразуре! — Оператор вокса отряда кричала в вокс-устройство в левой руке, стреляя в него из пистолета в правой. — Пришлите подкреп...

Тамарис бросил украденный лазган, как копьё. Беспощадный солнечный свет блеснул на клинке, когда он описал идеальную дугу в воздухе и пронзил горло оператора вокса. Тамарис уже смыкался с оставшимися солдатами, отводя назад кулак и пробивая им бронированную кирасу, раздробляя рёбра и позвоночник, превращая органы под ними в кашицу.

— За Бога-Императора! — Цепной меч сержанта опустился. Тамарис легко отбил его предплечьем, едва заметив, как воющие зубья клинка впиваются в его кожу. Сержант нажала на спуск своего плазменного пистолета, и волна обжигающего жара прошлась по его левому плечу и шее. — Кадия стоит!

Одним ударом он сломал ей запястье, выкрутил цепной меч из её хватки и снёс голову с её плеч.

Парапет был скользким от крови, усеян грудой тел, но не было в этом зрелище ни ужаса, ни жалости. Прежде это пробудило бы в нём что-то, но это воспоминание угасало в ничто. Он потерял каждое воспоминание о своей жизни до своего превращения из смертного в космодесантника. Казалось, ещё одна метаморфоза постигла его сейчас, всё, что было до его времени в святилище, отпадало, как сброшенная кожа рептилии.

Вокс-устройство у его ног снова зашипело, и он посмотрел на него с бесстрастным любопытством. Яркое пятно алой крови лежало на его поверхности — возможно, её бывшего оператора или одного из других безымянных мертвецов, усеявших землю. Придёт ещё больше.

Время двигаться.

23

Впервые в жизни Секундер подумала, что начинает немного понимать, каково это — быть одним из Адептус Механикус. Не преданность Богу-Машине или их бесконечное желание заменять человеческую плоть металлом, но то, что её разум и душа разделены надвое. Поверхностная, практическая часть была полностью сосредоточена на том, чтобы не упускать из виду Мурата, когда он вёл их через периметр, всё время в тени зданий, а затем и стены, ныряя в укрытие всякий раз, когда стрельба подбиралась слишком близко. Другая, более глубокая часть её беспокоилась о том, что будет потом, как они собираются выбраться из Цитадели, что вообще может находиться за пределами города-крепости, где она провела всю свою жизнь.

Не было смысла думать об этом сейчас. Когда тонете в сточных водах, вы не беспокоитесь о том, как потом отстираете одежду. Всё, на чём нужно сосредоточиться, — это удерживать голову над поверхностью.

— Сюда вниз. — Мурат остановился в конце узкого переулка, с обеих сторон застроенного многоэтажными жилыми блоками, стоящими так близко друг к другу, что можно было обменяться рукопожатием с кем-то, высунувшимся из окна напротив. Теперь они были пусты, вывешенное для просушки бельё уныло висело на верёвках над головой, медленно серея от дыма и грязи.

— Куда вниз? — спросила Оура.

Мурат указал на свои ноги. Люк был почти полностью засыпан грязью и отбросами, ничем не отличаясь от сотни полузабитых сточных решёток, разбросанных по городу, но он легко поднялся в его руке. Он спрыгнул вниз с приглушённым стоном боли, и Оура последовала за ним секундой позже.

— Подожди. Я не думаю, что он достаточно широкий, — крикнула ей вслед Секундер. Удушающее чувство клаустрофобии пригвоздило её к месту — странная эмоция для жителя улья, но редко когда ей приходилось протискиваться сквозь отверстие едва шире её плеч.

— Если я пролез, то и ты пролезешь, — крикнул снизу Мурат.

Не приближался ли звук стрельбы из болтера? Терра, что, если она застрянет на полпути, когда враг подойдёт вплотную, бессильная что-либо сделать, кроме как ждать, пока они застрелят её? Станут ли они вообще вытаскивать её останки из люка или просто скинут то, что осталось, в трубу внизу?

— Всё в порядке, капитан. — Нота ободрения в голосе Оуры вызывала у неё тошноту. — Давай. Я возьму твою винтовку. — Была ли она ребёнком, которого нужно уговаривать спуститься в темноту?

— Хорошо. — Она передала оружие вниз через щель и села, свесив ноги, затем скользнула через край. Её бёдра касались стенок, когда она падала, затем плечи, но она подняла руки над головой, протиснулась и приземлилась на обе ноги с неприятным глухим ударом. Оура вернула ей винтовку, и она активировала тактический фонарь, проведя лучом по тому, что, к счастью, оказалось техническим туннелем, а не канализационной трубой, которую она ожидала.

Мурат уже шёл.

— По крайней мере, враг не сможет последовать за нами сюда. — Оура бросила на неё нервную улыбку.

— Верно, стрелок. — Секундер оставила свои мысли при себе. Если Оура думала, что такого пустяка, как маленький люк, будет достаточно, чтобы остановить космодесантников, у неё не было намерения разубеждать её в этом.

Тон их шагов изменился, когда она повернула за Муратом за угол. Прежде они были глухими, но с каждым шагом становились всё более звонкими. Проход сменялся проходом, раздвижные двери открывались в ответ на поспешно введённый рунный код или вспышку её идентификационного чипа. Казалось, они были под землёй уже несколько часов — дольше, чем позволяло неспешное движение стрелки её хронометра, — но наконец туннель достиг последней двери, которая открылась на высокий металлический мостик, нависающий над огромным промышленным этажом внизу, громыхающим от механической активности.

— Что там внизу? — прошептала она, и слова мгновенно потерялись в рёве машин внизу.

"Там", — беззвучно произнёс он, его руки отдавали тот же приказ. "Затем вниз. Пять уровней. Может быть, шесть".

Камера была огромной, легко в десять раз больше грандиозного собора, где она принимала свою присягу, сводчатый потолок был усеян металлическими распорками и освещён закопчёнными жёлтыми люменами, которые создавали больше теней, чем рассеивали. Секундер ожидала, что заводы Цитадели будут заглушены и тихи, но здесь, под поверхностью, печи ревели так же яростно, как всегда, перерабатывая последние остатки прометия Горнила в огромные фракционирующие баки, чтобы питать голодные военные машины наверху. На земле далеко внизу жрецы Марса парили, стучали и скользили среди оборудования с неспешным очарованием, иногда останавливаясь, чтобы отрегулировать циферблат, дернуть за рычаг или дать указание разнорабочему.

Над их головами город разрывал себя на части, но по их виду нельзя было предположить, что это их сколько-нибудь касается.

Бочки с трупным крахмалом всё ещё булькали. Расположенный отдельно от основного заводского оборудования, но достаточно близко, чтобы ни капля выделяемого ими тепла не пропадала даром, меньший массив аппаратуры, состоящий из бункеров, конвейерных лент и чанов, неумолимо работал в сумерках, не нуждаясь в человеческом участии, кроме как в своём субстрате. Здесь запах прометия смешивался с острым зелёным ароматом разложения и горьким привкусом горящей кости. Над ними открылся люк, отправляя поток обвисшей серой плоти вниз, в широкое жерло загрузочного бункера. Двигатель под ним закашлялся и ожил, и груда трупов исчезла в разверстой пасти машины.

В Горниле не было места сантиментам, но было что-то ужасное в том, как машина продолжала перерабатывать истощённые трупы, каждый раз превращая их во всё более мелкие порции питательной ценности. Машина была спроектирована для одной цели, и эта цель могла продолжаться до тех пор, пока был материал для её кормления, пока последний труп не был скормлен и последняя партия её продукции не была извергнута, чтобы гнить, неиспользованная, вечно. Горнило было змеёй, пожирающей собственный хвост, пожирающей самоё себя во всё более убывающей спирали.

Мостик заканчивался металлической лестницей. Секундер последовала за Муратом вниз, металл гремел под её ногами так громко, что она была уверена, что техножрецы услышат, но не было ни криков возмущения, ни взлетающей стаи серво-черепов.

Только запах мёртвой плоти и долгий спуск во тьму.

Пот выступил на её коже, высыхая до соли, которая чесалась в пояснице, под мышками, там, где её ремень тёрся о мундир на талии. Воздух обжигал её горло, выжигал внутреннюю поверхность ноздрей, сушил глаза, так что веки скрежетали по ним каждый раз, когда она моргала. Каждый раз, когда она оглядывалась на Мурата, он выглядел всё хуже, его единственный глаз был более налитым кровью, трупная бледность распространялась по пятнистой коже его лица. Стимуляторы выветривались. У неё они тоже выветривались.

Последняя ступенька лестницы застала её врасплох. Тихий, равномерный спуск занял так много времени, что движение начало становиться автоматическим, и внезапная ровность земли заставила её так сильно споткнуться вперёд, что она чуть не упала, оперевшись о жёлто-чёрную полосатую панель, вделанную в тусклую пласкритовую стену.

— Туда, — Мурат указал по коридору налево, сделал шаг вперёд, а затем споткнулся, когда силы внезапно покинули его ноги. Она подхватила его, прежде чем он успел упасть, и просунула руку ему под плечи, но когда попыталась снова поставить его на ноги, он остался привалившимся к ней, глаза полузакрыты, дыхание частое и отчаянное.

— Остались... ещё... те стимуляторы?

Она выудила контейнер с пояса, отсчитала оставшиеся семь и разделила их между тремя, а лишний отдала Мурату. На этот раз они подействовали дольше, и вместо того, чтобы прогнать нарастающую усталость, они лишь отодвинули её на задний план сознания.

— Сможешь продолжать? — спросила она.

Он кивнул.

— Не то чтобы у нас был выбор.

Она приподняла его, чтобы хоть часть его веса приходилась на его собственные ноги, игнорируя тошнотворный хруст сломанных рёбер под её рукой.

— Каратель действительно поработала над тобой, да?

— Я всё ещё здесь. — Он пожал плечами. — Чего не скажешь о ней.

Проход заканчивался тяжёлой бронированной дверью, увенчанной незажжённым предупреждающим маяком и украшенной яркой жёлтой руной и словом Высокого Готика внизу.

Admonitio.

Предупреждение. Невоздержанная движущая сила внутри. Риск смерти.

Это заставило её рассмеяться. Не то чтобы утверждение было неверным; просто оно было написано только на одной стороне одной двери, когда должно было быть чётко обозначено с любой стороны этой и каждой другой двери в городе.

— Это здесь?

— Вот куда мы идём, — сказал он.

Она протянула ему свою холо-печать, и он поднёс её к черепу-стражнику. Один красный глаз моргнул, мигнул, а затем погас, прежде чем дверь открылась.

— Дерьмо. — Мурат потёр печать о рукав своей формы и поднёс снова. На этот раз глаз мигнул зелёным, но дверь лишь частично открылась, прежде чем остановиться с рывком.

— Назовитесь, — металлический голос разнёсся по коридору. Секундер повернулась и увидела техножреца в красных мантиях, накинутых на восемь паучьих ног, крадущегося к ним, электрогонад искрил в их поднятой правой руке. За ними было ещё больше, приближавшихся стрекочущей ордой.

— Терра-на-Терре. — Мурат вцепился руками в трещину двери и потянул. Она сдвинулась, но пространство всё ещё было слишком мало, чтобы пропустить даже Оуру. — Помоги мне с этим.

Секундер навалилась назад, заставляя дверь открыться, и та сдвинулась ещё на шесть неохотных дюймов.

— Оура, — прошипела она, — пролезай, может быть, с другой стороны есть рычаг...

Разряд электричества вильнул к ним, поразив Оуру между лопаток, когда она бросилась к щели. Её спина выгнулась, голова откинулась назад, и на мгновение она стояла в центре электрической бури, её волосы торчали дыбом в яркой дымной копне. Секундер протянула руку в каком-то смутном желании помочь, затем отдёрнула её, когда щупальце молнии прошло сквозь её руку, заземлившись с глухим ударом, от которого зазвенело в ушах и закружилась голова, словно её пнул грокс.

— Назовитесь, — повторил техножрец.

Оура упала, дым поднимался из её глаз и рта.

— Дерьмо. Что будем...

— Давай! — закричал Мурат. — Сейчас!

Он протолкнул её тело сквозь щель, металл закричал в знак протеста. Он последовал за ней мгновением позже и надавил на аварийный рычаг с другой стороны. Дверь захлопнулась с гидравлическим шипением.

— Её можно запереть?

— Они жрецы Марса. Всё равно не удержит. — Он отпустил её плечо и выпрямился, его лицо исказилось от боли и усилия. — Вон туда. Вниз, между катушками генератора.

Секундер подняла взгляд и обнаружила себя окружённой огромной чёрной гранитной стеной, тянущейся насколько хватало глаз в обе стороны. Могучие катушки генератора, каждая шириной в тридцать футов, поднимались, как башни жилых блоков, искря сине-белым электричеством, соединённые отрезками тяжёлой оранжево-чёрной полосатой кабеля толщиной с её талию. Наружная стена слегка наклонялась внутрь, укреплённая у основания стрельчатыми готическими арками, воздух был пропитан озоном и потрескивал от энергии.

— Где мы? — спросила она.

— Под стеной. Это катушки, питающие генераторы щита.

Они были прекрасны в своём роде. Огромные трубы опоясывали комнату, встроенные в стены, разветвляясь, как артерии, подавая топливо в генераторные установки. Сколько тонн фракционированного прометия потреблялось здесь каждый день? Сотня? Тысяча? Целая планета сгорала, чтобы поддерживать щиты одного-единственного города живыми.

— Где выход? — Надежда расцвела в ней. Они достигли стен. Свобода могла быть всего в ярдах. — Мурат, куда?

Она поняла, что её обманули, в тот самый момент, когда взглянула на его лицо. К его чести, он с трудом встретил её взгляд, его рот исказился в выражении, которое могло быть сожалением.

— У меня не было выбора, — сказал он.

— Ты солгал мне!

— Я знаю. — Он двигался впереди неё, дёргая за рычаги на трубах, ведущих к генераторам, открывая круглые вентили так, что трубы слышно забулькали. — Прости. Если бы был какой-то другой способ...

— Мы могли бы уже быть снаружи!

— Нет. — Рядом с ним манометр зашипел и задрожал, стрелка поднялась с зелёного через жёлтый в красную зону. — Они знают, где выходы. Я им сказал.

— Ты им сказал?

— Конечно, сказал. Я сказал карателю всё. Она приставила кончик своего ножа к моему глазному яблоку, и я сказал ей всё, а потом она всё равно вырезала мне глаз. Теперь все выходы заблокированы или охраняются. Даже пытаться бессмысленно.

— Тогда какой был смысл во всём этом?

Было ли это её воображением, или катушки генератора светились ярче? Мурат отвинтил колпачок вентиля и аккуратно отложил его в сторону, и запах природного газа присоединился к сухому запаху озона в воздухе.

— Я хочу, чтобы моя смерть что-то значила, — сказал он ей. — Этот город гнилой до основания. Чёрные Храмовники пришли сюда. Их война убила наш народ. К варпу их всех.

Секундер подняла лазган и нацелила его ему в грудь.

— Так ты собираешься уничтожить генераторы силового щита? Впустить этих монстров внутрь?

— Я бы не стал стрелять, если бы я был тобой. Одна искра — и это место взлетит на воздух, как сангвиналийская ракета. — Он жёстко улыбнулся. — Там, наверху, нет никого, кого мы могли бы спасти, ты знаешь это так же хорошо, как и я. Чёрные Храмовники отправят наш народ прямо на врага, и даже если кто-то из них выживет, они всё равно убьют их всех ради очищения их душ. Если мы снимем щиты, возможно, некоторые из них смогут сбежать сами. Может быть, еретики построят здесь что-то новое. Я не думаю, что это будет намного лучше, но хуже, чем это, уже не может быть.

Дверь позади неё со скрежетом открылась. Винтовка рявкнула, и Мурат упал с третьим глазом, открывшимся на его челе.

— Положите оружие, — сказал металлический голос. — Мы не можем рисковать повреждением божественно предписанного замысла Омниссии.

Один последний вдох. Вот и всё, что ей было нужно.

Смерть наконец-то пришла за ней, и, к её удивлению, она встретила её без страха. Запах прометия наполнял воздух вокруг неё — густой, тяжёлый и индустриальный. Пахло домом.

— Положите оружие.

— Знаешь, я всю жизнь выполняла приказы. — Она положила палец на спуск лазгана, довольная тем, что её рука почти не дрожала. — Думаю, я приму собственное решение. Хотя бы раз в жизни.

Секундер нажала на спуск и привела мир к концу.

24

Столб огня разорвал стену Цитадели надвое.

Тамарис смотрел со своего наблюдательного пункта на стене, как чёрный гранит содрогается под ним, как пламя от пилона поднимается, подобно заводскому выбросу, посылая дым, пыль и осколки камня на радиус в шестьдесят ярдов. Тела взлетали с парапетной стены кусками, огромное облако превращало воздух в туман, когда здания падали и рушились.

И силовые купола открылись.

Мерцающее энергетическое поле над городом разошлось, и дым хлынул в щель, как змея, вылупляющаяся из яйца. Мгновение стена под ним держалась, затем в грациозной капитуляции перед неизбежностью гравитации и времени сложилась сама в себя и рухнула.

В пустоши труба заиграла наступление.

Осада Горнила подходила к концу.

Тамарис смотрел, как приближается Легион. Они двинулись ещё до того, как облако пыли полностью рассеялось, разворачивая знамёна, огромные боевые машины выступали вперёд, прокладывая себе путь через свежепробитую брешь. Легионеры устремлялись вперёд с оружием наготове, и там, на острие атаки, был воскресший примарх во всей своей славе.

Фулгрим возвышался над полем боя, по крайней мере тридцать футов ростом, его черты были жестоко совершенны и больше не отдалённо человечны, его четыре руки держали по отдельному клинку, блестевших в умирающем свете силового купола. Гладкий и лишённый волос, его обнажённая грудь сужалась к стройному, лишённому черт животу, а ниже находилось мускулистое тело огромного сияющего пурпурного змея, извивающегося к разбитой земле, словно он мог сжать весь мир целиком.

— Мои сыновья! — Его голос разнёсся по полю боя, и даже гром болтерной стрельбы смолк. — Воины Третьего. Мои избранные. Мои верные. Вы сражались хорошо и доблестно. Час нашей победы настал.

Слова прозвучали глухо в ушах Тамариса.

Он использовал отвлечение, чтобы забраться выше, туда, где чёрная стена вдавалась в зазубренные зубцы. Отсюда весь город простирался внизу, карта греха и страданий. Воздух вонял озоном и прометием, камень был горячим под его руками, когда он карабкался.

— Вот награда за ваше терпение! — продолжал Фулгрим. — Вот битва, которую вы так ждали! Вперёд, мои возлюбленные, и разрушьте этот город. Одержите победу во имя Моё святое и считайте себя среди благословенных, ибо мы отстроим эту украденную землю по образу Моему божественному!

Огромное змеиное тело скользнуло вперёд. Огромные бледные крылья расправились, и примарх поднялся во всём своём величии, высокий, великолепный и ужасный.

— Тот, кто принесёт мне голову Чемпиона Императора, станет моим любимцем, моим чемпионом чемпионов, чтобы воевать по мою правую руку, пока сама Терра не будет завоёвана!

Рёв Легиона был достаточен, чтобы стена под ногами Тамариса задрожала, заставив вибрировать кровь в его жилах, воздух в его лёгких.

Горнило загорелось, как сухой хворост. Пушки гремели с парапета, когда III Легион хлынул внутрь, пламя вспыхнуло, как искры, ударяющие по сухой траве. Они распространялись от здания к зданию, багровые и янтарные, превращая заводы в полые фонари, атакующая армия двигалась среди них, как тени: уродливые фигуры, которые кривлялись, сброд человеческой толпы, а с ними крадущиеся воины Детей Императора, двигающиеся в ужасающей синхронности.

"Я принесу тебе голову чемпиона твоего отца, мой повелитель".

Тамарис произнёс эти слова в своём сознании, словно Фулгрим мог слышать их.

Кто мог сказать, что такой бог, как он, не может?

________________________________________

Именно характерный оттенок его брони выдал Венакхара в конце.

Он двигался, как призрак среди императоров, прокладывая потрескивающую полосу сквозь наземные войска с кривляющейся толпой культистов, следующей за ним по пятам, и по легионеру с каждого плеча. В движениях апотекария было что-то отрывистое, неестественная быстрота, которая говорила о чрезмерном употреблении его собственных эликсиров.

Они не спасут его, не больше, чем Чёрный Меч в его правой руке.

Музыка, распухавшая в его душе, Тамарис спрыгнул со стены, как падающая звезда, одним совершенным ударом пронзив легионера в промежутке между шлемом и горжетом. Космодесантник упал в тишине, и Тамарис уже двигался сквозь бурю болтерной стрельбы, чтобы вступить в бой со следующим, хорошо поставленным выпадом разбив глазные линзы шлема воина и превратив содержимое его черепа в шипящий туман.

— Что это? — Венакхар повернулся, и выражение зарождающегося осознания на его лице было чудом. Он поднял болт-пистолет в левой руке и выстрелил, но заряд прошёл мимо, пролетев в футе от Тамариса. — Ты! Что мне нужно сделать, чтобы убить тебя?

Он выстрелил снова, но Тамарис отступил в сторону, позволив заряду бесполезно взорваться о стену позади него. Венакхар был весь блеф и бравада теперь — но, впрочем, он всегда им и был. Не было в нём никакой субстанции, его многократно провозглашаемая лояльность была не более чем спектаклем, его боевое мастерство было куплено стимуляторами, его престиж — предательством. Пустой человек, не более того.

Тамарис шёл вперёд, растягивая момент. Культист выстрелил из автопистолета, отправив град пуль в воздух, и Тамарис с ленивой лёгкостью выпустил ему кишки.

— Ты не можешь убить меня, брат.

— Неужели ты считаешь себя бессмертным? — Венакхар выстрелил снова. — Люди лучше тебя пали от моей руки!

На этот раз прицел апотекария был точен. Заряд попал Тамарису прямо в центр его избитого нагрудника, но он почти не почувствовал боли от удара. Песня наполняла его вены, сила, которую она давала ему, была более пьянящей, чем любой боевой эликсир.

— Нет, брат. — Он позволил Венакхару сделать ещё один выстрел, затем вытянул свой клинок, чтобы связать и выбить болт-пистолет из руки апотекария. — Смерть придёт за мной со временем, как она приходит за всеми людьми. Но не от твоей руки.

— Хватит этого! — В голосе Венакхара уже не было скрыть панику. Он поднял свой цепной клинок и угрожающе взмахнул им в последней отчаянной защите. — Я перерезал тебе горло однажды. Я сделаю это снова!

— Нет.

Тамарис нанёс удар.

Удар был совершенен. Он прошёл мимо защиты Венакхара, источая пульсирующую радугу света, лаская край горжета апотекария и скользя в ложбинку его горла. Тамарис задержался на ударе, вдавливая оружие домой с невозможной медлительностью, чувствуя каждую часть движения: каждый вздох, каждое подёргивание мышц, каждую расходящуюся клетку. Кольца хряща отделились вокруг кончика его клинка, когда он вошёл в трахею Венакхара, мгновение пустого пространства, а затем сопротивление кости позади. Глаза апотекария открылись, и горячий порыв воздуха вырвался из его рта.

— Видишь, как хорошо ты меня научил. — Тамарис использовал свой вес, чтобы вогнать остаток клинка домой, так что гарда обрамляла лицо Венакхара снизу. — Видишь, как многому я научился.

Глаза Венакхара закатились, его челюсть открывалась и закрывалась в безмолвном ужасе.

— Мы сражаемся с нашими братьями, ибо кто, кроме наших братьев, достоин этой чести? — сказал ему Тамарис. Он вытащил клинок, и Венакхар упал на колени, Чёрный Меч бесполезно звякнув у его ног. — У меня есть для тебя последний дар.

Тамарис взял апотекария за волосы левой рукой, запрокинув его голову, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, когда наклонился и поднял Чёрный Меч с того места, где он упал. Затем он приставил край клинка к горлу Венакхара, позволив силовому полю разрезать кожу, мышцы и плоть под ними.

Он удерживал взгляд апотекария, пока свет не покинул его глаза, пока спинной мозг не отделился, и тело не повисло на ниточке плоти на затылке, а затем и она разошлась под весом легионера.

— Ты будешь свидетелем моего триумфа. — Тамарис поднёс лицо Венакхара к своему и поцеловал безмолвные губы. — Воистину, честь.

________________________________________

Он сражался, когда небо упало. Беренгар помнил прилив проклятых, колдуна, смеющегося, когда он призывал мерзость за мерзостью. Раздался удар грома, так близко к его уху, что на мгновение он был убеждён, что это ещё одно деяние колдуна, а затем крыша обрушилась на них, и всё погрузилось во тьму.

Вокс-бусина в его ухе издала высокий пронзительный звук, фрагменты слов едва слышны сквозь шум и искажения. Он приподнялся на руках и коленях, напрягаясь вверх, пока не почувствовал, как щебень на его плечах сместился и осыпался вокруг него. Предупреждающие руны мигали на его шлемном дисплее, когда его броня оценивала его физическое состояние, разорванные кабели уже герметизировались, а гидравлика восстанавливала давление. Ещё одно титаническое усилие сбросило вес с его спины, и он рывком выпрямился, отправив сломанный сегмент колонны с грохотом на землю рядом с ним. Заимствованный меч всё ещё висел на тяжёлых цепях на его запястье, и он взял его в руку, готовясь к следующему противнику.

Воздух был полон пыли. Две стены были превращены в щебень, алтарь разбит под огромной плитой чёрного гранита, обрушившей крышу. Дёргающиеся конечности торчали из-под обломков, когтистые руки тянулись к свету, даже когда теряли плотность и растворялись в едком гное. Свет струился сквозь отверстие в крыше — не вечное мерцание силовых куполов, а настоящий утренний свет, два солнца Горнила были парой серебряных монет за свинцовыми облаками.

— Твой город падает, сын Дорна. — Колдун стоял под руинами розеточного окна, солнечный свет превращал его волосы в платину, осколки стекла блестели, как драгоценные камни, у его ног. — Твои стены рушатся. Скоро мой повелитель придёт и сделает его своим.

— Еретик. — Беренгар двинулся вперёд по щебню, пыль клубилась вокруг его ног, когда он перешёл на бег.

— И я приветствую его с твоей головой. — Блаженная улыбка скользнула по лицу колдуна, когда он двинулся навстречу атаке, размахивая своим посохом в двухручном замахе, встретившем клинок Беренгара в дюймах от его нагрудника. Энергетические поля вспыхнули маджентой и золотом, и Мовэ отступил назад, отводя клинок в сторону и высвобождая сгусток энергии из украшенного наконечника посоха, который поразил Беренгара прямо в солнечное сплетение. Сила была огромной, отправив его скользить назад, чтобы врезаться в усечённые остатки мраморной колонны. Боль пронзила его спину в точке удара, но он поднялся на ноги и поднял меч в свисающую защиту.

— Нет истинной силы в тебе. — Меч Беренгара описал дугу в воздухе, встретив древко посоха между руками колдуна. Лицо еретика-космодесантника исказилось в неудовольствии, когда он отстранился, пытаясь развернуть наконечник посоха, чтобы высвободить ещё один сгусток силы, но Чемпион Императора уже понял его, сократил расстояние, шагнул внутрь его защиты, чтобы помешать посоху быть применённым.

— Твои боги — ложь. Твоя сила — бессмыслица.

Меч стал дубиной, рубящие удары сверху следовали за ударами рукоятью и неуклюжими ударами гарды, но они достигали желаемого эффекта. Парирования колдуна были быстры и искусны, но его работа ног была неуклюжей и неотработанной, и на каждый отражённый удар другой находил свою цель в сияющей броне. Насмешливое выражение на его лице менялось, окрашиваясь беспокойством.

— Твоё время в этом мире подходит к концу, — сказал Беренгар, отступая назад достаточно долго, чтобы нацелить выпад в горло колдуна, но другой космодесантник повернулся в последний момент, и край силового поля рассек его щеку до кости. Колдун завыл, и Беренгар издал торжествующий смех. — Где теперь твои демоны, колдун?

— Мне не нужны демоны!

Колдун поднял правую руку и одним плавным движением вытянул её ладонью вперёд к центру нагрудника Беренгара, его лицо исказилось от концентрации. Сгусток болезненной маджентовой молнии вырвался из его ладони, разветвляясь и извиваясь по чёрной броне, как живое существо. Беренгар вдохнул, и его лёгкие наполнились обжигающим воздухом. Он попытался поднять меч, но суставы его боевого облачения были заперты намертво, их сервомоторы напрягались против хаотического электрического сигнала, бегущего по ним. Колдун отступил назад, повернул свой посох в обеих руках и нанёс ещё один сокрушительный удар, который оторвал Беренгара от ног и отправил его в полёт по воздуху, чтобы он врезался в остатки дальней стены. Его зрение было мешаниной мерцающих образов и багровых предупреждающих рун. Он сорвал шлем с головы и отбросил его на землю, борясь со всё ещё искрящей бронёй и её непослушными сервомоторами, когда колдун приковылял к нему.

Суставы всё ещё были жёсткими, сервомоторы вопили от усилий их сдвинуть, но по мере того, как он напрягался, в них возвращалась некоторая подвижность, отчаянная блокировка момента назад разрешилась. Пыль жгла ему глаза, и Беренгар заставил себя оставаться неподвижным, его кончики пальцев были в дюймах от рукояти его меча, приказывая колдуну подойти ближе. Если легионер решит убить его на расстоянии, он ничего не сможет сделать.

Но если бы ему удалось подобраться в пределах досягаемости, у него мог бы быть шанс на спасение.

"Бог-Император, я не боюсь своей смерти. Только позволь мне умереть с победой и в Твоей благодати".

Колдун сделал хромающий шаг и выкашлял ещё один рот крови на землю, опираясь на свой посох. Внезапный взрыв золотого света засиял вокруг него, и Беренгар почувствовал знакомое притяжение руководства Бога-Императора, наполняющее его мышцы силой, облегчающее ужасную тугоподвижность в его суставах, даже когда оно наполняло его разум замешательством. Если колдун был таким достойным противником, почему же священный огонь в его глазах так долго не разгорался?

Что-то пошевелилось за колдуном, и он полуобернулся, остановившись, когда кончик клинка появился в центре его груди. Рот легионера открылся от удивления, и поток чёрной крови хлынул на сияющую поверхность его брони. Посох выпал из его правой руки, и он потянулся через плечо другой, его перчатка хватала воздух в тщетной попытке дотянуться до своего мучителя. Клинок исчез, и из тени колдуна выступила фигура: чудовищный, окровавленный воин, его лицо было безликой маской из мяса и хрящей. Отрубленная голова с длинными светлыми волосами свисала с пояса костюма брони, настолько почерневшей и загрязнённой, что Беренгар больше не мог сказать, какого цвета она была когда-то, металл вплавился в плоть его живота, середины туловища и бедра. Горло еретика было изуродовано до кашицы, центр был массой сгустков и струпа, окружённой распространяющейся звездой розово-пурпурного воспаления.

Но клинок в правой руке воина был таким знакомым. Он знал его так же хорошо, как своё собственное имя, как хорошо он знал литании войны, почерневший и осквернённый, каким он был.

Клинок, убивший колдуна, был его собственным трижды благословенным Чёрным Мечом.

________________________________________

Тамарис наблюдал, как Мовэ падает на колени, затем пнул его на землю и опустил ногу ему на горло с отчётливым треском. Кровь распространялась вокруг него, превращая разбитую землю в тусклый печёночно-красный цвет. Тамарис отступил назад и поднял Чёрный Меч в дуэльном салюте, выбросив его в сторону так быстро, что он рассек воздух со звуком разрываемого шёлка.

Смерть Мовэ была быстрой, чистой и по необходимости совершенно без предупреждения. Чемпиону Императора он окажет большую честь.

— Разве ты не узнаёшь меня? — Голос Тамариса сорвался с его губ в хриплом хрипе. Прошло так много времени с тех пор, как он повышал свой голос выше шёпота, что этот звук был незнаком ему, низкое рычание животного, там, где прежде он звенел музыкой дюжины золотых колоколов. Чемпион Императора с трудом поднимался на ноги, силовой меч в его руке заискрился, оживая, двигаясь к нему медленно, но с возрастающей решимостью.

— Должен ли я знать тебя, еретик?

— Мы встречались раньше. — Тамарис опустил свой вес в дуэльную стойку, Чёрный Меч был желанным грузом в его руке, когда тёмный огонь играл вдоль клинка. — Твой меч разорвал мою плоть. Ты думал, что победил меня. Ты оставил меня умирать. Но я был сильнее, чем ты знал. И я восстал и вернулся...

— Довольно! — Чемпион Императора взмахнул своим мечом, любое препятствие его силе исчезло, его движения были такими же быстрыми и уверенными, как всегда. Он снова опустил клинок вниз, и вместо того, чтобы увернуться с его пути, Тамарис двинулся внутрь его дуги, отразив его клинок клинком и ответив ударом своего. — Отдай мне мой меч!

Клинки скрестились, металл о металл, силовое поле искрило против силового поля. Там, где прежде преимущество было у Беренгара, теперь они были равны, обмениваясь ударами один за другим, эмаль их доспехов срезалась по одному фрагменту за раз, обнажая идентичные панели серого керамита под ними. Тамарис видел бой, разложенный перед ним с ошеломляющей ясностью, их двое были идеально подобраны по мастерству, силе и скорости. Он ринулся вперёд, и Чёрный Храмовник отразил его клинок своевременным парированием, которое заперло их мечи вместе, клинок к клинку и лицо к лицу.

— Есть другие боги, кроме твоего, — сказал ему Тамарис. — Они бы приняли тебя. Присоединяйся ко мне на пути совершенства.

— Никогда. — Чемпион Императора оттолкнул его назад. — Связываться с твоими? Совершенство — это ложь. Твои боги — лжецы. Есть только долг, ненависть и Бог-Император! — Он выхватил болт-пистолет с пояса и выстрелил, заряды поразили Тамариса ниже пояса и подняли кратеры плоти и брони на его правом бедре.

Тамарис рассмеялся.

— Пистолет в дуэли чести! Ты удивляешь меня. — Он поднял защиту, так что остриё его клинка указывало прямо между глаз Чёрного Храмовника. — Как хорошо ты учишься у меня. Каким большим ты становишься.

— Бог-Император в славе, даруй мне ярость Твою!

Ещё один удар по его бронированному бедру отправил его в шаткую сторону, его ответ был отбит в сторону, болтерный заряд прошёл в дюйме от того, чтобы снести ему голову с плеч. Взмах меча Чемпиона Императора сбил Тамариса с ног.

Беренгар стоял над ним, как огромная чёрная статуя, наклонился и рывком поднял его за горло.

— Умри на ногах, еретик. — Толчок металлической руки, и Тамарис оказался шатаясь назад, борясь, чтобы удержать Чёрный Меч. — Ты был создан по святому образу Бога-Императора, и посмотри на себя сейчас. Ты позоришь свой род.

Жестокий удар клинка Чёрного Храмовника метнулся к его лицу, и он отклонился назад, вне его досягаемости, но недостаточно далеко. Кончик клинка вырезал диагональную линию от его правой брови, через лоб, чтобы рассечь глазное яблоко его левого глаза, силовое поле зашипело, стекловидное тело не успело стечь по щеке. Боль пронзила его череп. Он ринулся вперёд, полуслепой, и Беренгар снова пнул его на землю.

Тень прошла над ним, длинная и извилистая, сопровождаемая знакомыми, пьянящими духами. Воздух был живым от музыки, мелодия в его черепе смешивалась с гвалтом Шумовых Десантников и смертоносной канонадой орудий. Меч Беренгара устремился к нему, и он откатился в сторону и отпрыгнул обратно на ноги, давление взгляда его генетического отца на затылке было физической вещью.

Фулгрим наконец пришёл.

Чемпион Императора тоже понял это, его голова повернулась к нависающей тени, его глаза расширились от ненависти.

— Трус! — закричал он. — Выйди против меня сам, мерзость!

Возвышающаяся фигура пренебрежительно покачала головой, её лицо исказилось в гримасе отвращения.

— Убейте этого глупца.

Ряды III Легиона хлынули вперёд, и смерть последовала за ними по пятам.

Беренгар стоял в центре бури, рассекая воздух двуручными взмахами своего меча, с одинаковой готовностью вырезая плоть, керамит и нематериальную субстанцию. Золотой свет в его видении должен был пылать, но он исчез полностью, всякое божественное вдохновение сбежало, не оставив ничего, кроме мрачного чувства долга на его пути.

"Бог-Император, будь со мной сейчас, здесь, на закате всех вещей".

Их было так много; его город был захвачен, всякая возможность принести победу Горнилу давно ушла, даже шанс истечь кровью III Легион таял в ничто. Всё, что теперь имело значение, — это добраться до Фулгрима. Всё, что имело значение, — это чтобы его клинок оказался вонзённым в предательское тело примарха. Вопящий легионер побежал к нему, и он снёс верхнюю часть головы воина ударом сквозь открытый рот, затем перешагнул через труп, чтобы вонзить рукоять меча в череп скачущей демоницы, прокладывая путь сквозь толпу тел к своей цели.

Фулгрим возвышался над ним, четыре руки были широко раскрыты, словно в благословении, его лицо было обезображено ухмылкой, которую оно носило в ответ на опустошение, разворачивающееся вокруг них. Его голова была откинута назад, как в экстазе, гвалт поля боя был симфонией ненависти, казалось, не замечая кружащейся схватки.

Если когда-либо и было время нанести удар, то это время настало.

Беренгар отвёл меч назад.

— Именем Сигизмунда...

Слова замерли на его губах.

Обжигающая боль пронзила его грудь, остановив дыхание в его лёгких. Он посмотрел вниз и увидел свой собственный Чёрный Меч, торчащий из передней части его брони, клинок был деформирован и почернел, буквы, выгравированные на его поверхности, складывались в новое и богохульное послание.

Filius Lux.

Больше не Свет Императора.

Свет Сына.

Беренгар прижал руку к клинку, но поле чёрной энергии распространялось наружу через его грудь, пожирая его броню, кожу и плоть под ней. Он споткнулся, упал сначала на одно колено, затем на другое, его голова внезапно стала слишком тяжёлой для его шеи.

— Его Чемпионом ты мог и быть, — прошептал Тамарис Клинков ему на ухо, — но мы были Его детьми.

Далеко над их головами птицы кружили в горящем небе.

"Бог-Император, прости меня за эту неудачу", — безмолвно взмолился Беренгар.

Так мало силы осталось у него теперь. Только для того, чтобы остаться на коленях и поднять глаза, чтобы наблюдать, как Чёрный Меч опускается и сносит его голову с плеч.

25

— Фулгрим! Хвала лучезарному королю, славному, совершенному сыну!

Они выстроились вдоль улиц разрушенного города, последние граждане Горнила, чтобы наблюдать за проходящим триумфальным парадом. Некоторые пришли в город после завоевания, привлечённые любопытством или своей древней, погребённой верой, в то время как другие были теми, кто спрятался достаточно хорошо, чтобы избежать чисток Чёрных Храмовников. Они скандировали имя своего нового бога, размахивали наспех сделанными вымпелами, стояли, приветствовали и выли его имя, пока их горла не начали кровоточить. И в ответ их бог взирал на них в своём великолепии — его человеческий торс был облачён в его изысканную пурпурно-золотую броню, новый и блестящий переливающийся плащ спадал с его плеч, чтобы лечь волнистыми складками вдоль его змееподобного нижнего тела — и склонял голову перед ними в безразличном признании, пока триумф проходил мимо.

Кто-то, где-то взял аккорд, и вдруг процессия ожила музыкой, извилистыми, замысловатыми мелодиями Шумовых Десантников, подчёркнутыми тяжёлым барабанным боем, завывающая шалмей вздымалась в жутком контрапункте. Некоторые из толпы пели теперь, безмолвный преданный мотив, который царапал нервы Тамариса до крови. Он бы вогнал в свой череп раскалённые гвозди, если бы думал, что они заглушат эту музыку.

Но ничто больше не заглушало музыку.

Его броня натирала кожу, крошечный, рваный заусенец впивался в плоть в какой-то богохульной насмешке над чёрной карапаксной бронёй. Это была живая вещь, черпавшая питание из его тела и дававшая взамен только этот неустанный, грызущий голод.

Остатки кожи Тамариса ползли. Если это была победа, почему он не чувствовал ни торжества, ни удовлетворения?

Даже его примарх выглядел скучающим к тому времени, когда они достигли центра Цитадели. Когда улицы сменились разрушенными руинами, обман стал очевиден. То, что казалось ликующей толпой, набившейся в город, оказалось не чем иным, как горсткой фанатиков, достаточно, чтобы выстроиться вдоль их пути, но лишь налётом на пустую оболочку.

Трон уже стоял на месте, когда парад прибыл. Расположенный на вершине груды щебня, он был вырезан из одного куска чёрного гранита, взятого со стен Цитадели. Триумвират стоял, сжавшись позади него, их лица были полностью скрыты под драпировкой капюшонов. Подлокотники трона были грубо сделаны в виде змей, сиденье было покрыто вышитой бархатной тканью, которая когда-то могла украшать алтарь Имперского Культа. На склоне щебня, ведущем к его подножию, был отмечен путь двумя рядами кольев, вбитых в землю, каждый из которых был увенчан отрубленной головой сына Дорна.

Фулгрим достиг своего трона, но не сел. Вместо этого он повернулся так, что оказался лицом к собравшейся толпе: людям Горнила, окровавленным рядам его армии, культистам и Нерождённым, и одержимым, и жестом подозвал Тамариса занять почётное место по правую руку от него.

— Мой возлюбленный народ! — Лучезарный Повелитель простёр одну руку в широком объятии, и этот жест привёл толпу в неистовство.

— Да здравствует царь трансцендентный!

— Фулгрим! Фулгрим!

— Хвала ему в славе его!

Музыка была дикой, завывающей бурей. Тамарис закрыл глаза внутри шлема, но зрелище не покидало его. Развевающиеся вымпелы, лица, искажённые испуганным рвением, разбитые улицы и разрушенные заводы. Это было его делом, его наградой и вечным наказанием.

— Вы, мои верные. — Голос Фулгрима был богат эмоциями, каждый слог тщательно сформирован, чтобы вызвать желаемый эмоциональный отклик у слушателей. Теперь Тамарис видел это насквозь, до пустого пространства под ним. Всё это было игрой, каждый из них был не более чем фигурой на доске. — Это ваш триумф, ничуть не меньше, чем мой.

Ложь. Вся ложь. Не было никакого триумфа вообще.

— И как я обещал, место чести по правую руку от меня принадлежит Тамарису Клинков, тому, кто доказал, что он мой чемпион!

Толпа снова взорвалась рёвом безумия, на этот раз выкрикивая имя Тамариса вместе с именем его повелителя. Рот Тамариса наполнился желчью, его ноги застыли на месте.

— Выйди вперёд и прими своё признание. — Фулгрим сиял на него сверху вниз с отеческой нежностью, сияющей из его фиолетовых глаз. Тамарис сделал послушный шаг вперёд и поднял Чёрный Меч — искорёженный и искалеченный у рукояти, осквернённый клинок светился болезненным маджентовым оттенком, кровь Иоганнеса Беренгара всё ещё густо запеклась на рукояти там, где она брызнула, когда был нанесён последний удар.

— Тамарис! Тамарис! — Толпа ревела его имя, но он едва мог слышать их за музыкой в своём черепе. Ракета взмыла в небо и взорвалась блестящей золотой звездой, трубы заиграли его победу. Он позволил своему взгляду скользнуть по толпе, выискивая ту неуловимую истину, которая придала бы смысл моменту, и не нашёл ничего. С его железного колышка, вбитого в щебень, мёртвые глаза Иоганнеса Беренгара смотрели на него с немым укором.

— Неужели ты не заговоришь, мой сын? Неужели нет у тебя слов для твоих возлюбленных последователей в этот час твоего вознесения?

Тамарис покачал головой.

Ничто из этого не продлится долго. Фулгрим забудет его, как забыл Мовэ. Несмотря на все усилия Тамариса, благосклонность Фулгрима скоро пройдёт. Сорванная совершенная роза увянет, всё победное золото потускнеет до латуни.

Что-то новое уведёт его прочь.

— Такая скромность у моего чемпиона. Но идите же... — Фулгрим взял руку Тамариса в свою, и Тамарис позволил ему поднять её, вялую и не сопротивляющуюся. — ...признайте тех, кто пришёл почтить вас, кто пришёл стать свидетелем вознесения Тамариса Клинков, первого среди лучезарного Третьего Легиона, клинкового мастера и чемпиона!

Толпа ревела его имя.

Тамарис не чувствовал ничего.

— Какие миры мы завоюем вместе, ты и я.

Фулгрим наклонился и прижался губами к уху Тамариса.

— Мой совершенный сын.