| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Потом в моей жизни было всякое, колесил по миру, менял профессии, искал себя, но я всегда старался быть честным по отношению к людям, а главное, быть в мире со своей совестью. К двадцати девяти годам я даже созрел для того, чтобы осесть, найти нормальную работу, построить дом и завести семью — стать, наконец, "приличным человеком", как мечтала мама. Вот только не зря говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад.
В один прекрасный момент остатки идеалиста, которые я сумел в себе сохранить, подвели меня, и я оказался в тюрьме по преступлению, которого не совершал. В тот момент мне казалось, что жизнь кончена, как вдруг случилось чудо. Тот сукин сын, за чье преступление я оказался за решеткой, являлся сыном одного из боссов оружейной мафии. Так мне сказал незнакомец, неожиданно появившейся в моей судьбе. Он приехал на свидание со мной, после чего предложил мне сделку. Человек мафии сказал, что они немного разузнали обо мне и хотели бы помочь восстановить справедливость. Даже в моем положении это было смешно слышать, но обращаться за помощью к моим близким было для меня хуже смертного приговора. Слова "честь" и "достоинство" были для них не пустым звуком. Выбора не было, поэтому сказал, что выслушаю его внимательно, а на следующие сутки дал свое согласие, хотя прекрасно понимал, что снова наступаю на те же грабли. При этом призрачная надежда продолжала жить во мне, шепча, что все может измениться к лучшему. Вскоре появился адвокат, а за ним и свидетели, которые утверждали, что этот славный парень в момент преступления был с ними, после чего дело отправилось на пересмотр. Вот только, как оказалось, все эти официальные процедуры оказались весьма небыстрыми, я вышел на свободу только через полтора года. Теперь мне надо было выполнить свою часть договора. Так началась черная полоса моей жизни. Все эти воспоминания пронеслись в голове за долю секунды. Видимо, на моем лице отразилась такая гамма эмоций, что студент Михаил Медников посмотрел на меня с нескрываемым, испуганным сочувствием.
Так началась моя новая жизнь в теле тридцатилетнего прапорщика. В документах Владимир Карлович Кригер значился немцем по национальности, чьи предки когда-то перебрались в Россию. На германскую войну он пошел вольноопределяющимся. Уже через полгода Кригер заслужил чин унтер-офицера, а спустя год получил первый офицерский чин прапорщика, при этом награды у него оставались исключительно солдатские: Георгиевская медаль второй степени и Георгиевский крест третьей степени.
Судя по тому, что службу Владимир нес в артиллерии, он имел техническое образование. Это предположение высказал Михаил Медников, так как моя память возвращалась медленно, урывками. Помимо старых наград, у него нашлись две новые, полученные от белых: медаль "Дроздовцам" и орден Святителя Николая Чудотворца.
Все это и некоторые другие сведения, я узнал из своих вещей, а также от доктора Болотникова, который принимал меня. Судя по последним наградам, прапорщик Кригер принимал в гражданской войне самое активное участие, причем служа в "цветной" части. В эту глухую уездную больницу он попал в ноябре, в тифозном бреду. Сюда его привезли сослуживцы, офицеры-артиллеристы. Отсюда можно было сделать только один вывод: бывший прапорщик отдельного конного генерала Дроздовского артиллерийского дивизиона, на данный момент, являлся злейшим врагом советской власти.
Некоторые детали моего появления здесь рассказал доктор Болотников. Сослуживцы прощались со мной, как с покойником, понимая, что шансов выжить почти нет. Пока я метался в беспамятстве, армия Врангеля ушла из Крыма. Остальные новости и слухи, я получал в основном от Михаила, которого раз в несколько дней навещал отец и привозил продукты, а также от нашей медсестры Танечки, отец которой был старостой. От нее узнал, что больницу перед самой войной построил на собственные деньги купец-меценат, выходец из здешних мест. После семнадцатого года финансирование прекратилось, поползли слухи, что благодетель либо сбежал в Париж либо был расстрелян в Москве. Больница, обслуживавшая полтора десятка сел, осталась без средств. Сергей Васильевич Болотников, отдавший этому месту восемь лет жизни, не бросил дело. Он поехал по деревням, собрал сход старост, в результате мужики постановили: лечебница нужна, помогать будем. Продуктами. Больше взять с них было нечего.
Запах хлорки, въевшийся в обшарпанные стены, мешался с тяжелым духом несвежего белья и скудной больничной еды. Рацион не баловал: жидкая пустая каша, серый хлеб грубого помола да вобла. Редкая курица, кусок сала или полтора десятка яиц, как приварок к общему столу, появлялись здесь только как "благодарность" доктору от мужиков за вскрытый чирей или зашитую после пьяной драки голову. Больница имела всего две палаты на восемь человек. Помимо Болотникова, в штат входил фельдшер Иваныч — хитрый, вороватый старик, любитель выпить за чужой счет, но за четверть века практики набивший руку в хирургии. На Танечке, душевной и доброй девушке, держался весь уход за больными. Хозяйством и кухней заправляли две одинокие сестры лет пятидесяти, Анна и Капитолина, тучные, приземистые женщины, овдовевшие в германскую войну.
Доктор Болотников занимался всем: доставал дрова для буржуек, распределял муку, искал где только можно бинты и йод. Единственное, что облегчало его положение — малое количество пациентов. В нашей палате лежали мы с Мишей, в соседней — крестьянин с воспалением легких.
Медников, как я и думал, оказался в больнице не случайно. Миша, студент третьего курса Таврического университета, был сыном известного в Симферополе профессора. Семь месяцев назад после тяжелого разрыва с невестой, он поддался юношескому порыву и записался добровольцем в армию Врангеля, желая погибнуть героем. Рота уже готовилась к отправке на передовую, когда вмешался отец. Пользуясь старыми связями, профессор добился, чтобы винтовку у сына отобрали, а вместо нее выдали предписание в штабной тыл, писарем. Когда фронт на Сиваше был прорван и белые полки начали с боями отходить, в тылу началась паника. Наслушавшись слухов о расправах Особых отделов красных над пленными, Миша испугался до смерти, поэтому бежал из расположения части вместе с двумя интендантскими чиновниками. Спустя какое-то время он добрался до отца. Отец плюнул на его признание в дезертирстве, так как понимал, Российская империя этот бой проиграла, к тому же был несказанно рад, что сын вернулся живой и здоровый. Он, наверно, сумел бы выбить место на пароходе, чтобы уйти вместе с армией Врангеля, но в Одессе его ожидала жена с младшей дочерью. Если бы не дурацкий поступок сына, семья бы давно объединилась, села на пароход и отбыла за границу.
Мне он рассказал о своем поступке, словно ожидая услышать от меня: все нормально, парень, белое дело было проиграно, а тебе нужно было спасать свою жизнь.
"Ну и дерьмо ты, парень, — сразу подумал я, стоило мне услышать его рассказ. — Мало того, что в тылу задницу грел, так еще и труса отпраздновал".
— Не мне тебя судить, Михаил. Только запомни на будущее, люди человека судят по поступкам, — я знал, что говорил, исходя из печального опыта своей прошлой жизни.
Несмотря на внутреннее брезгливое чувство, я продолжал поддерживать с Медниковым ровные отношения. Этот наивный, напуганный интеллигентный мальчик был моим единственным источником информации. Отец спрятал его в больнице Болотникова, так как хорошо знал доктора, а тот просто, как интеллигентный человек не нашел слов, чтобы ему отказать.
Все подробности местной жизни, чего бы они не касались, быта, отношений, политики, я впитывал как губка. Вот только нередко Михаил, во время наших бесед бросал на меня недоуменные взгляды. Он просто не понимал, как тридцатилетний человек, не знает, что такое керосинка.
Впрочем, мне было наплевать, что он обо мне думает, так как пройдет несколько дней и мы расстанемся, чтобы больше никогда не встретиться. С доктором говорить на опасные темы не получалось, Болотников тщательно избегал любых оценок происходящего в Крыму. С Ивановичем даже не пытался разговаривать. Насчет него у меня даже сомнений не было, что он меня продаст чекистам за килограмм сала и литр самогонки. Пытался разговаривать с Танечкой, у которой намечался роман с Мишей, но девушку совершенно не интересовали ни быт, ни политика. Ей хотелось выйти замуж за симпатичного, обстоятельного мужчину и обязательно жить в городе, чтобы ходить по магазинам. Новости она приносила чисто деревенские, типа как Васька Кольке морду набил из-за Анюты.
По мельчайшим крохам, я отлавливал любую информацию, пытался понять какой образ мне лучше подходит, чтобы выжить в этом мире. Вот только рядом не было человека с большим жизненным опытом, а от мальчишки Медникова, который не так давно отошел от детских понятий, да Танечки, у которой в голове были женихи и платья, никого больше не было. Доктор Болотов был единственным человеком, который понимал, что я очень странный человек. Вот только в чем заключается моя необычность он не знал и поэтому опасался меня. Мне нетрудно было догадаться, как он испугался, принимая меня, но не смог отказать, к тому же свою роль сыграла врачебная этика. Раз больной, значит, надо лечить. Вот почему он был не особенно рад, когда я выздоровел. В качестве мертвеца я его больше устраивал.
Несмотря на сложившуюся острую и опасную для меня ситуацию, можно было считать, что мне повезло. Мне дали время. Я словно оказался на небольшом островке, перед тем как его затопит паводком. Нужно было научиться ходить, говорить и думать, как человек этой эпохи, раствориться в серой массе. Мои языковые ошибки, непривычные ударения и паузы окружающие списывали на немецкое происхождение, но в глазах собеседников я нередко ловил удивление.
Когда я окончательно окреп и смог ровно держаться на ногах, Болотников вызвал меня к себе. Он запер дверь кабинета на ключ и выложил на стол мои вещи: суконное обмундирование, шинель, высокие сапоги, револьвер системы Наган в кобуре, личные документы, орден и крест. Рядом легли две ручные гранаты — "германские колотушки". Этот прощальный подарок сослуживцев говорил сам за себя: артиллеристы оставили мне шанс не даться в руки чекистов живым.
После осмотра вещей и изучения документов Болотников, ни слова не говоря, протянул мне кусок оберточной бумаги со следами клея. Это была копия приказа Крымревкома за No 4 от 17 ноября 1920 годв. Текст предписывал всем бывшим военнослужащим врангелевской армии явиться на регистрацию в трехдневный срок. Регистрация была обязательной для всех офицеров, чиновников и солдат армии Врангеля. Для тех, кто уклонялся, мерой наказания назначался расстрел.
Я поднял глаза на доктора.
— Из Симферополя мужики вернулись, — глухо произнес Болотников, поправляя пенсне. — Говорят, на городских окраинах расстрелы все продолжаются. И еще...
— Договаривайте, Сергей Васильевич.
— Слухи прошли, что белогвардейцев, особенно тех, кто относится к "цветным" частям, расстреливают сразу, на месте.
Опасность перестала быть умозрительной. Внутри меня словно сработал триггер. Времени на адаптацию больше не оставалось.
— Спасибо, Сергей Васильевич.
— Я настоятельно рекомендую вам, Владимир Карлович, немедленно уничтожить обмундирование, — он вопросительно посмотрел на меня.
Пока я молчал, не зная, что ответить, доктор предложил мне другой вариант: спороть все нашивки и погоны, после чего попробовать продать все вещи на рынке.
— Уж больно сукно хорошее, качественное, да и на рынках, наши крестьяне говорят, много военной формы продают. Вы, конечно, не знаете, но после эвакуации армии Врангеля осталось, как я слышал, десяток военных складов, которые народ почти сразу разграбил, несмотря на созданные группы самообороны.
Я кивнул головой, а потом спросил: — Есть возможность обменять мои вещи на гражданскую одежду?
— Насчет этого не волнуйтесь, Владимир, ваши... друзья передали еще большой дорожный кофр с вашими личными вещами. Сразу прошу меня извинить, но я его открыл, и поверьте не из пустого любопытства, а только из предосторожности. Сейчас время такое... Вдруг там найдется что-то компрометирующее, дающее намек... м-м-м... на вашу службу, — доктор посмотрел на меня, видно ожидая возражений или еще каких-то слов, но так как я промолчал, продолжил. — Там у вас вполне приличный гражданский костюм и... м-м-м.... другие кое-какие вещи. Еще у вас там лежит еще один пистолет. И еще. Там находится серебряная фляжка с гербом. Не мне вам советовать...
Нетрудно было заметить, что Болотников всячески избегал слов, как "сослуживцы", "офицеры" и прочие слова, намекающие на мою службу у Врангеля и это даже в его кабинете, при закрытой двери. Меня это несколько нервировало, заставляло подозревать доктора в чем-то плохом.
— Да говорите, доктор, прямо. Что вы как институтка!
Доктор Болотников еще раз посмотрел на меня, поправил пенсне и, понизив голос до заговорщицкого шепота, добавил:
— Если это ваш фамильный герб на фляге, Владимир Карлович, избавьтесь от вещи немедля. Заройте где-нибудь в саду под приметным деревом... Сейчас, как я слышал, расстреливают и за меньшее. Память — это хорошо, но жизнь, поверьте мне, дороже. И еще... через день мне придется вас выписать. Думаю, вы, как благородный человек, поймете меня правильно.
Я коротко кивнул, соглашаясь с ним, так как слова здесь были не нужны. Больница жила от щедрот местного крестьянства и редких подношений отдельных больных. Здесь каждый лишний рот — обуза, а врангелевский офицер в палате — смертный приговор для всего персонала.
Пока большевики устанавливали свою власть в крупных городах, у меня было время, но, как я понимал, его осталось совсем немного. Я кожей чувствовал, что скоро потянутся в села продотряды, а вместе с ними и чекисты, неся с собой новую правду и быстрые расправы.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
