Ангел со сковородкой

Сказано это было так просто, что Ангелина даже рот открыла.

А что — так тоже можно?

— У вас это практикуют?

— Не так, чтобы сильно. Говорят, драконы могут открывать порталы между мирами. И в море есть ворота, там реальность размывается, русалы переплывают из мира в мир. А людям это недоступно.

— Везде дискриминация. А у вас и драконы водятся?

— Да. А у вас — нет?

— На Земле драконов нет.

— А на Ардейле вот, есть, — кивнула Моника. — У нас многорасовый мир. Значит, ты просто перешла к нам... такое случалось и раньше, и потом будет случаться. Я плохо разбираюсь, маги лучше, они говорят, что миры — это как много мыльных пузырей в общей массе, а если так, то можно провалиться через стеночку. Была в одном пузыре, окажешься в другом. Редкость, но случается. Есть в мирах какие-то точки, в которых это проще сделать, наверное, ты через такую и прошла.

Ангелина вздохнула.

Перешла, значит. И как обратно — непонятно. Пойти к драконам? Можно, но не пешком же? И в море ей тоже не светит, ей же не абы какой портал нужен, а конкретный, который домой. А то попадешь... да и домой — куда? В море? И плыви на сковородке до берега? Ангелина, увы, плавала строго в одном направлении. Сверху — вниз.

А есть и еще варианты. Вот выкинет тебя в Африке, и там-то сковородка и пригодится. Когда тебя жарить будут и жрать. Всем племенем.

— Магия. Другой мир. Замечательно, а идти-то нам куда?

— В ту сторону, — Моника пошла первой, Ангелина за ней. Ханна крепко держала добрую тетю за уши, давно ей таких покатушек не перепадало. — Странно. Ты такая спокойная.

— А орать надо?

— В хрониках пишут, что люди и с ума сходили при переходе.

Геля хохотнула.

— Если я в детстве не рехнулась, сейчас мне уже ничего не угрожает.

— Почему?

Ангелина вздохнула. Рассказать, что ли? А что она теряет? Никому не говорила, а сейчас вот — потянуло. Точно, таблеточки. Интересно, что они в обезболивающее намешивают?

— У меня мама — поэтесса. Папа — художник. Оба гении, и оба — непризнанные. Как я у них не сдохла — чудом. До пяти лет с бабкой была, потом та умерла, я оказалась у родителей, а у них каждый день такое... то истерики, то ссоры, то скандалы, то дружки приходят, то гулянки, то папаша из окна прыгать хочет, мамаша его держит. То мамаша собирается травиться таблетками, а папаша в скорую звонит. К пятнадцати мне уже любое море было по это самое место, что они творят я даже не смотрела, я совершеннолетия ожидала, как мужа домой не ждала.

— Поэтесса? Художник?

Ангелина пожала плечами.

Да, знала она, что видит Моника, отлично знала.

Сама Ангелина подходила под типаж "русская красавица", "кровь с молоком". Рост метр девяносто. Чуть не шестой размер груди, весьма объемная попа и при этом тонкая талия. Как — тонкая? В сравнении с окружающей роскошью. А так...

Коня останавливать на скаку и по горящим избам шляться — да не вопрос. Хотя такая роскошь не в каждую избу пройдет. Это при матери — хрупкой натуре тоще-глистного типа и папаше, которого соплей перешибешь. Конечно, смотрели они на дочку с ужасом.

У них — и такое родилось!

Бабушка, кстати, говорила, что Гелька — копия деда. Такого нормального русского мужика, который подковы гнуть мог, а на мешки с мукой поглядывал свысока и таскал по три штуки сразу.

Волосы — каштановое каре, глаза — средние, серые, ничего особенного. Обычная, как все. Но вот объем — да.

— Вот так. Поэтому смутить меня другим миром вообще будет сложно. Нормальное образование при таких предках получить было нереально, пошла после девятого класса в колледж, тоже насмотрелась разного.

— Ага, — что такое колледж, Моника не знала, но вывод сделала верный. Там — учат. — А потом?

— После колледжа пошла работать. Сначала подай-принеси, потом продавцом, потом пригляделась, чем заниматься хочу, мне от бабки квартира досталась, родители ее чудом никуда не просадили. И то, потому что бабка меня там и прописала, и какие-то условия обставила... продать нельзя было. И бабкина подруга бдила, соседка, теть-Катя, сейчас она уж умерла. Заложила квартирку, открыла ларек, торговать начала, развернулась потихоньку. Сейчас уж и долг вернула.

— А чем торговала?

— Вот этим самым, — Геля показала сковороду. — Металлом. Посуда металлическая, столовые приборы, наборы, для шашлыка разное, мангалы... я с мастерскими договаривалась, и ширпотреб таскала, и под заказ мы много чего делали, у нас хорошо брали.

— Понимаю.

— Замуж вышла, муж оказался судак рогатый, начал гулять от меня, я однажды прихожу домой, а он там в постели с бабой. Такой, типа глиста в корсете, и мне еще высказал, что со мной спать, как с медведем. У него натура тонкая, поэтическая, разнообразия требует... такого, изящно-силиконового. Я их обоих и выкинула. Он мне потом еще нервы мотать пытался, пришлось второй раз его с балкона спустить. Ничего, второй этаж — не девятый, даже ноги не переломал, а что орал...

Ангелина вспомнила, как за шкирку держала экс-супруга вывешенным в окно... сам дернулся, сам и виноват. И воротники плохие. Китай, одно слово.

— Судак, — согласилась Моника. Половину слов она не понимала, но супружеская измена, она в любом мире женщинами не одобряется.

— Так что смутить меня или просто выбить из колеи — сложно. Да и характер такой... спокойный. А ты вообще кто? Энна — я поняла, а что они вообще делают?

— Я... — Моника кивнула на вывеску, мимо которой они проходили. — Может, зайдем, посидим? Там и поговорим спокойно, а то на ходу сложно. И у меня нога побаливает, и холодно.

— А до твоего дома далеко?

— Нет. Но в таверне точно будет спокойнее, чем у нас сейчас. А деньги у меня есть.

Ангелина отказываться не стала.

После работы она устала, проголодалась, а когда тут удастся поесть? Кто ж знает?

Ну и цены посмотреть, и местные нравы тоже неплохо.

— Таверна "Рыжий Кот". Я умею читать по-вашему?

— Вроде как это умение дается при переходе. Но только если ты умела читать у себя.

Ангелина кивнула.

— Понятно.

И Моника распахнула дверь.

* * *

Таверна оказалась чище и лучше, чем ожидала Геля.

Несколько больших общих столов, лавки. Стиль "лофт", только не хитровыделанный, а первоначальный, как было до появления пластика.

Несколько столов на четыре-шесть человек уже со стульями, не с лавками. И маленькие столики на двоих, в самом темном углу. К такому и направилась Моника, плотнее запахиваясь в плащ. Смотрелась она тут все равно, как лебедь в бане, то есть совершенно неуместно.

Зато Ангелина сразу определила, что она — впишется. Нормально, и не таких дома видела. В пивнушке через одного, а уж какие колоритные существа к родакам заглядывали — тут таких и не водилось, поди! Видывала она таких непризнанных гениев, что от них даже психбригада шарахалась! Куда там драконам!

— Чего изволите, энны?

Трактирщик возник рядом. Одарил нечитаемым взглядом Монику, восхищенным — Ангелину, особенно ее верхние достоинства, сложил руки на груди.

— Два ужина, эл. Без вина, — распорядилась Моника.

— Каша, мясо, хлеб, квашеные овощи, запивать — элем.

— Без эля.

— Молоко вам, что ли?

— Вода есть? — рыкнула Ангелина. — Из колодца! И чашки чистые?

— Есть, — трактирщик следил за тем, как она вдыхает и выдыхает воздух. — Подать, энна?

— Подавайте.

Мужчина ушел. Геля ссадила с шеи малышку Ханну и устроила ее на стуле. Подумала, сняла куртку и накинула на нее. Девочка завернулась и улыбнулась.

Симпатичная девчушка, волосы шикарные, золотистые кудри с легким рыжеватым отливом, глаза огромные, синие, яркие, личико фарфоровое, точеное, муж у Моники точно красавец. Потому что на маму Ханна не похожа. Значит — в ту родню.

— Вкусно пахнет.

Ангелина кивнула.

Вкусно.

Должны ж и у нее быть слабости? К примеру — духи. Флакон стоил дорого, но пахло действительно вкусно, чем-то апельсиновым, лимонным, свежим, и запах долго не исчезал, достаточно было поднести запястье к носу, чтобы его ощутить.

— Если спросят, говори, что ты полукровка дракона, только зверь не пробудился, — подсказала Моника.

— Почему?

— Ты на них похожа. Они тоже крупные, мощные, и одеваются, как им нравится. А что дракон не проснулся, так тоже случается.

— За это не прилетит?

— Нет. Обычная история на Ардейле. Драконы любвеобильные, но наследственность — дело сложное, ребенок может стать драконом, может не стать. Все понимают.

Ангелина пока не понимала, но ладно.

Легенда должна быть. И эта ничем не хуже других. Да и... выделяется она. В джинсах, в футболке, свитере и куртке.

Причем, на футболке надпись: "Ни стыда, ни совести, ничего лишнего" и пучеглазая лиса, а на свитере "Мотаю нервы. Качественно". Хотя здесь же не прочтут!

Ага. Тогда — абстрактный орнамент.

Сковородка мирно стояла рядом. На стол опустились тарелки.

— Три серебряных.

— Сколько? — ахнула Моника.

— Три...

— Сколько? — Ангелина начала воздвигаться из-за стола.

— Ну... два.

— А если подумать?

— Серебряный и четыре медяка, — Ангелина была выше трактирщика аккурат на голову. И сковородкой по ладони похлопывала убедительно.

Моника выложила две серебряные монеты и получила в ответ горсть мелочи. Сунула ее в карман плаща.

— Приятного аппетита, Ангелина.

— Геля.

— Я помню, просто сразу не получается. Хани, будешь булочку?

Девочка уже уснула прямо на стуле.

* * *

Каша была переварена, мясо напоминало подметку, квашеные овощи отчетливо воняли уксусом — Ангелина не привередничала. И не такое есть приходилось.

Вы знаете, что может художник сделать с кашей?

Вы не хотите этого знать. И соседи тоже не хотели, но пожарных вызывали регулярно.

Готовить Геля научилась в шесть лет, могла сварить яйца, макароны, даже кашу варить научилась. Жить захочешь — не так раскорячишься.

Моника ковырялась в своей тарелке, пила воду, потом подсунула свою порцию Ангелине, и та не стала отказываться.

— Спасибо.

— Ты мне жизнь спасла.

Геля пожала плечами.

— Так получилось.

— Не прошла мимо.

— Кто тебя убить-то хотел? Знаешь?

Моника потерла лицо.

— Нет. У меня тоже... свое. Не художники с поэтами, но сложно было.

— Расскажешь?

— Конечно.

У Моники детство было немногим лучше. Даром, что аристократка, жизнь их тут не баловала и персиками не кормила. Моника с детства была красоткой, но вот денег в семье не водилось. Так что родители выдали ее замуж за мужчину на сорок пять лет старше. Сопротивляться? Да Монике тогда это и в голову не пришло! Если у Ангелины родители были безалаберные, то у нее авторитарные. Давили танком. Возражения? Самостоятельность? Нет, не слышали! Папа — мама сказали прыгать — бегом, и плевать, что впереди обрыв, жить захочешь — летать научишься.

Замуж она вышла, прожила с супругом аж полтора года, забеременела, и тут супруг померши. На радостях, наверное.

Если бы родился сын, он бы получил часть состояния. Родилась Ханна.

Моника была уже третьей супругой, двух предыдущих ее муж пережил, от второй супруги у него и сын был, эн Хуан Паскуаль Кампос.

Моника, конечно, так не выражалась, но Геля поняла. Сын был — полный Хуан. Мачеху он в постель пригласил почти сразу, труп зарыть не успели, спасло только то, что она была глубоко беременна. И лежала не вставая, а полежать рядом лекари крепко запрещали.

Тут и ее родители приехали, надеялись на сыночка и часть наследства. Так что до родов у Моники было все хорошо и спокойно. А вот потом...

Родилась Ханна.

Закон в таких случаях гласит, что дочерям выделяется десятая часть наследства отца — в приданое. То есть часть выделяется, кладется в банк, и матери выплачиваются проценты. Алименты до совершеннолетия ребенка, на что-то ж растить его надо! В случае Моники — небольшие. Жить на них можно, но хорошо жить уже не получилось бы.

Родители плюнули и уехали. Забирать дочь с собой они не торопились, вдова с ребенком теряет свою ценность на брачном рынке, да еще и сына родить не смогла, фу!

Хуан начал распускать лапы, уехать-то Монике было некуда. Она уже думала найти себе где-то квартирку, но — энна же! Моника была почти не приспособлена к жизни. Стирать, гладить, готовить... ну не умеет она это! Не учили ее ничему полезному! А жить как?

Оставалось терпеть, отбиваться от пасынка, и лихорадочно писать всем родным, может, ее хоть кто-то примет? Пока желающих не находилось. Хорошо еще, первый год, пока она кормила малышку, пасынок ее не трогал, да и Моника тогда пополнела, волосы лезли, пятна на лице, не красотка. Потом кормить перестала, начало все приходить в норму, Хуан активизировался, но сделать ничего не успел.

Ханна оказалась на редкость спокойным ребенком, и радовала мать крепким здоровьем, хорошим сном и аппетитом, а потом еще и сообразительностью. Моника ходила с ней гулять в парк, неподалеку от дома. Долго гуляла, каждый день часа по три-четыре.

Там ее счастье и нашло.

Альваро Рауль Эррера.

Мужчина тоже ходил в этот парк. Воевал, был ранен, ему рекомендовали гулять побольше, чтобы восстановиться и разработать ногу. И он ходил кругами. И Моника ходила с малышкой.

И... как-то постепенно они начали разговаривать, потом уже ждали встреч, а потом...

— Я тогда не знала, что он — Эррера, даже и в голову не пришло.

— Эррера — это что?

— Ах, ну да!

Эррера оказались весьма состоятельной семьей. Деньги, благородство, древность рода. Завидный жених. Почему до сих пор не окольцованный? Были причины. Альваро сделал Монике предложение, которое было принято с радостным визгом, потом удочерил малышку Ханну, и стали они жить-поживать, добра наживать.

Догадываетесь, что случилось потом?

Правильно, конец сказки. Сказки всегда заканчиваются свадьбой.

Альваро был моряком, более того, одним из адмиралов, адмиралом Южного флота Далерии, и в плавании проводил не меньше полугода. А иногда и побольше. Работа такая, кораблями в ванночке не отделаешься, приходится надолго оставлять дом.

Монику это не смущало, она спокойно ждала любимого, и собиралась ждать, сколько понадобится.

Проблема выползла откуда и не ждали.

У Альваро обнаружилась родня. Которая, пока адмирал был дома, ограничивалась двухдневными визитами вежливости, и источала мед, а стоило Альваро уйти в плавание, как матушка свалилась Монике на голову, как птичье добро. И начала вести себя примерно так же. Все трое.

Матушка. Виктория Лореа Эррера. Сестра — Гарази Виктория Эррера. И вот у этой сестры была еще и подруга. Некая симпатичная энна Розита Элиа Молина.

Моника бы их с удовольствием выгнала вон, но... мать ведь! Альваро такое может и не одобрить.

— И подругу хотели выдать замуж за твоего мужа?

— А... откуда ты знаешь?

— Такие во всех мирах одинаковы, — вспомнила Геля свою свекровь, которая с гордостью могла носить прозвище "свекобра". Еще б и змей за пояс заткнула. Любовь Федоровна всю дорогу считала, что такая кобыла — не пара для ее нежного, трепетного и тонко чувствующего мальчика. То, что мальчик в тридцать лет упорно искал себя то на диване, то в пивнушке, ее не волновало. Не она ж оплачивала поиски, а кобыла-жена.