Графиня Счастливая

— Бедная моя детка!

Варя просто обняла Шарлотту с одной стороны, а с другой к несчастной принцессе прижалась Наташа. Так они и сидели. Потом Шарлотта чуточку успокоилась.

— Не хочу ее даже видеть. Она... она самое мерзкое, что там было, понимаешь?

Варя понимала.

Что уж... после первого курса она домой приехала, в деревню, к родителям не хотелось, пошла к бабушке с дедом, и своего отца по дороге увидела. Ужравшегося, грязного, вонючего, обоссанного, уж простите за "милые" подробности. И так противно стало, словно ей на голову ведро навоза вылили. Иногда прошлое догоняет тебя, и бьет с размаху. Даже если ты ни в чем не виновата.

Что могла изменить Варя?

Что могла изменить Шарлотта?

Ничего. Но вот этот привкус мыла и навоза на языке...

— Понимаю. Ничего, Лотта, отсюда она уедет, и не вернется, а ты просто сейчас пообещай себе.

— Что?

Варя покрепче обняла девочку.

— То, что когда-то пообещала себе я. Не повторять ошибок своих родителей.

Шарлотта посмотрела задумчиво.

— У тебя тоже так было?

— Было, Лотта, — Варя говорила совершенно искренне. С родителями ей не так, чтобы сильно повезло, в обеих жизнях, какая разница, на кого жаловаться? — Папа — кутила и мот. Мама — безвольная кукла и мотовка. И я... которая так усердно следовала их советам, что разрушила свою жизнь. Нравится?

— Нет.

— Вот. Я люблю своих родных и близких, я никогда от них не откажусь, — просто не дадут, в гробу и то припомнят, на такие вещи у людей память длинная, — но повторять их ошибки я не хочу. Я увидела, какие они. Это не влияет на мои чувства, просто я такой быть не хочу. Чтобы не закончить так же, как они. Понимаешь? И ты люби своих родителей, не отказывайся от них, просто выбирай для себя дорогу чести. И не повторяй за ними их грехов.

— Да. Я папу и маму все равно люблю, но вот такое... не хочу!

— Умничка.

Шарлотта прижалась покрепче. И подумала, что ей повезло. Все же — повезло! Родителей она потеряла, но встретила родных людей. А это важно.

Может, и правда, выйти замуж в России? Не поедет она во Францию — и пусть ее! Это у Карла нет плохих воспоминаний, а ей туда возвращаться не хочется!

Вот!

* * *

Леопольд Второй был доволен по уши. Даже болезнь временно отступила.

Союз с Екатериной Второй принес такие дивиденды, что впору свечки в храме ставить за эту милейшую женщину! Очаровательную, право слово!

Ладно-ладно, Константинополь она себе забрала, но ведь поделится! И турок прижать можно, и торговля оживится, и вообще... красота!

Австрия получила Бухарест, Белград, Крайову, и вообще жирный кусок земель с выходом к Адриатическому морю. Теперь их придется осваивать, но это приятные хлопоты.

Опять же, между Австрией и турками теперь русские земли, и на них водятся такие прекрасные полководцы, как Суворов, Кутузов, Багратион, Дерфельден, Шаховский... перечислять — долго. Леопольд уже распорядился отправить в Российскую империю целый набор орденов, по списку. И титулы пожаловал. Это недорого, зато как уважительно! И почетно!

И торговые договора они с русскими заключили, Леопольд аж расцвел. Хотя начнешь тут и цвести, и пахнуть... нет, не розами. Удобрением!

Такие новости из Франции!

Убийство его несчастного зятя и сестры. Ах, бедная Мария-Антуанетта...

Впрочем, слезы на глаза у Леопольда не наворачивались. Не тот человек, не то время. Сестра теперь у Господа, как и все мученики, а вот как ему это разгребать? С турками разошлись с выгодой для Империи, с этой стороны можно удара не ждать, но Франция!

Думаете, успокоятся?

Революция, как чума, если однажды завелась, ее уже не вытравить. И в его родной стране могут найтись любители побунтовать. Да и вообще... Франция слишком близко, чтобы чувствовать себя в безопасности!

Леопольд же официально — король Германии с 1790 года, избран императором Священной Римской империи германской нации 30 сентября 1790 года. Считай, соседи.

И что теперь с этим делать?

Воевать?

Леопольду не хотелось.

Он предпочел бы жить дружно. Но вот... дадут ли?

Прусский король Фридрих-Вильгельм уже намекает, и зовет поговорить с глазу на глаз... съездить?

Да, пожалуй.

Вот прелестное местечко, называется Пильница... а там можно и договор какой заключить. И Леопольд приказал к себе секретаря. Надо писать. И Екатерине Второй тоже... что за странные слухи о принце? Надо все точно-точно прояснить.

Коалиция — это прелестно, но и о своей выгоде забывать не стоит.

* * *

— Король-то, говорят, живой!

— Не король, а дофин, деревня!

— Сам ты деревня, это когда отец его жив был, тогда дофин, а сейчас получается король!

Слухи летели над Парижем, переплетались, разрастались... кто и что будет объяснять простонародью? А между тем, говорят между собой господа, ловят шепотки у замочных скважин слуги, и разносят, разносят сплетни дальше. Ты им рот не заткнешь!

И ползет, ползет по Парижу змеиное: "король — жив, король — вернется...".

А еще — это революция.

То есть время, когда все зыбко и неустойчиво, когда все дорожает с каждым днем, когда сложно купить даже хлеб, когда обесцениваются деньги, прямо у тебя на глазах... и что ты с этим поделаешь?

Парижская Коммуна ничего и не делала. Не могла потому как.

Робеспьер, Шемье, Бурдон, Шометт и прочие... ну что они могли сделать? Произносить красивые речи? Оно понятно, воодушевлять и вести за собой можно. А на урожайность пшеницы это повлияет? Такой вот вредный злак, хоть ты с утра до ночи перед ним выступай, а он расти не хочет!

Еще и Законодательное собрание палки в колеса вставляет!

На пшеницу-то оно не покушалось! А на власть!?

Робеспьера, как огнем жгло, прошлогоднее унижение жить спокойно не давало. По Парижу не пройдешь, или кто вслед заблеет, или кочан капусты кинут... один раз козлиную голову подбросили на крыльцо его дома!

Про женщин уж и не говорим — чувствительные к мнению общества, они совершенно не собирались связываться со всякими рогатыми... убил бы гнусную гадалку, да где ее найти? Как в воду канула, стерва! Робеспьер горел и леденел одновременно, и отчетливо понимал, избавить его от мерзкого привкуса унижения, может только власть.

Большая власть!

А к ней надо было двигаться медленно и поступательно. И для начала они с Законодательным собранием приняли совместное решение, что функции полиции в Париже будут переданы Коммуне.

Собрание согласилось, еще и из-за того, что всякого ворья и прочей погани расплодилось в столице немеряно. Справиться с ними не удавалось... пусть Коммуна попробует.

А как сознаются в своем бессилии, так их и разогнать можно будет! А то уж вообще наглые дела творятся! Гард-Мёбль обокрасть пытались!

Правда, из драгоценностей там разве что пара брошек была, но самое ценное воры стащили. *

*— официально 1792 год, сентябрь, но у нас события чуточку ускорились, так что воры могли прийти и пораньше. Прим. авт.

А еще Коммуна, под шумок, потребовала себе право защиты общей безопасности с правом ареста "подозрительных лиц". Жить-то хочется!

Собрание и согласилось. А через пару недель и декрет подкатил.

Против священников, не присягнувших на верность французскому государству. Какой-такой Папа Римский? Ты где живешь? Вот тут и присягай!

Впрочем, тут разногласий у Собрания и Коммуны не было, так что начались аресты священников. А чего они мешают? У нас тут свобода, равенство и братство, а вы о чем? Какой-такой господь бог? Какие любовь и милосердие?

А вот мы вас сейчас и возлюбим со всем милосердием!

А вот далее Коммуна вынесла постановление, и объявила, какие лица считаются "подозрительными". А то чего ж просто так ходить и подозревать? Ты давай, конкретно, имя, фамилию, место жительства, а главное — политические взгляды! Нечего тут от линии партии отклоняться!

И попали под это дело и Парижские выборщики, и члены клуба Фельянов*, и все, кто был против создания лагеря федератов, и все, кого Коммуна отрешали от должности, и все, кто протестовал против декретов Национального Собрания, против суверенитета народа, против постановлений конституционных властей...

*— либеральные монархисты, так что их бы точно прибили, прим. авт.

Считай — можно подписать любого.

Вообще любого, и того, и этого, и еще кого-то... Дантон произнес красивую речь и потребовал ареста всех подозрительных. И кто бы стал с ним спорить?

Тюрьмы и монастыри забили до отказа, всего было арестовано более трех тысяч человек. Революция набирала обороты.

Мадам Гильотина и так не простаивала, но теперь...

Доктор Гильотен, кстати, получил себе ежедневные домашние скандалы, потому как адская машина его изобретения получила его фамилию! Ладно бы, ее луизеткой называли, как вначале!

Но Гильотина!!!

И кому такое понравится? Уж точно не его семье! Хоть ты фамилию меняй!*

*— и поменяли впоследствии, детей у него не было, повезло, но родные постарались забыть о таком родственничке, прим. авт.

Так что доктор от власти временно отошел, какие уж тут парламенты и справедливое устройство общества, когда тебе дома жить спокойно не дают? И не дадут ведь...

А в чем он виноват? Он просто хотел равноправия!

* * *

Варе было ни до чего.

Это еще мягко сказано. Кто-то думает, что модный магазин сам себя откроет?

Ага!

А швеи? Которых, в эпоху отсутствия нормальных швейных машинок, надо МНОГО? И хороших, а не мадам "Осьминог", у которой руки растут из того же места, что и ноги?

Кружевницы, белошвейки, перчаточницы, и это еще далеко не весь список? А ткани? А кружево? А фурнитура? Если начать перечислять, сколько всего НАДО, это сразу повеситься захочется. Но Варя сдаваться не собиралась.

Да, в Париже им было проще. Сначала они открыли маленький магазинчик, потом расширялись, а когда революционной модой торговали, уже всех знали. А тут — сложнее.

Впрочем, выход нашелся быстро.

Английский магазин.

Да-да, мистер Пикерстиль собирался на родину, и Варя успела выкупить у него симпатичное помещение на углу Невского проспекта и Малой Миллионной улицы.

Конкурировать с Английским магазином она не собиралась, пока точно!

Вместо этого она принялась за отделку салона.

Все обязано быть "дорого-богато", и оно будет именно так!

А еще — необычно, ярко, привлекательно — на свой лад. И если "Клеопатра" была отделана в египетском стиле, если "Свобода" привлекала трехцветными кричащими лентами, то этот магазин будет рассчитан совсем на иное.

Шикарные интерьеры, золото, хрусталь, благородное светлое дерево, золотистые и бледно-зеленые тона. Дел было столько, что голова кругом шла.

И это еще были не все идеи.

Кто-то считает, что импортозамещение — идея двадцать первого века?

Ну-ну.

Екатерина уже издала свой указ, уже запретила импортировать из Франции кучу товаров*

*— именной указ императрицы Екатерины II Сенату, 8 апреля 1793 года. В нашей истории чуточку пораньше. Прим. авт.

А среди них — шелк и кружево.

Так что Варя сделала финт ушами.

Митчелл отправился в Англию за станками. Закупать — и МНОГО! Самых лучших и последних моделей.

Тимофей, Игнат, Матвей, Савва Титыч — все были заняты по уши, за строительством приглядывать надо. Тимофей и Григорий еще и своих знакомых привлекли, не одни же они отставники. Они пока горе мыкали, много кого узнали, и кому можно доверять, и кому не надо бы... Правда, в ближний круг эти солдаты уже к Варе не попадут, просто наемные рабочие будут, но это ж отлично! Когда у тебя еще два десятка расторопных людей, которые не желают оставаться на дне жизни, которые могут и умеют и командовать, и исполнять приказы, которые зубами будут держаться за подаренный им шанс на полноценную жизнь!

Подумаешь там, у кого рук-ног нет! Авось, и Гриша с Федотом тоже... и ничего! Не мешает это, если человек может и умеет работать!

Варе — точно не мешало! С ее дефицитом кадров?

Да плевать, что у тебя ноги нет! Главное, есть мозги и желание работать!

Постепенно, потихоньку-полегоньку, собирались и мастера.

Кто бежал из Франции, подальше от свободы, в которой жрать нечего, а гильотина работает без выходных. Кто здесь нашелся.

Дмитрий пришел в себя после всех приключений, встряхнулся, да и тоже помогать принялся. Пока на посылках, но хоть так! Прасковья с дочкой, кстати, оказывали всю возможную помощь. Кружевницами они действительно были от Бога, и оценить чужое мастерство могли.

Так-то Варя планировала прикупить вязальные рамы и обучить мастериц, как в Англии, но это будет поточное кружево. А ручная работа — это все же другое. Коклюшки и в двадцать первом веке остались.

Савва Титыч перевез свою семью, пока они жили на строящейся фабрике, но это никого не смущало. Да и за делами ему так приглядывать было проще. Мужчина отлично влился в коллектив.

Варя уже арендовала доходный дом, куда и селила найденных кружевниц с семьями. Жилье бесплатное, она дает задание, они отрабатывают.

Кружева много не бывает!

А есть еще шелк, есть еще текстиль, который сейчас из Франции не повезут, надо у себя строить фабрики. И кто первый сделает, тот сливочки и снимет.

Варя отлично понимала, что просто сидеть на кубышке с деньгами глупо. Деньги должны работать, их надо во что-то вкладывать... в фабрики?

Да хотя бы!

Прогорит?

Может и такое быть. А может и не быть, кто ж знает? Пробовать надо! Работать!

В любом случае, свое ателье у нее будет, точнее, модный дом, вот, сначала надо будет закрыть все его потребности, и желательно, своими тканями, а потом можно и дальше разворачиваться.

Что она — хуже Морозова? Неграмотного крестьянина, который с ленточек начал? А его правнук уже каким капиталом ворочал? То-то же!

Авось, и она круглой дурой не окажется! *

*— кто не верит — смотрим про Савву Морозова. Только основателя династии, прим. авт.

А станки приедут — должна быть фабрика, не под открытое ж небо их сгружать?

А к фабрике и еще кое-что! Варя уже спланировала... ладно-ладно! Что помнила, то и сделала! В советское время многое было устроено удобно именно для рабочих. Можно просто плагиатом заниматься. Нагло.

Варя и занималась.

Обсуждала идеи с братом, с друзьями, Савва Титыч вообще ругался, говорил, что так не делает никто, но потом обдумывал идеи, и признавал, что доход и правда может перекрыть расход. Варя слушала, корректировала свои хотелки с учетом современности, и крутилась, как белка в колесе, и на детей время находила, и на друзей, и на Лавуазье... Варя вообще решила припахать его к решению сложной задачи.

Она помнила, как получали первую кирзу.

То есть она-то считала в свое время, что это кожа такая... наверное, или синтетический материал? Потом уже ей случайно рассказали. Оказалось — это специальным образом обработанная ткань. Михаил Поморцев в середине девятнадцатого века взял английскую ткань с лирическим названием "kersey", пропитал ее составом из парафина, канифоли и яичных желтков, и — ура, граждане!