Контроль Времени

Шеф реагировал, к ее удивлению, сочувственно. Даже начал делиться воспоминаниями, как его в одном из выездов в Патруле бесила набедренная повязка, бывшая единственной одеждой. Но — тявкнул чат сканера. Датчик ИИ, терминал которого замаскировали под ридикюль Мороны Нгуеновны, засек Эммануила Лемона. Объект наблюдения этажом выше вошел в снятый миссией конфедератов офис, на встречу с британскими биржевыми брокерами.

— Я не понимаю, — ворчал Аполоныч, — на кой они вообще встречаются? Облигации Конфедерации — мусор. Дисконт после Геттисберга — семьдесят процентов от номинала, преддефолтное состояние. Что он им втирает? Что генерал Ли дойдет до Вашингтона?

Мара быстро водила пальцем по скрытому сенсору, перехватывая и анализируя схемы, вычерчиваемые Эммануилом на меловой доске и драфты контрактов, которые тот прямо сейчас раскладывал перед британцами. Ее глаза расширились:

— Нет. Он вообще не про победу Юга. Он исключил военный риск из уравнения. Один Аполлонович, это интрудер!

— Маня...

— Он секьюритизацию запускает! — она вывела на экран схему финансовых потоков. Смотрите. Облигация Конфедерации дает фиксированный процент и право конвертации в хлопок по довоенной цене. Но из-за блокады хлопок не вывезти, а Конфедерация скоро исчезнет.

— Мусор и есть.

— Лемон учредил здесь, в Лондоне, SPV — компанию-прокладку. Передал на ее баланс эти мусорные облигации, добавил страховки на корабли, прорывающие блокаду, и немного надежных британских консолей для веса.

Аполоныч пристроил сигару на край пепельницы:

— Смешал токсичный актив с надежным в одном пуле?

— Точно! А теперь выпускает под этот пул новые бумаги, разбив их на транши. Старший транш — супернадежный, с минимальной доходностью, обеспеченный британскими бумагами и первыми выплатами. И младший — для азартных, который забирает на себя риск дефолта Юга, но обещает гигантскую доходность за счет хлопка!

Один отхлебнул чай и вспомнил:

— CDO. Обеспеченное долговое обязательство. Кстати, я знал Джона Халла...

— Который описал их в XXI веке.

— Ну да. Но CDO появились лет за тридцать до его работы.

— Только до нее — лет сто тридцать! — Мару трясло от профессионального восторга. Брокеры сейчас смотрят на CDO — как аборигены на зажигалку. Они скупают старший транш, а младший толкают клиентам с высоким аппетитом к риску. Эммануил создал рынок деривативов, за сто двадцать лет до его официального появления!

Начальник откинулся на спинку стула, глядя на потолок, сквозь который сканер рисовал силуэты совещавшихся.

— Доказательную базу пофиксишь? — сухо спросил он.

— Уже — Мара вывела на экран скриншоты. Чтобы оценить стоимость траншей и их корреляцию, он использует элементы математической модели, которая появится только в тысяча девятьсот семидесятых. Понятия статистической зависимости дефолтов местные математики просто не знают. Никакой гений из девятнадцатого века это не рассчитает — это знания не раньше конца XX века. Это интрудер, Один Аполлонович. Сто процентов.

— Вероятно — согласился начальник, вновь затягиваясь сигарой. Но при чем тут Великая депрессия и войны следующего века? У тебя терминал отсюда с базовым коннектится?

— Ограничено.

— Поехали в гостиницу, надо линии смотреть. Тебе вроде кэб понравился?

Кэб Маре понравился — в коляске, влекомой совершенно живой лошадью, она прокатилась впервые. А вот алгоритм Службы, к которому они подключились, вернувшись в огромный, трехкомнатный, но по меркам девушки из будущего совершенно некомфортный номер, ответить на вопрос не смог.

— Мы не видим их статус на конец двадцатого века — Мара раздраженно стукнула по сенсору. Временная линия висит в пересчете, расходится в 1934 и... стирание не позже 2011? Почему?

— Они, похоже, накопили критическую массу капитала, Маня — мрачно ответил Один. Их деньги создают темпоральный туман. Смотри — он защелкал ногтем, выбрасывая на экран графики и диаграммы:

— В базовой истории, банка Лемонов не существовало. Их капитал расходился по рынку, к середине XX века — мировому. Ипотечный кризис в 2010 был, но за счет меньшего аккумулирования деривативов на субстандарты, рынок просто сжался. С потерями, но без краха. А Лемон за век до этого начал стягивать из системы заметную долю ликвидности, пробивая дыру в глобальной экономике. Масса денег, выведенная в один банк на инсайде — искривляет вероятности. Теперь будущее временной линии начиная с 1930-х годов в квантовой суперпозиции — оно еще считывается алгоритмом, но...

— Базовый вариант истории схлопывается?

— Пока нет, но это быстро — пожал плечами Один. Ты теорию учила?

— Деньги — это эквивалент энергии во времени. Финансовая масса обладает собственной 'гравитацией', способной вызвать неконтролируемое изменение или стирание исторической линии — начала цитировать учебник Морона.

— А аккумулирование гигантской массы капитала попадашкой на протяжении столетия — перебил Аполоныч, — создает темпоральный дефолт. И похоже, не локальный — алгоритм все расходящиеся линии рисует до 2011 максимум.

— Но он столько не проживет — удивилась Мара. Ему сейчас тридцать девять.

— По документам.

— Сканер определил возраст в сорок — сорок пять лет. Имплантов нет, я просветила. Биодобавок, генной модификации, виртчипов — нет. Полностью естественное тело. Даже если проживет до ста — все равно это 1925. Хотя официально он летом 1903 умер. Банк возглавил его сын — прозрачная историческая личность, от рождения до смерти.

— С гениальным чутьем — усмехнулся Один.

— Без матмоделей из будущего — парировала напарница.

— Этого мы не знаем. И версий — навалом. Попадашка мог сына обучить, а тот — своих. Мог учебник написать, финансово-исторический. С формулами. Кстати, это объясняет, почему потомки инвестируют суперуспешно — но по трендам, а не на дневках.

— Такое тоже — 'уже было'? — улыбнулась Морона Нгуеновна, цитируя одно из любимых выражений начальника.

— Полного аналога не припомню, — пожал тот плечами, — а похожие были, конечно. Многообразные.

Мара наклонила голову, пристально посмотрела на шефа и неуверенно спросила:

— Тогда мы это сейчас, э-э... пресечем?

— Не — хмыкнул Аполоныч. Мы ж не Патруль Времени — у нас рискориентированный подход к надзору. Служба — он помахал ладонью, изображая жестом полное название и процитировал: 'не наделена правом оперативно-розыскных мероприятий и действует строго в соответствии с Правилами временного контроля'. Мы не устраиваем охоту на ведьм и не караем за 'эффект бабочки'. Да и Лемон, поди, вообще пострадавший. Судя по математическому аппарату — он не позднее, чем из середины XXI века. Методов проколов времени еще не было — скорее всего флюктуация, случайный провал. На сегодня он и историю всерьез не нарушил — мы не видим прямых признаков манипулирования. Ни в лавке, ни в блокаду. Бонды южан — ни на что не повлияют. У него вообще все инвестиции — по глобальным меркам незначительны. Так, небольшой переток спекулятивного капитала внутри периода. Сторнируется с базовым временем за пару лет — ну пусть за десяток. Нарушения, влияющие на континуум — не установлены.

— В смысле? — возмутилась консульт. А XX век?

— А это, похоже, не Эммануил. Потомки. А они не попадашки, они органичны для временной линии — потому она и ветвится. Грохнем Лемона в 1864 — сотрем 150 лет истории крупнейшего банка. Получим темпоральный парадокс на все соседние линии.

Один усмехнулся, вновь затягиваясь сигарой:

— Но какая ирония, Маня? Он уводит от дефолта мусорные бонды конфедератов в девятнадцатом веке через CDO. А в 2008, из-за таких же CDO на мусор — его потомков, вместе с их временными линиями, вынесет по темпоральному дефолту в стирание. Исторический, Амат его задери, бумеранг.

Шеф поднялся, бросив на стол серебряную монету.

— Фиксируем интрудера и использование темпоральной финансовой информации. Возвращаемся в Центр.

* * *

База Службы. Вне времени.

Вернувшись, Мара первым делом выбросила ненавистное платье в утилизатор и переоделась в комбинезон, на котором вместо деловой однотонки с мстительным удовольствием врубила голографию перелива узоров.

В привычном кресле вставила капсулу в электронную сигарету, с удовольствием затянулась, и только после этого вывела на левый экран досье проверки.

Один Аполлонович меланхолично поднял бровь.

— Темпоральное нарушение зафиксировано в XIX веке — отреагировала на молчаливый вопрос консульт. Инсайд из будущего подтвержден. Вредные последствия наступили в результате действий в XX веке. Вероятно, действий не интрудера.

Один с интересом кивнул.

— Использование темпорального инсайда и легализация инструментов иного времени — вынесла вердикт Морона Нгуеновна.

— Бенефициары, инструмент легализации?

— Э-э... — Мара зависла. Получается, конечные бенефициары — потомки? Попадашка получил свои полвиста при жизни, глобально — действовал в их интересах. А инструмент — ну вы же сами сказали про массу версий?

— Я передумал — меланхолично сообщил Один. При устной передаче сбои начались бы еще во втором поколении. Нет, теоретически, они могли заучивать информацию наизусть и дословно, как бояны былины или муфтии Коран — но на Лемонов не похоже. Должен быть физический носитель. Учитывая время — записи, без вариантов. Книга или что-то такое.

— Вариант Сивиллы? — мгновенно вспомнила подчиненная классический — и единственный такого рода пример из учебника. Провал во времени аспирантки истфака из XXII века, специализирующейся на Древнем Риме. Ее личный ИИ, проработав около месяца до разрядки, и без доступа к сети выдал четкий таймлайн истории Рима с предложениями 'более лучших' вариантов. Просчитанных, реализуемых и учитывающих тогдашний менталитет общества с его ритуалами. Отредактированных профессиональным историком. Выводящий малоизвестное — оригинальное, но чисто локальное образование, в становой хребет цивилизации.

Сивилла объявила себя колдуньей, выдала пару успешных предсказаний на основе своей магистерской, потом написала 'план будущего' в девяти книгах и продала одному из первых царей — Тарквинию Гордому.

Выявили темпоральное нарушение только при Тиберии, который в 33 году, во время кризиса ликвидности и схлопывания местного кредитного пузыря, запустил QE и выступил 'кредитором последней инстанции' — в стиле слишком напомнившем Алгоритму Службы центробанки XX века.

Мониторинг сработал, но стирать временную линию было поздно. Первые три книги римляне успешно легализовали. Ответственные сотрудники Службы заморозили оставшуюся часть сделки на старте — изъяв из истории остальные шесть книг.

Царь честно рассказывал, что хотел просто передать трон сыну — и отделался профилактическими мерами, хоть операция и создала существенное отклонение временного потока. В качестве словесных интервенций запустили легенду, что Сивилла сама сожгла часть книг, выжимая из Тарквиния деньги.

А ей самой предъявили те самые инсайд и легализацию, а заодно темпоральное манипулирование с критическим уровнем отклонения. И заблокировали полностью — биография оборвалась, доживала она в одном из доисторических африканских племен, так и не узнав о результате инвестиций.

— С Си — протянул Аполоныч, — все было... не так просто.

— Шеф? — удивленно подняла брови Морона. Вроде кейс известнейший?

— В целом — кивнул Один. Только у нее аномальная активность коррелировала с подготовкой и попаданием именно в нужный ей временной интервал. Точное точечное воздействие с глобальными, критическими и не сторнируемыми последствиями. Прямой умысел на темпоральное манипулирование не доказали — вменили косвенный, но... Все, кто с ней работал — уверены, что перенос был управляемым. Зачатки теории темпоральных перемещений уже имелись, так что... Потому ей и влепили депортацию в дикое племя.

Он потер переносицу, всмотрелся в монитор и пожав плечами добавил:

— У Лемона наверняка все проще. Но — проверять надо. Анализировать их нестандартные сделки дальше бессмысленно — суть нам понятна. Основания отслеживать движения попадашки и его сына у нас есть, подозрительная активность — налицо. Потому Нью-Йорк, начало двадцатого века. Запускай автоматический режим мониторинга обоих. Непрерывно, пусть алгоритм нестандартные активности ищет. И точку смены бенефициара.

Мара взвыла. Так, больше напоказ — но и давая выход негативным эмоциям тоже. Непрерывный мониторинг означал нанодроны, прикрепленные к каждому объекту и снимающие их без остановки. Управлял дронами, конечно, ИИ — он же проводил первоначальный отсев информации по заданным параметрам. Субъективного времени это практически не занимало — все, кроме отправки-возврата дрона и скачивания информации в базу делалось в прошлом. За человеком оставался последующий анализ. Скучный и нудный, но кропотливый. И вот он занимал огромное время — бывало и годы. Просто потому, что Алгоритм выдавал слишком много отрывков видеозаписи...

— Да брось — отмахнулся Аполоныч. Возьми пару лет, вокруг смерти попадашки. Промт с маркерами я сам настрою, просматривать на пару будем.

Мара защелкала по сенсорам, настраивая удаленный сканер. Продравшись через все пароли, подтверждения прав доступа, прав управления, прав задействования дронов и еще полдесятка запросов, огласила:

— 1902 — 1904. Лемоны, Эммануил и Филипп. К отправке готова.

— Ага — Один перебросил ей со своего компа вводную для алгоритма на одиннадцать страниц. Быстро скомпонованную из его прошлых промтов — всех, какие он посчитал применимыми.

Обычно на ввод вопросов 'широким кругом', ругались все — от ИИ до самого шефа, а потом руководство на совещаниях. Тратить машинное экспертное время требовали только на вопросы, относящиеся к делу. В данном случае, однако, ИИ принял промт без уточнений.

Еще через десяток минут, на мониторах отделения запульсировали флажки скачивания. Алгоритм сбрасывал отобранные им записи из жизни Лемонов.

Мара вздохнула. Один Аполлонович щелкнул ногтем, заказывая синтекофе.

Носитель информации нашел Аполоныч. Всего через семь часов — он пролистывал ролики видеозаписей с недоступной младшей коллеге скоростью, отбрасывая ненужное практически рефлекторно, сказывался опыт.

— Тау! — довольно рявкнул он.

Мара поставила просмотр на паузу. Потянулась (кресло подстраивалось под любую позу, обеспечивая комфорт и массаж, но умственное напряжение сказывалось) и переключилась на правый монитор, открывая пакет.

На экране пошла запись домашнего кабинета Лемонов. За массивным столом, постаревший, ссутулившийся Эммануил, выводил синими чернилами строки в тяжелом даже на вид гроссбухе с кожаной обложкой.

Она щелкнула ногтем пару раз, приближая записи и начала читать с листа:

— Моему сыну и будущему преемнику Филиппу, и другим моим потомкам, которые возглавят банк. Сегодня 1 января 1903 года, мне 80 календарных (из нижеследующего станет ясно, почему это важно) лет, я болен и жить мне осталось не долго...

Внизу монитора пульсировали еще два сообщения от Одина. Уже понимая, что там, Морона Нгуеновна ткнула в первое — на экране развернулся отсканированный текст 'завещания Лемона'.