Тиберий

— Госпожа, смотри!

Она указывала на группу людей, работавших у причала, они разгружали с корабля мешки с зерном. Все до одного были чернокожими, но двигались не как рабы, на них были чистые туники, у некоторых медные браслеты. Они работали споро, слаженно, никто их не подгонял.

— Здесь почти не осталось рабов-мужчин, — сказал Деметрий. — Помпей освобождает всех, кто согласен взять оружие в руки.

— И как это работает? — спросил Нерон.

— Отлично, — ответил Деметрий. — Солдат столько, что негде размещать. Вот, смотри, — он указал на длинное здание у рынка. — Храм Цереры временно переделали в казарму. Секст дает беглым рабам не только свободу, но и жалованье. Они воюют за него так, как никогда не воевали бы за Рим. Потому что если Октавиан победит, их всех распнут, — он кивнул на группу людей в разношерстной одежде, марширующих вдоль порта с деревянными мечами-рудисами в руках. — Учебный отряд, вчерашние рабы. Через полгода они станут манипуляриями, через три года кто-то из них станет навклером. А вон тот, рыжий, раньше был поваром у какого-то всадника в Кумах. Сбежал три месяца назад, теперь навклер спекулатории.

Нерон слушал и думал о том, что это безумие. Так не бывает, вольноотпущенники не бывают солдатами, пираты не бывают навархами, безродные выскочки не могут построить республику. Но Мессина стоит перед ним, шумная, наглая, живая. Это невозможное государство существует.

Они подошли к дворцу, бывшей резиденции пропретора Сицилии, ныне перестроенной и расширенной. У входа стояли часовые, какие-то варвары-головорезы в кожаных доспехах, но выправка почти римская. Деметрий вошел внутрь, с кем-то переговорил, вышел.

— Секст примет вас завтра утром, — сказал он. — Сегодня отдыхайте. Вам приготовили дом в квартале для сенаторов. Пойдемте, я провожу

— Квартал для сенаторов? — переспросила Ливия. Это были ее первые слова за всю прогулку.

— Ну да, там живут те, кто бежал от проскрипций. Где-то около трехсот человек. Секст восстановил сенат, они заседают, принимают декреты, спорят обо всем. Конечно, последнее слово всегда за Секстом.

Дом был небольшим: атриум, таблинум, три спальни и крошечный перистиль с засохшим фонтаном. Но после полумесяца в дороге он показался дворцом.

Кормилица укладывала Тиберия, мальчик капризничал — слишком много впечатлений, слишком много новых лиц. Он хныкал, отталкивал ее руки, но в конце концов затих, прижавшись щекой к шерстяной подушке.

Нерон вышел в перистиль и сел на край фонтана, глядя в звездное небо. Ливия вышла следом, села рядом.

— О чем думаешь? — спросила она.

— О том, что этот город — безумие, — ответил он. — Вольноотпущенники-навклеры, пираты-навархи, полный сенат беглецов. Это не может работать долго. А я ведь сам хотел устроить что-то подобное в Неаполе! Нет, это не то, за что мы воюем.

— Однако пока оно работает, — сказала Ливия. — И пока оно работает, мы живы. По-моему, Секст умнее, чем кажется. Он создает новый мир, в котором старые правила не действуют, а новые он строит под себя.

— Это не может работать долго, — сказал Нерон. — Правила установлены богами! Рано или поздно все вернется на круги своя.

— Может быть, — кивнула Ливия. — А может, и нет. В любом случае, ты сейчас не в том положении, чтобы устанавливать свои правила, ты сейчас в том положении, чтобы играть по правилам Секста. Вопрос не в том, по каким правилам играть, а в том, в чьей команде играть — за Секста или ехать дальше. Как сам думаешь?

Нерон медленно повернул голову. Глаза сузились.

— Замолчи, Ливия, — произнес он. — Ты забываешься. В твоих жилах течет благородная кровь, но ты всего лишь девица, которую я взял в дом матроной, а не военным трибуном. Мое положение, мои легионы, мои союзы — это дела мужчин, патрициев и сенаторов. А ты рассуждаешь о моих делах, словно мы выбираем гладиаторов плебсу на потеху. Мой долг — спасти имя Клавдиев от позора, а не присягать на верность сыну Помпея, который набрал себе в навархи беглых рабов. Я пропретор римского народа, у меня все еще есть империум! И решать, что делать дальше, я буду один. Твое дело — следить, чтобы Тиберий был сыт, одет и не кричал. И молиться ларам о том, чтобы боги вернули нам наш дом на Квиринале. Оставь большую политику тем, кто носит тогу с пурпурной каймой. Иди спать, Ливия.

Ливия медленно поднялась. Ее большие карие глаза казались совершенно черными, а лицо не выражало ни обиды, ни гнева.

— Как прикажешь, патрон, — тихо, без тени иронии ответила она, повернулась и легкой, бесшумной походкой пошла к спальням.

— Погоди, — сказал Нерон ей вслед. — Не обижайся. Я ценю твои советы, я горжусь, что моя жена — не только матрона, но и временами трибун. Просто не злоупотребляй. А то иногда мне начинает казаться, что глава нашей семьи — ты.

— Да, я осознала ошибку, — спокойно произнесла Ливия. — Это больше не повторится.

И ушла. А Нерон остался обдумывать последний вопрос, который она задала ему перед тем, как он вспылил. Непростой вопрос, очень непростой.

Преторий располагался на акрополе, там, где когда-то стоял дворец сиракузского тирана. Теперь это была резиденция человека, которого одни называли спасителем республики, другие — главарем пиратов, а третьи — сыном бога. Нерон поднимался по ступеням, чувствуя, как каждая мышца в теле натянута до предела. Он не спал почти всю ночь, не мог заснуть, не отпускали мысли: что он скажет Сексту, что Секст скажет ему.

Ливия шла рядом, прямая, спокойная, в лучшем из своих платьев. На руках она держала Тиберия, кормилицу решила не брать. Мальчик, выспавшийся и накормленный, выглядел почти празднично.

У входа стояли часовые, двое. Один — рослый галл с длинным мечом на плече, второй — поджарый, опаленный солнцем нумидиец, лениво опиравшийся на легкое копье. Никаких ликторов, никаких фасций, Секст Помпей не нуждался в символах римской власти, его власть стояла в гавани — десятки кораблей и тысячи головорезов.

— Тиберий Клавдий Нерон и Ливия Друзилла, — представил их Деметрий. — К префекту.

Галл кивнул и посторонился.

Зал был перестроен, явно недавно и явно наспех. Греческие фрески на стенах (нимфы и тритоны, какие-то морские сцены) соседствовали с римскими знаменами. У стен стояли вооруженные люди, не легионеры, а именно вооруженные люди: татуированные иллирийцы в кожаных доспехах, греки в проклеенных льняных панцирях, какие-то странные бородачи, вообще непонятно какого народа. Все с оружием. Все смотрели на вошедших пристально, оценивающе.

В центре зала, на трибунале, в кресле наместника сидел Секст Помпей. Ему было тридцать пять. Широкие плечи, короткая темная борода, обветренное морское лицо. Он не был похож на своего отца Помпея Великого, которого Нерон помнил по старым кампаниям, тот был грузным, медлительным, основательным, а этот был другим — быстрым, нервным, с искрами в глазах. И он не сидел в кресле, как магистрат, он полулежал, закинув ногу на подлокотник, и в руке его был золотой кубок. Но главное — плащ, знаменитый лазурный плащ "сына Нептуна". Он ниспадал с плеч тяжелыми складками, переливался в свете масляных ламп от темно-синего до почти черного. На нем были вышиты серебряные трезубцы и дельфины, тонко, искусно, греческая работа. Этот плащ стоил больше, чем все, что было сейчас у Нерона.

— Тиберий Клавдий Нерон! — произнес Секст, поднимая кубок. Голос у него был громкий, зычный, привыкший перекрикивать шторм. — Рад видеть тебя в Мессине. Подойди.

Нерон подошел и остановился в трех шагах от трибунала. Ливия встала рядом, чуть позади, держа Тиберия за плечо.

— Секст Помпей, — ответил Нерон ровным, спокойным голосом, каким говорят равный с равным. — Приветствую тебя.

Они смотрели друг на друга. Два римлянина, два аристократа, два человека, знавшие друг друга всю жизнь, но сейчас стоявшие по разные стороны невидимой черты. Один — хозяин, другой — гость и проситель.

— Ты похудел, — заметил Секст, оглядывая его. — И седины прибавилось. Неудивительно после того, что ты пережил. Однако к делу, ты знаешь, зачем я позвал тебя. Ты мне нужен. У меня есть корабли и армия, но мой сенат — собрание жалких беглецов. А мне нужны громкие имена, нужны такие люди, как ты. Пропретор, дукс, человек, который посадил на трон Клеопатру, а потом воевал с Октавианом. Ты — живое доказательство, что мы не пираты, а Рим. Присоединись к сенату, заседай, принимай законы, будь лицом республики.

— А война? — спросил Нерон.

— А войну я поведу сам, — ответил Секст. — У тебя будет достойное содержание: дом, земля, место в сенате. Твоя жена и сын будут в безопасности.

Нерон открыл рот, чтобы ответить, Ливия коснулась его локтя, собралась что-то подсказать, он обернулся и в этот момент раздался другой голос — женский, мягкий, с хорошо поставленными аристократической интонацией:

— Брат, ты совсем заговорил наших гостей. Дай им хотя бы вздохнуть.

Из бокового прохода вышла женщина, высокая, статная, в столле из тонкой шерсти цвета морской волны. Помпея Магна, старшая сестра Секста, единственная дочь Помпея Великого, пережившая гражданскую войну.

Ливия подняла глаза и встретилась с ней взглядом. Они знали друг друга, не близко, но знали. Римский высший свет тесен, аристократические женщины вращаются в одних и тех же кругах: праздники, визиты, общие родственники. Помпея была старше Ливии почти на двадцать лет, но у них была общая травма. Отцы обеих погибли, сражаясь против Цезаря и его наследников. Помпей Великий убит в Египте, Ливий Друз Клавдиан бросился на меч после поражения при Филиппах.

— Ливия, — сказала Помпея. — Ты хорошо выглядишь. Удивительно для женщины, которая много ночей подряд шла пешком через горы.

— Благодарю, Помпея, — ответила Ливия. — Ты тоже прекрасно выглядишь. Я слышала, у тебя родился сын.

— Третий, — кивнула Помпея. — Луций Корнелий Цинна-младший.

— Хорошее имя.

Короткий обмен фразами, но за ним стояло многое — встреча двух матрон, которые помнили друг друга по Риму, по прежней жизни, по тому миру, который рухнул. И теперь одна из них — сестра "морского царя", другая — жена беглеца.

Помпея перевела взгляд на Тиберия. Мальчик стоял, вцепившись в материнскую столлу, и смотрел на незнакомую тетю снизу вверх своими светлыми, прозрачными глазами.

— А это, значит, Тиберий-младший, — сказала Помпея, опускаясь на одно колено. — Здравствуй, маленький Клавдий.

Помпея улыбнулась, потом поднялась и сделала знак рукой. Из того же бокового прохода вышел раб, молодой грек с серебряным подносом в руках. На подносе лежали две вещи.

— Это тебе, — сказала Помпея, беря с подноса золотую цепочку.

Наклонилась и надела цепочку на шею мальчику. Золотой медальон, круглая, чуть выпуклая булла, лег на его грудь, тускло блеснув в свете ламп. Тиберий опустил голову, разглядывая незнакомый предмет. Его пальцы сжали медальон.

— Это булла, — пояснила Помпея. — Внутри амулет, он защитит тебя от сглаза и злых духов.

Помпея взяла с подноса вторую вещь — маленький плащик из тончайшей темно-синей шерсти с пурпурной каймой, палудаментум, сшитый на ребенка. И пряжка, золотая фибула, на которой, присмотревшись, можно было различить вычеканенного дельфина, обвивающего трезубец. Символ Нептуна, символ Помпеев.

— А это чтобы ты не замерз в море, — сказала Помпея, набрасывая плащ на плечи мальчику и застегивая пряжку. — Синий цвет — цвет нашего дома. Тот, кто его носит, находится под защитой Помпеев. Запомни это.

Она выпрямилась и посмотрела на Ливию.

— Твой сын — римлянин, — сказала она. — И он будет жить как римлянин, что бы ни случилось.

— Благодарю, — сказала Ливия.

Секст, наблюдавший эту сцену с легкой усмешкой, поднял кубок.

— Вот и славно, — сказал он. — Теперь к делу. Нерон, у меня есть предложение.

— Я слушаю, — сказал Нерон.

В его голосе не было благодарности, только усталость и стыд. Стыд от того, что его сына одевают чужие люди, а он, Тиберий Клавдий Нерон, стоит в этом зале не как равный, а как бедный родственник, которого принимают из милости. Но он слушал.

А маленький Тиберий стоял рядом, закутанный в лазурный плащ с дельфинами, сжимал в кулачке золотую буллу и смотрел на Секста Помпея, который носил такой же плащ, только большой. Стоял и слушал, как взрослые говорят о войне.

Секст поставил кубок на подлокотник и подался вперед, уперев локти в колени. Лицо его утратило расслабленное выражение пирующего. Теперь он говорил как командир — быстро, четко, простыми словами.

— У меня пятнадцать легионов, — начал он. — Восемь полных, семь в недокомплекте. Пехота хорошая, но разношерстная: ветераны моего отца, вольноотпущенники, варвары. Конницы мало. Флот — другое дело, двести боевых кораблей, я контролирую море от Сицилии до Корсики и блокирую поставки хлеба в Рим.

Он сделал паузу, словно давая Нерону время оценить цифры.

— Октавиан сейчас занят, Антоний давит на него с востока, в Галлии неспокойно, в Риме вот-вот начнутся голодные бунты. Это наш шанс. Если ударить сейчас, можно отвоевать Италию.

— Согласен, — кивнул Нерон. — Именно поэтому я здесь. У меня есть опыт. Я командовал войсками и флотом, я знаю, как воевать на море и на суше. Да, последнюю войну я проиграл, я недооценил Агриппу, но этого больше не повторится.

Секст кивнул, медленно, раздумчиво.

— Я знаю о твоих успехах, — сказал он. — Цезарь ценил тебя. Ты способный полководец, Нерон, это неоспоримо.

— Тогда ты понимаешь, зачем я здесь.

— Понимаю, — Секст откинулся назад, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. — Ты хочешь получить командование частью флота или армии, занять самостоятельный пост, получить фасции претора. Верно?

Нерон не ответил. Ответ был очевиден.

— Я не могу тебе этого дать.

— Почему? — голос Нерона прозвучал ровно.

— По двум причинам, — Секст загнул палец. — Первая: у меня уже есть навархи. Менас и Менекрат, слышал о них?

— Вольноотпущенники.

— Вот именно. Недавно они завоевали мне Сардинию и Корсику. Эти люди начинали гребцами, они знают каждый корабль, каждый мыс, каждый ветер. Они преданы не Риму, а лично мне. Я доверяю им жизнь, — Секст помолчал. — Тебе я пока не доверяю настолько, как им. Ты обижен?

— Я понимаю расчет.

— Хорошо, — Секст загнул второй палец. — Вторая причина: если я поставлю над беглыми рабами римского патриция, они взбунтуются. Не сегодня, не завтра, но в первом же бою, когда твой приказ покажется им непонятным, они его не выполнят. Потому что они не верят патрициям, они верят в пиратскую республику.

— Это твои слова или их?

— И те, и другие, — Секст взял кубок, сделал глоток. — Пойми меня правильно, Нерон, ты нужен мне, но не в море. Ты нужен мне здесь, в Мессине, в сенате. Твое имя, твоя репутация, твое благородство — более сильное оружие, чем меч. Ты будешь заседать, принимать декреты и показывать всем, что настоящий Рим здесь. Что мы не шайка мятежников, а законная власть.

Нерон медленно выдохнул.