1920/1921: Жестокие Годы

К девятнадцати годам я успел получить разряды по плаванию и стрельбе из пистолета, два года подряд отучился на военизированных курсах, освоил медицину на уровне санинструктора и, помимо русского, свободно владел английским, немецким и французским языками. С таким багажом я считал себя полностью готовым к самостоятельной жизни. Оставалось лишь сделать первый шаг и решить, куда поехать, но этот выбор за меня сделал мой хороший приятель. Он подбил меня вступить в Greenpeace и отправиться спасать китов. Океан, штормы, огромные животные — я сразу загорелся этой идеей, посчитав ее настоящим испытанием для мужчины. Однако по прибытии на место нас ждало разочарование: координаторы заявили, что в защите нуждаются не только обитатели океана и предложили отправиться в Африку для охраны слонов и носорогов. Нам обещали экзотику, дикий буш и столкновения со злобными браконьерами. Именно последнее меня и зацепило. Мне давно хотелось проверить себя в реальном деле и понять, чего я стою без родительских денег и умных книжек. Семья, зная мой упрямый характер, спорить не стала, и я получил благословение на спасение дикой природы. Так я оказался в Кении. Девчонок из нашей группы распределили по питомникам выхаживать детенышей-сирот, а нас, парней, приставили помощниками к местным рейнджерам. Первое время мы просто прочесывали буш, срезали силки и засыпали ямы-ловушки. Все изменилось, когда меня временно включили в группу егерей, выезжавших на боевое патрулирование, — им срочно понадобился медик, которого не оказалось на месте. После этого выезда я упросил местное начальство направить меня в отряд егерей на постоянной основе.

Работа егерей захватила меня сразу, поскольку требовала силы духа, хладнокровия и смелости. Так я неожиданно оказался на настоящей партизанской войне без правил, где враги стреляли в спину и добивали раненых. Почти два года этой службы сильно изменили меня: я не растерял идеалы полностью, но при этом они разбавились изрядной долей практицизма и цинизма. Одним из ветеранов, которые учили меня выживать в буше, оказался бывший родезийский спецназовец из "скаутов Селуса". Позже он признался, что я приглянулся ему своим упорством, потому что вопреки боли и крови упрямо старался тянуть лямку наравне с матерыми служаками. Его уроки были специфическими. Со временем я осознал, что тот сознательно воспитывал внутри меня хищного зверя, который не раздумывая вырвет горло врагу. Впервые я почувствовал это во время ночного налета на базу браконьеров. Нам тогда пришлось вместе снимать часовых. Подкравшись, я левой рукой схватил его за горло, чтобы предотвратить крик, а другой рукой всадил нож под ребра. Все было кончено за тридцать секунд. Потом были засады, погони и перестрелки. Я научился сутками сидеть без движения, стрелять без промаха и освоил навыки полевого хирурга, самостоятельно извлекая пули и зашивая раны. Несмотря на тяжелую, изнурительную работу, наши тренировки не прекращались даже в свободные дни. Эти занятия выматывали меня физически и морально, и только упрямство и уважение к мастерству своего учителя заставляло меня продолжать. На самом деле наставник не готовил из меня убийцу — жесткостью своей подготовки он просто учил меня выживать.

Потом в моей жизни было всякое: я колесил по миру, менял профессии, искал себя, но неизменно старался оставаться честным с людьми и, главное, жить в ладу с собственной совестью. К двадцати девяти годам даже созрел для того, чтобы осесть, найти нормальную работу, построить дом и завести семью — стать, наконец, тем "приличным человеком", о котором мечтала мама. Однако не зря говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад. В один прекрасный момент остатки идеализма, которые мне удалось в себе сохранить, сыграли со мной злую шутку, и я оказался в тюрьме за преступление, которого не совершал. Тогда мне казалось, что жизнь кончена, как вдруг случилось чудо. Мне неожиданно предложили свободу, не сразу, но за это я для них буду должен кое-что сделать. Выбора не оставалось, и я согласился выслушать его, а на следующее утро дал свое согласие, хотя прекрасно понимал, что снова наступаю на те же грабли. И все же призрачная надежда теплилась во мне, нашептывая, что все может перемениться к лучшему. Вскоре появился адвокат, за ним — свидетели, готовые подтвердить, что этот славный парень в момент преступления был с ними, и дело отправили на пересмотр. Однако все эти официальные процедуры оказались на редкость медлительными, поэтому на свободу я вышел только через полтора года. Теперь предстояло выполнить свою часть уговора. Так для меня началась новая жизнь.

Все эти воспоминания пронеслись в моей голове за долю секунды.

Так началась моя новая жизнь в чужом для меня времени, в теле тридцатилетнего прапорщика. В документах Владимир Карлович Кригер значился немцем по национальности, чьи предки когда-то перебрались в Россию. На германскую войну он пошел вольноопределяющимся. Уже через полгода Кригер заслужил чин унтер-офицера, а спустя еще год получил первый офицерский чин прапорщика, при этом награды у него оставались исключительно солдатские: Георгиевская медаль второй степени и Георгиевский крест третьей степени.

Судя по тому, что службу Владимир нес в артиллерии, он имел техническое образование. Это предположение высказал Михаил Медников, так как моя память "возвращалась" медленно, урывками. Помимо старых наград, у него нашлись две новые, полученные от белых: медаль "Дроздовцам" и орден Святителя Николая Чудотворца.

Все это и некоторые другие сведения, я узнал из документов и вещей, которые оставили мои сослуживцы, офицеры-артиллеристы, а также от доктора Болотникова, который принимал меня. Судя по последним наградам, прапорщик Кригер принимал в гражданской войне самое активное участие, причем служа в "цветной" части. Отсюда вывод: бывший прапорщик отдельного конного генерала Дроздовского артиллерийского дивизиона — злейший враг советской власти.

Некоторые детали моего появления здесь, рассказал доктор Болотников. Сослуживцы прощались со мной, как с покойником, понимая, что шансов выжить у меня практически не было. Все остальные новости и слухи, я получал в основном от Михаила, которого раз— два в неделю навещал отец и привозил продукты, а также от нашей медсестры Танечки, отец которой был старостой. От нее узнал, что больницу перед самой войной построил на собственные деньги купец-меценат, выходец из здешних мест. После семнадцатого года финансирование прекратилось, поползли слухи, что благодетель либо сбежал в Париж либо расстрелян в Москве. Больница, обслуживавшая полтора десятка окрестных сел, осталась без средств. Сергей Васильевич Болотников, отдавший ей восемь лет жизни, не бросать свое детище. Он поехал по деревням, собрал сход старост, в результате чего мужики постановили: лечебница нужна, помогать будем. Продуктами. Больше взять с них было нечего.

Запах хлорки, въевшийся в обшарпанные стены, мешался с тяжелым духом несвежего белья и скудной больничной еды. Рацион не баловал: жидкая пустая каша, серый хлеб грубого помола да вобла. Редкая курица, кусок сала или полтора десятка яиц, как приварок к общему столу, появлялись здесь только как "благодарность" доктору от мужиков за вскрытый чирей или зашитую после пьяной драки голову. Больница имела две палаты на восемь человек. Помимо Болотникова, в штат входил фельдшер Иваныч — хитрый, вороватый старик, любитель выпить за чужой счет, но за четверть века практики прилично набивший руку в хирургии. На Танечке, душевной и доброй девушке, держался весь уход за больными. Хозяйством и кухней заправляли две одинокие сестры лет пятидесяти, Анна и Капитолина, тучные, приземистые женщины, овдовевшие в германскую войну. Одну из них я тогда видел в дверях палаты. Уж больно ей было любопытно посмотреть на покойника, вернувшегося с того света.

Доктор Болотников занимался всем: доставал дрова для буржуек, распределял продукты, искал, где только можно, лекарства, бинты и йод. Единственное, что облегчало положение — малое количество пациентов. На данный момент в одной палате лежали мы с Мишей, в соседней — крестьянин с воспалением легких.

Медников, как я и думал, оказался не случайно в больнице. Миша, студент третьего курса Таврического университета, был сыном известного в Симферополе профессора права. Полгода тому назад после тяжелого разрыва с невестой, он поддался юношескому порыву и записался добровольцем в армию Врангеля, желая погибнуть героем. Рота уже готовилась к отправке на передовую, когда вмешался отец. Пользуясь старыми связями, профессор добился, чтобы винтовку у сына отобрали, а вместо нее выдали предписание в штабной тыл, писарем. Когда фронт на Сиваше был прорван и белые полки начали с боями отходить, в тылу началась паника. Наслушавшись слухов о расправах Особых отделов красных над пленными, Миша испугался до такой степени, что рискнул дезертировать из расположения части вместе с двумя интендантскими чиновниками, а спустя какое-то время сумел добраться до отца. Отец плюнул на его признание в дезертирстве, так как понимал, Российская империя эту войну проиграла, к тому же был несказанно рад, что сын вернулся живой и здоровый. Он, наверно, сумел бы выбить место на пароходе, чтобы уйти вместе с армией Врангеля, но в Одессе его ожидала жена с младшей дочерью. Если бы не неожиданный и дурацкий поступок сына, семья бы давно объединилась, села на пароход и отбыла за границу.

Отец спрятал его здесь, у Болотникова после того, как началась регистрация офицеров и всех тех, кто воевал против красных, а за ней начались расстрелы. Оказавшись в больнице, он сначала трясся от страха, потом стал изнывать от скуки. Когда я пришел в себя, у него оказался собеседник, единомышленник, офицер, воевавший, как и он, в армии Врангеля. Историю своего бегства, он, естественно, преподнес мне в героическом варианте, но в его словах не было уверенности, да и глаза бегали, так что стало понятно, что он врет. Чтобы окончательно понять, что он за человек, я задал ему вопрос, влив в него суровость боевого офицера: — Мне-то врать зачем?

Этот наивный, напуганный, интеллигентный мальчик сразу поплыл, залепетал о том, что белое дело было проиграно и ему надо было спасать свою жизнь. Мне много лет пришлось общаться с людьми, которые считали предательство считали предательство в своей среде чуть ли не худшим грехом, поэтому неудивительно, что я испытал брезгливость к парню.

"Ну и дерьмо ты, парень".

— Не мне тебя судить, Михаил. Только запомни на будущее, люди человека судят по поступкам, — я знал, что говорил, исходя из печального опыта своей прошлой жизни.

Я не осуждал Михаила, хотя некоторое чувство брезгливости никуда не делось, продолжая поддерживать с ним ровные отношения. Он был для меня не только единственным источником информации, но и учителем, причем не сознавая этого, в основах быта и взаимоотношений между людьми, причем нередко ловя недоуменные взгляды Михаила. Он просто не понимал, как тридцатилетний человек не знает таких простых вещей, как керосинка или опасная бритва. Я объяснял это ему временными провалами в памяти и продолжал спрашивать дальше, так как знал, пройдет несколько дней, и мы с ним навсегда расстанемся.

С доктором говорить на скользкие темы не получалось, так как Болотников тщательно избегал любых оценок событий, происходящих в Крыму. С фельдшером Ивановичем мне хватило одного короткого разговора, чтобы понять, это человек с гнилым нутром. Пытался разговаривать с Танечкой, у которой был интерес к Мише, но быстро понял, что девушку совершенно не интересовало, что твориться вокруг. Ее идеалом была мечта выйти замуж за симпатичного, обстоятельного мужчину и обязательно жить в городе, чтобы ходить по магазинам.

Собирая информацию об этом времени, я одновременно пытался понять какой образ мне лучше подходит, чтобы выжить в этом мире. У меня не было подготовки шпиона, а то, что я знал и умел делать, здесь просто не было неизвестно, за исключением навыков выживания, полученные мною в Африке и оточенные в тюрьме, да умения стрелять из любого вида оружия. Для выживания здесь у меня вполне хватало жесткости и хладнокровия, вот только я не знал кучи элементарных вещей, что сразу выдаст меня. К сожалению, рядом со мной не было опытного человека, знавшего жизнь, а единственный человек, который мог претендовать на эту роль, доктор Болотников, старался держаться от меня, как можно дальше. За прошедшую неделю я сумел разобраться в политических хитросплетениях, а главное, как они влияют на отношения между людьми и наконец понял причину неприязни доктора ко мне. Он до смерти испугался, принимая к себе врангелевского офицера, но не смог отказать, к тому же свою роль сыграла врачебная этика. Несмотря на сложившуюся острую и опасную для меня ситуацию, я мог считать, что мне крупно повезло. Мне дали время. Я словно оказался на небольшом островке, перед тем как его затопит паводком. Мне срочно нужно было научиться говорить и думать, как человек этой эпохи, чтобы потом суметь раствориться в общей массе. Мои языковые ошибки, непривычные ударения и паузы окружающие списывали на немецкое происхождение, но даже при этом в глазах собеседников я нередко ловил удивление.

Когда я окончательно окреп и смог нормально держаться на ногах, Болотников вызвал меня к себе. Он запер дверь кабинета на ключ, после чего выложил на стол мои вещи: суконное обмундирование, шинель, высокие сапоги, револьвер системы Наган в кобуре, личные документы, орден и крест. Рядом легли две ручные гранаты — "германские колотушки". Этот прощальный подарок сослуживцев говорил сам за себя: артиллеристы оставили мне шанс не попасть в руки чекистов живым.

После моего осмотра вещей и беглого изучения документов, Болотников, ни слова не говоря, протянул мне кусок оберточной бумаги со следами клея. Это была копия приказа Крымревкома за No 4 от 17 ноября 1920 года, снятая с какого-то забора или столба. Текст предписывал всем бывшим военнослужащим врангелевской армии явиться на регистрацию в трехдневный срок. Регистрация была обязательной для всех офицеров, чиновников и солдат армии Врангеля. Для тех, кто уклонялся, мерой наказания являлся расстрел.

Я уже об этом знал, так что новостью эта бумага для меня не являлась. Поднял глаза на доктора, желая узнать, что он мне скажет.

— Из Симферополя наши мужики вернулись, — глухо произнес Болотников, поправляя пенсне. — Говорят, на городских окраинах каждую ночь расстреливают людей. И еще...

— Договаривайте, Сергей Васильевич.

— Слухи прошли, что белогвардейцев из "цветных" частей, расстреливают без суда, сразу, на месте.

Опасность перестала быть умозрительной. Внутри меня словно сработал триггер. Времени на адаптацию больше не оставалось.

— Спасибо, Сергей Васильевич.

— Я настоятельно рекомендую вам, Владимир Карлович, немедленно уничтожить обмундирование, — он вопросительно посмотрел на меня.

Пока я молчал, не зная, что ответить, доктор предложил мне другой вариант: спороть все нашивки и погоны, после чего попробовать продать все вещи на рынке.