|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Для кого-то любовь алая,
Для кого-то любовь белая,
Для кого-то она страстная,
Для кого-то она смелая.
Для кого-то любовь радуга,
Для кого-то она пустыня,
Для кого-то любовь каторга,
Для кого-то она святыня.
Для кого-то кусок хлеба,
Для кого-то глоток света,
Для кого-то одни вопросы,
Для кого-то одни ответы.
Для кого-то она истина,
Для кого-то она разлука.
Кто полюбит и кто откликнется?
Кто протянет тебе руку?
Проходя через все испытания
Пережив войну и потери
Мы дождемся своих любимых
И откроем для счастья двери.
Пролог
Лондон, декабрь 1790 года.
— Русские добились своего!
Два собеседника опять сидели в той же комнате. А зачем что-то менять?
Уильям Питт-младший и Уильям же, но Петти-Фитцморрис, маркиз Лансдаун, граф Шелберн.
Кто-то думает, он отошел от политики?
Ха, политики от своего дела не отходят, если их не выносят вперед ногами. То ли яд какой содержится в этом деле, то ли еще что... власть! Что страшного во власти?
Ничего, вроде бы. Но даже от наркотиков можно отказаться, а от власти — не получается.
Вроде как Шелберн и отошел в тень. Но...
Ах это скромное слово — НО!
— Что мы можем сделать?
Граф Шелберн признавался себе честно, после того, как откололось США, он не мог быть публичной фигурой. На него возложили вину за провал, тем более обидную, что он-то старался не допустить ухода колонии. Не виноват он! Ему уже все досталось такое, когда поздно что-то менять, и отвечать пришлось за предыдущих идиотов. Процессы в политике идут долго, просто их не видят, вот и получают неожиданный результат.
А что вы хотите, когда у власти такое ничтожество, как Георг? Один дурак может в легкую разрушить монолит, который веками собирали! И посадить пятно на репутацию даже самого лучшего министра. Для Шелберна публичная политика и официальные должности были закрыты. Навсегда. А вот Уилли мог! Несмотря на слабое здоровье, у него хватало ума, решительности, а главное — он был до мозга костей патриотом Британии. И Шелберн тоже.
И оба они понимали, что вместе — смогут больше и лучше. Цель одна, характеры более-менее совпадают, так почему бы и не поработать вместе?!
Вот и работали.
— С Потемкиным ничего не получилось, — Питт вздохнул даже чуточку печально. — Баба же!
Женщин он почему-то не уважал. И не любил. Впрочем, ничего удивительного, сей порок среди английских джентльменов давно превратился чуть ли не в достоинство. Главное — чтобы не поймали со спущенными штанами. А то скандал же...*
*— есть и такая версия. Учитывая, что прожил деятель чуть не полвека, но ни жены, ни детей не заводил — кто знает? Прим. авт.
— Бабы — дуры, — со знанием дела отозвался Шелберн. Он-то как раз знал, о чем говорил — два раза женат был, детей наделал. — Неудивительно, что она не справилась. Надо было договориться с кем-то из лекарей...
— Пытались. Но это же надо было в поход ехать... не получилось, — поморщился Питт. — А теперь — Азовское море становится полностью русским озером, Черное море они пока еще будут делить с турками, но... это на пару десятков лет, не больше. Если дело пойдет так и дальше, турок они оттуда выгонят напрочь. Уже сейчас греки просят покровительства у русских, и Екатерина, насколько мне известно, дала согласие. Недалек тот час, когда и Средиземное море покорится русским.
— Если ничего не случится.
Уильям задумчиво кивнул.
— Да... у Екатерины с ее сыном давняя ненависть. Точнее, у сына к матери, он не может простить ей ни смерти отца, ни столь длительного царствования.
— Мы всегда можем помочь этому милейшему человеку, — пожал плечами Шелберн. — Уж где-где, а при русском дворе у нас свои люди есть. *
*— на любой вкус. Некоторые даже официально пенсию получали. А про лоббирование в те времена вообще — петь можно. Нашим казнокрадам такое и не снилось. Прим. авт.
— Почему бы и не помочь? — задумался Питт. — Но я не думаю, что он вернет нам Стамбул.
— Не вернет. Но будут ли русские воевать, если потихоньку, полегоньку... мы сможем их оттеснить. Русским не впервые отдавать то, за что они заплатили своей кровью, они всегда проигрывают в дипломатии. *
*— Увы. Прим. авт.
— Вдаль они не смотрят. Хотя... справедливости ради — не все. Та же Екатерина весьма умна, но ее сын... он поддастся нашему влиянию, — согласился Питт.
— Попробуем, — подвел итог Шелберн. — Если получится, мы разом отыграем очень много.
— И надо посмотреть... у них там появился какой-то юный гений. Придумал что-то страшное на поле боя. Думаю, нам он тоже пригодится.
— Переманим?
— Если получится.
— А если нет?
— Тогда женим на подходящей женщине. Почему нет? Будет занят семьей... вот, как их знаменитый Топал-паша! Правда, с ним неудачно получилось, нет бы запить после развода, а он — в драку, — хохотнул Питт. Сам Уильям выпивал каждый день, да такими дозами, что кому другому хватило бы и белочек увидеть, и зайчиков.
Слабое здоровье?
Человек со слабым здоровьем в день по три бутылки алкоголя (минимум!) не выжрет. Его так и прозвали: "человек-три бутылки".
— И есть варианты?
— Они всегда есть. Надо пометить себе... Наполеон Бонапарт.
— Угу... и еще один бриллиант в корону Екатерины. У нее при дворе внезапно оказались дофин и дофина Франции.
Питт сморщился так, словно ему сообщили, что в Англии ввели сухой закон. Навечно.
— Их опознали. Это точно малыш Луи и его старшая сестра. Их признали и посол, и родственники, и знакомые... это — точно они. Скомпрометировать не получится.
— Никак?
— Увы... я списывался с Талейраном. Епископ сообщил мне, что по этому поводу в Париже стон и вой. Они бы с удовольствием объявили детей самозванцами, но — никак! Там и де Валори, начальник охраны Людовика, и Ферзен, и де Бретейль приехал... все съезжаются к ее двору. И эта северная волчица довольна.
— Собирается отвоевывать престол для мальчишки?
— Пока она думает. Но сколько это будет продолжаться?
— Значит, нам надо действовать, — стукнул кулаком по столу Шелберн.
— Может, проще отравить мальчишку?
— И сделать из него мученика? Знамя? Нет-нет, проще сделать из него — Людовика Шестнадцатого. Или вообще пятнадцатого, — хохотнул Шелберн. — Вряд ли при нем найдется новый Ришелье, а этот... сначала революция, потом войны, потом еще один бездарь — это окончательно добьет Францию. А мы... мы можем даже помочь Екатерине. В конце концов, Гиень, Бретань... да какого черта мы будем отдавать Франции наши земли?! Попользовались — и хватит.
— И еще процент за использование взять, — согласился Питт. — Да, пожалуй.
Мужчины сидели, кроили и перекраивали мир, распоряжались чужими судьбами по своему усмотрению и знать не знали про страшное изобретение австралийских аборигенов. А зачем им?
Их дело — эксплуатировать дикарей и получать с них прибыль, а не обычаи изучать. Кому они могут быть интересны?
Бумеранг?
Нет-нет, это не к ним, с ними так нельзя, это же ОНИ!
Увы, бумеранг был неразумным и мелодично посвистывал в полете. Запустили? Ну и не обессудьте, господа интриганы!
Глава 1.
Россия, 1791 год, зима.
— Шарлотта!!! Ваше высочество, я счастлива!!!
Варя поморщилась. Она как раз была в Зимнем, благо, по просьбе Шарлотты могла приходить хоть каждый день, и оставаться, и чуть ли не жить там.
Влетевшая в комнату дама больше всего подходила под определение из пяти букв. Такое, тоже для дамы, но очень облегченного поведения.
Тут и вырез, из которого все богатства выпрыгивают, и боевой раскрас (это до полудня-то!), и высоко взбитые волосы, щедро напудренные, и сногсшибательный аромат духов.
Хотя так-то симпатичная. Но под толстым слоем краски это благополучно теряется.
Шарлотта едва успела отскочить за диван. И кажется, собралась вооружиться подсвечником.
— Моя дорогая! Вы уже забыли свою милую Жу-жу?
Шарлотта расправила плечи.
— Милая Жу-жу, извольте стоять на месте!
— Ах!
Дама почти упала в кресло, изображая обморок от человеческой неблагодарности. Кресло жалобно скрипнуло. Оно тоже было неблагодарным — такую корму принять, да с размаху! Тут и до перелома ножек недалеко!
— Шарлотта, дитя мое...
— Молчать!
Рык принцессе удался на славу. С Вари пример взяла. Жюли де Полиньяк послушно заткнулась.
Шарлотта аккуратно отошла от дивана на два шага, но рычать не перстала.
— По какому пр-раву вы, мадам, вр-рываетесь в мои покои? Кто ее вообще сюда пустил?!
— Сейчас узнаю — подхватилась Наташа.
Гвардейцы за дверью стояли, и вины за собой не чувствовали.
— Кто р-разрешил?! — рыкнула Наташа.
— Она ж гувернантка ее высочества? — удивился гвардеец.
— Что приказано было? Пропускать?! — рычала Наташа.
То ли мамина учеба сказалась, то ли папина генетика — гвардейцы аж подтянулись. Белая пушистая зверушка — она тоже выглядит несерьезно. Но если это белый медвежонок — на лапшу он распустит любого, минут так за пять. И не запыхается.
Вот и Наташа, выглядела безобидно, а рычала сейчас вполне по-взрослому. И силу за собой чувствовала. Ее подругу обижать? Р-разор-рву!
— Нет, ваша светлость.
— Так какого черта? Обо всем доложу! — рявкнула еще громче Наташа. И дверью хлопнула. — Проходной двор, а не дворец! Хорошо еще, побрякушки из шкатулки не тащат! Засов надо поставить!
— Два, — согласилась Шарлотта. И перевела взгляд на Жюли, которую вообще-то терпеть не могла. И считала гадюкой в сиропе.
Ах, она вся такая хорошая, пушистая, все ее любят... ладно! Шарлотта еще и маму ревновала к этой пакости! Мама ей больше внимания уделяла, чем родной дочери! Это — как?
Варвара улыбнулась девочке, и та расправила плечи. Довольно ей терпеть, она уже взрослая! И отлично постоит за себя!
— Еще раз, мадам? Какого черта?
— Боже, Шарлотта, разве можно так выражаться?!
Эта гадюка еще и комедию ломать продолжает? Шарлотта, недолго думая, кивнула Наташе. Та распахнула дверь.
— Ко мне! — рык вышел вполне себе королевским, даром, что принцесса. Гвардейцы мигом влетели. — Выкинуть! И ко мне впредь не пускать!
— Шарлотта! Я же тебя на руках качала!
— Чего не сделаешь, чтобы выслужиться перед королевой. Вон!
Гвардейцы дожидаться не стали, пока дама свои телеса из кресла выдернет, подхватили Жюли под локотки и выставили за дверь. И сами улетучились. Только дверь хлопнула — и вой вдали стих.
Шарлотта опустилась на пол, где стояла. Наташа кинулась к ней, обняла покрепче, принялась гладить по голове.
— Лотта, все, она ушла, все закончилось! Лотта, все будет хорошо!!!
Варя обняла их обеих.
— Шарлотта, я тобой горжусь! Ты была великолепна!
Шарлотта прерывисто вздохнула.
— Ненавижу ее! НЕНАВИЖУ!!!
— Все, я ее больше не пущу, сама глаза выцарапаю! Обещаю!!!
— Ненавижу! Гадина! Вечно у нее яд с клыков капал! Ах, Лотта, тебе так идет это платье, ты опять посадила пятно! Ах, Лотта, ты в этом цвете выглядишь болезненной! Лотта, детям пора спать! Лотта, Лотта... кудахтала надо мной, а смотрела, как гадюка из кустов!!! Ей только деньги нужны были, и чтобы мама ее приблизила! Она ради этого из шкуры вылезала!!! Придумывала что-то, к нам лезла, восторгалась, а сама ненавидела! И сейчас... удрала, стоило только ветру подуть! Вот Мария нас любила, правда любила, а эта...
Наташа покрепче прижала к себе подругу.
— Мы тебя любим. И никогда не бросим, не переживай!
— Знаю. Даже если будем далеко друг от друга, ты приезжать будешь, я буду, я вас тоже люблю! Вы не ради денег, а эта... тварь продажная! Маме улыбалась, а под отца легла! И с дядей, и с кузеном... и всем глазками хлопала, и вся такая невинная! Стерва!!!
Наташа гладила несчастную принцессу по волосам, и думала, что той тяжело пришлось в жизни. Наташе все же проще, она изначально знала, что родители ее любят. Папа, конечно, натворил глупостей, но у мужчин это бывает. Особенно, когда они любят и ревнуют. Мама ей все объяснила.
А несчастная Лотта во всем этом жила...
Охххх!
Варвара уже думала в другую сторону.
— К младшим ее не пустят?
— Нет, конечно. Там же и внуки императрицы!
— Но лучше ты сама с императрицей поговори? Лотта?
— Ты права. Чтобы эта гадина не напела ей в уши!
— Совсем ты русский язык выучила!
— Может, я тут и замуж выйду, — фыркнула Шарлотта, — а что? Вы рядом, бабушка Катрин замечательная, страна мне нравится, да и троном я сыта по горло. А тут уютно... было, пока эта погань не приползла. Пошли! Разгоним мерзавку окончательно!
— А я к младшим, — подмигнула Варвара. — Справитесь? Я послежу, чтобы она туда не приползла.
Шарлотта поцеловала Варвару в щеку.
— Тетушка, спасибо.
И получила ответный поцелуй в кончик носа.
— Я в тебя верю, детка. Вперед!
Как было не победить с таким напутствием?
* * *
Успели девушки вовремя.
Жюли де Полиньяк уже вовсю припадала к мужу, жалуясь на неблагодарность детей. Императрица слушала, впрочем, не выказывая особого сочувствия. Тоже поняла, что это за сокровище?
— Государыня!
— А, Лотта? Подойди сюда, милая. Вот, гувернантка твоя жалуется, мол, ты ее выгнала.
Шарлотта поджала губы.
— Если ваше императорское величество прикажет... для тех услуг, которые эта гувернантка оказывала всему двору, мой брат слишком мал, а я чересчур брезглива. Как бы она и ваш двор не заразила чем.
— Шарлотта! — ахнул Жюль де Полиньяк.
— И супруг ее тоже никем не пренебрегал, — жестко отрезала девочка. — Ваше императорское величество, умоляю, не заставляйте меня видеться с этими людьми! Они... они как та ржавчина, которая погубила кусок железа! Как самое худшее, что было дома!
Екатерина Вторая сочувственно кивнула
— Ничего, детка. Ты иди, а я обещаю — поговорю. Все будет хорошо.
— Благодарю вас, ваше императорское величество!
Шарлотта вышла, подчеркнуто прямо держа спину. Уже за дверью Наташа подхватила ее под локоть, утащила в нишу, в которой Лотта и сползла по стене.
— Господи, как я ее ненавижу!!!
Наташа молча прижимала подругу к себе, пока Шарлотта не вытерла слезинки и не выпрямилась.
— Пойдем. Хочу побыть с детьми. С Карлом... после этой... сил нет! Словно в нечистотах искупалась!
— Давай я ванну прикажу?
— Успеется. Пойдем, хочу побыть со всеми.
— Пойдем, сестренка. И не бойся, мы всегда будем рядом. Не бросим, не предадим. Суворовы в спину не бьют!
— Спасибо, Натали.
* * *
На то, чтобы побыть полчасика с Луи, Шарлотты хватило. А потом Варвара все же увела ее обратно, в покои дофины, и там Лотта снова разревелась.
Тяжело ей этот визит дался, очень тяжело.
Но она смогла себя отстоять. И де Полиньяков выставили прочь, с запретом. Больше их в Зимний не пропустят, а то и вообще могут из России выгнать, если Шарлотта попросит. В двадцать четыре часа. И правильно, пусть едут в Европу! Там свои болезни срамные разносят!
— Бедная моя детка!
Варя просто обняла Шарлотту с одной стороны, а с другой к несчастной принцессе прижалась Наташа. Так они и сидели. Потом Шарлотта чуточку успокоилась.
— Не хочу ее даже видеть. Она... она самое мерзкое, что там было, понимаешь?
Варя понимала.
Что уж... после первого курса она домой приехала, в деревню, к родителям не хотелось, пошла к бабушке с дедом, и своего отца по дороге увидела. Ужравшегося, грязного, вонючего, обоссанного, уж простите за "милые" подробности. И так противно стало, словно ей на голову ведро навоза вылили. Иногда прошлое догоняет тебя, и бьет с размаху. Даже если ты ни в чем не виновата.
Что могла изменить Варя?
Что могла изменить Шарлотта?
Ничего. Но вот этот привкус мыла и навоза на языке...
— Понимаю. Ничего, Лотта, отсюда она уедет, и не вернется, а ты просто сейчас пообещай себе.
— Что?
Варя покрепче обняла девочку.
— То, что когда-то пообещала себе я. Не повторять ошибок своих родителей.
Шарлотта посмотрела задумчиво.
— У тебя тоже так было?
— Было, Лотта, — Варя говорила совершенно искренне. С родителями ей не так, чтобы сильно повезло, в обеих жизнях, какая разница, на кого жаловаться? — Папа — кутила и мот. Мама — безвольная кукла и мотовка. И я... которая так усердно следовала их советам, что разрушила свою жизнь. Нравится?
— Нет.
— Вот. Я люблю своих родных и близких, я никогда от них не откажусь, — просто не дадут, в гробу и то припомнят, на такие вещи у людей память длинная, — но повторять их ошибки я не хочу. Я увидела, какие они. Это не влияет на мои чувства, просто я такой быть не хочу. Чтобы не закончить так же, как они. Понимаешь? И ты люби своих родителей, не отказывайся от них, просто выбирай для себя дорогу чести. И не повторяй за ними их грехов.
— Да. Я папу и маму все равно люблю, но вот такое... не хочу!
— Умничка.
Шарлотта прижалась покрепче. И подумала, что ей повезло. Все же — повезло! Родителей она потеряла, но встретила родных людей. А это важно.
Может, и правда, выйти замуж в России? Не поедет она во Францию — и пусть ее! Это у Карла нет плохих воспоминаний, а ей туда возвращаться не хочется!
Вот!
* * *
Леопольд Второй был доволен по уши. Даже болезнь временно отступила.
Союз с Екатериной Второй принес такие дивиденды, что впору свечки в храме ставить за эту милейшую женщину! Очаровательную, право слово!
Ладно-ладно, Константинополь она себе забрала, но ведь поделится! И турок прижать можно, и торговля оживится, и вообще... красота!
Австрия получила Бухарест, Белград, Крайову, и вообще жирный кусок земель с выходом к Адриатическому морю. Теперь их придется осваивать, но это приятные хлопоты.
Опять же, между Австрией и турками теперь русские земли, и на них водятся такие прекрасные полководцы, как Суворов, Кутузов, Багратион, Дерфельден, Шаховский... перечислять — долго. Леопольд уже распорядился отправить в Российскую империю целый набор орденов, по списку. И титулы пожаловал. Это недорого, зато как уважительно! И почетно!
И торговые договора они с русскими заключили, Леопольд аж расцвел. Хотя начнешь тут и цвести, и пахнуть... нет, не розами. Удобрением!
Такие новости из Франции!
Убийство его несчастного зятя и сестры. Ах, бедная Мария-Антуанетта...
Впрочем, слезы на глаза у Леопольда не наворачивались. Не тот человек, не то время. Сестра теперь у Господа, как и все мученики, а вот как ему это разгребать? С турками разошлись с выгодой для Империи, с этой стороны можно удара не ждать, но Франция!
Думаете, успокоятся?
Революция, как чума, если однажды завелась, ее уже не вытравить. И в его родной стране могут найтись любители побунтовать. Да и вообще... Франция слишком близко, чтобы чувствовать себя в безопасности!
Леопольд же официально — король Германии с 1790 года, избран императором Священной Римской империи германской нации 30 сентября 1790 года. Считай, соседи.
И что теперь с этим делать?
Воевать?
Леопольду не хотелось.
Он предпочел бы жить дружно. Но вот... дадут ли?
Прусский король Фридрих-Вильгельм уже намекает, и зовет поговорить с глазу на глаз... съездить?
Да, пожалуй.
Вот прелестное местечко, называется Пильница... а там можно и договор какой заключить. И Леопольд приказал к себе секретаря. Надо писать. И Екатерине Второй тоже... что за странные слухи о принце? Надо все точно-точно прояснить.
Коалиция — это прелестно, но и о своей выгоде забывать не стоит.
* * *
— Король-то, говорят, живой!
— Не король, а дофин, деревня!
— Сам ты деревня, это когда отец его жив был, тогда дофин, а сейчас получается король!
Слухи летели над Парижем, переплетались, разрастались... кто и что будет объяснять простонародью? А между тем, говорят между собой господа, ловят шепотки у замочных скважин слуги, и разносят, разносят сплетни дальше. Ты им рот не заткнешь!
И ползет, ползет по Парижу змеиное: "король — жив, король — вернется...".
А еще — это революция.
То есть время, когда все зыбко и неустойчиво, когда все дорожает с каждым днем, когда сложно купить даже хлеб, когда обесцениваются деньги, прямо у тебя на глазах... и что ты с этим поделаешь?
Парижская Коммуна ничего и не делала. Не могла потому как.
Робеспьер, Шемье, Бурдон, Шометт и прочие... ну что они могли сделать? Произносить красивые речи? Оно понятно, воодушевлять и вести за собой можно. А на урожайность пшеницы это повлияет? Такой вот вредный злак, хоть ты с утра до ночи перед ним выступай, а он расти не хочет!
Еще и Законодательное собрание палки в колеса вставляет!
На пшеницу-то оно не покушалось! А на власть!?
Робеспьера, как огнем жгло, прошлогоднее унижение жить спокойно не давало. По Парижу не пройдешь, или кто вслед заблеет, или кочан капусты кинут... один раз козлиную голову подбросили на крыльцо его дома!
Про женщин уж и не говорим — чувствительные к мнению общества, они совершенно не собирались связываться со всякими рогатыми... убил бы гнусную гадалку, да где ее найти? Как в воду канула, стерва! Робеспьер горел и леденел одновременно, и отчетливо понимал, избавить его от мерзкого привкуса унижения, может только власть.
Большая власть!
А к ней надо было двигаться медленно и поступательно. И для начала они с Законодательным собранием приняли совместное решение, что функции полиции в Париже будут переданы Коммуне.
Собрание согласилось, еще и из-за того, что всякого ворья и прочей погани расплодилось в столице немеряно. Справиться с ними не удавалось... пусть Коммуна попробует.
А как сознаются в своем бессилии, так их и разогнать можно будет! А то уж вообще наглые дела творятся! Гард-Мёбль обокрасть пытались!
Правда, из драгоценностей там разве что пара брошек была, но самое ценное воры стащили. *
*— официально 1792 год, сентябрь, но у нас события чуточку ускорились, так что воры могли прийти и пораньше. Прим. авт.
А еще Коммуна, под шумок, потребовала себе право защиты общей безопасности с правом ареста "подозрительных лиц". Жить-то хочется!
Собрание и согласилось. А через пару недель и декрет подкатил.
Против священников, не присягнувших на верность французскому государству. Какой-такой Папа Римский? Ты где живешь? Вот тут и присягай!
Впрочем, тут разногласий у Собрания и Коммуны не было, так что начались аресты священников. А чего они мешают? У нас тут свобода, равенство и братство, а вы о чем? Какой-такой господь бог? Какие любовь и милосердие?
А вот мы вас сейчас и возлюбим со всем милосердием!
А вот далее Коммуна вынесла постановление, и объявила, какие лица считаются "подозрительными". А то чего ж просто так ходить и подозревать? Ты давай, конкретно, имя, фамилию, место жительства, а главное — политические взгляды! Нечего тут от линии партии отклоняться!
И попали под это дело и Парижские выборщики, и члены клуба Фельянов*, и все, кто был против создания лагеря федератов, и все, кого Коммуна отрешали от должности, и все, кто протестовал против декретов Национального Собрания, против суверенитета народа, против постановлений конституционных властей...
*— либеральные монархисты, так что их бы точно прибили, прим. авт.
Считай — можно подписать любого.
Вообще любого, и того, и этого, и еще кого-то... Дантон произнес красивую речь и потребовал ареста всех подозрительных. И кто бы стал с ним спорить?
Тюрьмы и монастыри забили до отказа, всего было арестовано более трех тысяч человек. Революция набирала обороты.
Мадам Гильотина и так не простаивала, но теперь...
Доктор Гильотен, кстати, получил себе ежедневные домашние скандалы, потому как адская машина его изобретения получила его фамилию! Ладно бы, ее луизеткой называли, как вначале!
Но Гильотина!!!
И кому такое понравится? Уж точно не его семье! Хоть ты фамилию меняй!*
*— и поменяли впоследствии, детей у него не было, повезло, но родные постарались забыть о таком родственничке, прим. авт.
Так что доктор от власти временно отошел, какие уж тут парламенты и справедливое устройство общества, когда тебе дома жить спокойно не дают? И не дадут ведь...
А в чем он виноват? Он просто хотел равноправия!
* * *
Варе было ни до чего.
Это еще мягко сказано. Кто-то думает, что модный магазин сам себя откроет?
Ага!
А швеи? Которых, в эпоху отсутствия нормальных швейных машинок, надо МНОГО? И хороших, а не мадам "Осьминог", у которой руки растут из того же места, что и ноги?
Кружевницы, белошвейки, перчаточницы, и это еще далеко не весь список? А ткани? А кружево? А фурнитура? Если начать перечислять, сколько всего НАДО, это сразу повеситься захочется. Но Варя сдаваться не собиралась.
Да, в Париже им было проще. Сначала они открыли маленький магазинчик, потом расширялись, а когда революционной модой торговали, уже всех знали. А тут — сложнее.
Впрочем, выход нашелся быстро.
Английский магазин.
Да-да, мистер Пикерстиль собирался на родину, и Варя успела выкупить у него симпатичное помещение на углу Невского проспекта и Малой Миллионной улицы.
Конкурировать с Английским магазином она не собиралась, пока точно!
Вместо этого она принялась за отделку салона.
Все обязано быть "дорого-богато", и оно будет именно так!
А еще — необычно, ярко, привлекательно — на свой лад. И если "Клеопатра" была отделана в египетском стиле, если "Свобода" привлекала трехцветными кричащими лентами, то этот магазин будет рассчитан совсем на иное.
Шикарные интерьеры, золото, хрусталь, благородное светлое дерево, золотистые и бледно-зеленые тона. Дел было столько, что голова кругом шла.
И это еще были не все идеи.
Кто-то считает, что импортозамещение — идея двадцать первого века?
Ну-ну.
Екатерина уже издала свой указ, уже запретила импортировать из Франции кучу товаров*
*— именной указ императрицы Екатерины II Сенату, 8 апреля 1793 года. В нашей истории чуточку пораньше. Прим. авт.
А среди них — шелк и кружево.
Так что Варя сделала финт ушами.
Митчелл отправился в Англию за станками. Закупать — и МНОГО! Самых лучших и последних моделей.
Тимофей, Игнат, Матвей, Савва Титыч — все были заняты по уши, за строительством приглядывать надо. Тимофей и Григорий еще и своих знакомых привлекли, не одни же они отставники. Они пока горе мыкали, много кого узнали, и кому можно доверять, и кому не надо бы... Правда, в ближний круг эти солдаты уже к Варе не попадут, просто наемные рабочие будут, но это ж отлично! Когда у тебя еще два десятка расторопных людей, которые не желают оставаться на дне жизни, которые могут и умеют и командовать, и исполнять приказы, которые зубами будут держаться за подаренный им шанс на полноценную жизнь!
Подумаешь там, у кого рук-ног нет! Авось, и Гриша с Федотом тоже... и ничего! Не мешает это, если человек может и умеет работать!
Варе — точно не мешало! С ее дефицитом кадров?
Да плевать, что у тебя ноги нет! Главное, есть мозги и желание работать!
Постепенно, потихоньку-полегоньку, собирались и мастера.
Кто бежал из Франции, подальше от свободы, в которой жрать нечего, а гильотина работает без выходных. Кто здесь нашелся.
Дмитрий пришел в себя после всех приключений, встряхнулся, да и тоже помогать принялся. Пока на посылках, но хоть так! Прасковья с дочкой, кстати, оказывали всю возможную помощь. Кружевницами они действительно были от Бога, и оценить чужое мастерство могли.
Так-то Варя планировала прикупить вязальные рамы и обучить мастериц, как в Англии, но это будет поточное кружево. А ручная работа — это все же другое. Коклюшки и в двадцать первом веке остались.
Савва Титыч перевез свою семью, пока они жили на строящейся фабрике, но это никого не смущало. Да и за делами ему так приглядывать было проще. Мужчина отлично влился в коллектив.
Варя уже арендовала доходный дом, куда и селила найденных кружевниц с семьями. Жилье бесплатное, она дает задание, они отрабатывают.
Кружева много не бывает!
А есть еще шелк, есть еще текстиль, который сейчас из Франции не повезут, надо у себя строить фабрики. И кто первый сделает, тот сливочки и снимет.
Варя отлично понимала, что просто сидеть на кубышке с деньгами глупо. Деньги должны работать, их надо во что-то вкладывать... в фабрики?
Да хотя бы!
Прогорит?
Может и такое быть. А может и не быть, кто ж знает? Пробовать надо! Работать!
В любом случае, свое ателье у нее будет, точнее, модный дом, вот, сначала надо будет закрыть все его потребности, и желательно, своими тканями, а потом можно и дальше разворачиваться.
Что она — хуже Морозова? Неграмотного крестьянина, который с ленточек начал? А его правнук уже каким капиталом ворочал? То-то же!
Авось, и она круглой дурой не окажется! *
*— кто не верит — смотрим про Савву Морозова. Только основателя династии, прим. авт.
А станки приедут — должна быть фабрика, не под открытое ж небо их сгружать?
А к фабрике и еще кое-что! Варя уже спланировала... ладно-ладно! Что помнила, то и сделала! В советское время многое было устроено удобно именно для рабочих. Можно просто плагиатом заниматься. Нагло.
Варя и занималась.
Обсуждала идеи с братом, с друзьями, Савва Титыч вообще ругался, говорил, что так не делает никто, но потом обдумывал идеи, и признавал, что доход и правда может перекрыть расход. Варя слушала, корректировала свои хотелки с учетом современности, и крутилась, как белка в колесе, и на детей время находила, и на друзей, и на Лавуазье... Варя вообще решила припахать его к решению сложной задачи.
Она помнила, как получали первую кирзу.
То есть она-то считала в свое время, что это кожа такая... наверное, или синтетический материал? Потом уже ей случайно рассказали. Оказалось — это специальным образом обработанная ткань. Михаил Поморцев в середине девятнадцатого века взял английскую ткань с лирическим названием "kersey", пропитал ее составом из парафина, канифоли и яичных желтков, и — ура, граждане!
У нас получилась первая кирза.
Правда, как водится, благополучно провороненная родным отечеством. Сначала не расчухали, что человек открыл, а потом было уж и поздно, там пошли синтетические каучуки, пропитки... но пока-то до них, как до Китая?
Канифоль можно получить и сейчас, не новинка.
Парафин? А вот тут надо подобрать что-то подходящее. На замену. Или получить. Интересно, воск не подойдет? Ну и яйца есть.
Перспективы?
А нехилые такие!
Дешевые и удобные солдатские сапоги на дороге не валяются. Но надо этим заниматься. Кстати, и под это дело цех можно выделить! Где у нас месье Лавуазье?
* * *
— Барбара! Наконец-то!
Лавуазье сиял, как ясное солнышко.
За это время он успел внести в таблицу все известные элементы, и теперь показывал ее Варе.
Та задумалась.
Так-то... половину она и сама не помнила, и тем более, не помнила все характеристики.
А вот чем можно порадовать месье Лавуазье...
— Антуан, вот смотрите, периодическая таблица потому и периодическая, что элементы в ней подчиняются строгим закономерностям.
Допустим, половину учебника Варя и сама уже не помнила, а в электронном строении атома и не разобралась. Вот, положа руку на сердце, где там частица, где волна... это кому-то важно, кроме ученых? Кто об этом в повседневной жизни думает?
Пришел с работы, упал на диван... щшшшас, свойства электрона повторю, квантовую физику вспомню, анатомию освежу, Достоевского перечитаю два раза, а потом и кушать можно! Нет?
Варя тоже уже позабыла половину, повезло — на первом курсе у нее химия была, повторила. И учила она как следует, кому-то можно тройку получить, ей — нельзя. На ее аттестат тоже смотреть будут.
Так что основные закономерности она помнила. Их и показала, прямо на таблице.
Потом написала пару формул, про плотность, объем, связь молярной массы и всей этой радости... Лавуазье завис ненадолго.
А потом...
— Мадам Барбара, а откуда ВЫ это знаете?
Варя прикусила губу.
Умный человек, что уж там. Сразу уловил... нет, не закономерность. Скорее, систему. Громадную и всеобъемлющую. Когда Ваня или Варя сидят за партами, они же не думают, какая серьезная научная школа стоит за каждым написанным учебником! Сколько открытий, какая долгая дорога пройдена! И если таблица... и таблица не просто так на свет появилась, и формулы на коленочке не напишешь, это годы и годы поисков, опытов, мучений.
Но и сознаваться Варя не собиралась. Так, наполовину. В духе века.
— Месье Антуан, я могу ответить на этот вопрос, но вы будете долго смеяться надо мной.
— Мадам, я клянусь, все останется между нами!
— Это — не воровство чужих идей, если вы об этом. Но мне иногда снятся странные сны.
— Сны, мадам?
А вот в экстрасенсорику тут верят все. Вообще. От крестьянина и до короля. Королевы, Людовику Варя не гадала, что уж там!
— Я едва не умерла около пяти лет назад. Вторые роды, мне было очень плохо... чудом выжили и я, и мой сын.
Лавуазье посмотрел с сочувствием. Это он понимал.
— И с тех пор мне иногда снятся странные сны. Как будто я маленькая девочка и учусь в странном заведении. Сижу за партой и пишу в тетради.
— И вы...
— Я написала то, что запомнила. Готова была, что вы посмеетесь, прогоните меня прочь, обругаете. Я не думала, что все это настолько реально!
Лавуазье хмыкнул.
— Более чем. И вот эта формула — оттуда?
— Месье, я не смогу придумать ее сама. И судя по вашему лицу, она — верна?
— Она — идеальна, мадам.
Варя улыбнулась.
Интересно, а что говорили по этому поводу Менделееву и Клапейрону?
Она, конечно, плагиатит, но сильно у нее душа не болела. Формулу она применить никак не сможет, все останется в России. А ученые — они гении. Наверняка придумают что-то еще. Особенно Менделеев.
— Тогда месье, вы не будете против, если я буду рассказывать вам об увиденном? Я не претендую на что-то, мне просто хочется отдать эти знания людям.
Лавуазье подумал немного.
— Нет, мадам.
— Нет? — расстроилась Варя.
Ну вот, а так все хорошо начиналось!
— Я считаю, что вы должны и обязаны принимать участие. Я не могу пользоваться плодами вашего труда...
— Но я же не трудилась!
— Без вас этого не было бы. Поэтому... я уже назвал эту таблицу — Прозоровского-Лавуазье, и далее, если вы не против, мы будем работать вместе. Но я просто настаиваю, чтобы вы тоже выступали с лекциями.
— Кто будет меня слушать? Я просто женщина!
— Нет, мадам. Не просто. Другая женщина махнула бы рукой, и забыла обо всем. А вы нашли в себе смелость прийти, рассказать... мы не будем говорить про источник ваших знаний. Но знать о вашем участии должны все!
Мари, которая как раз внесла поднос с кофейником, кивнула так, что прядь выбилась из ее прически.
— Барбара, милая, если Антуан просит, то я прямо-таки настаиваю!
— Почему? — удивилась Варвара.
— Женщинам вдвойне, втройне сложно пробиться в этом мире! Я счастлива помогать мужу, я восхищаюсь его умом...
— Мари — мое счастье, моя правая рука, без нее я не смог бы работать так эффективно. И я уверен, она и сама могла бы добиться успеха.
Варвара позавидовала даже. Так Антуан смотрел на свою супругу...
Любит.
И она его тоже.
Из чего там выросла любовь, из уважения? Понимания? Совместной работы? Варя не знала. Но это так замечательно! И глаза у них светятся от радости. И рядом с ними тепло.
Вот чувствуется, что в этой семье измен — нет. Потому что никто и никогда не даст этим двоим того, что они получают друг от друга.
— Льстец, — Мари улыбалась. — Барбара, если вы будете выступать, вы ведь сможете! И женщинам будет легче идти за вами!
— Есть княгиня Дашкова.
— При всем уважении к княгине, она талантливый организатор, лингвист, но в точных науках она не так хороша, как вы.
Спорить было сложно. Варя кивнула.
— Хорошо. Мы обсуждаем тему выступления, репетируем все вместе — и я согласна.
Мари захлопала в ладоши. Все вместе — она поняла и приняла правильно. Чуточку она все же Варю опасалась. Ее муж мог увлечься, но мадам Барбара расставила все по своим местам.
Вместе. И она готова работать!
В конце концов, ей действительно нравились цифры и формулы.
Наука — это ЧУДО!
— Но и от вас, месье, мне нужна маленькая помощь.
— Какая?
Про кирзу Варя изложила. И Лавуазье серьезно задумался.
Ученый-то он великий, но деньги считать тоже умел. Это во Франции жизнь его была устроена как нельзя лучше, а вот в России? Сколько ж можно на чужой шее-то сидеть?
Наука — прекрасно, но таких уж серьезных доходов она не приносит, расходов больше получается. А вот это — идея.
Производство они организовать сумеют, но надо ж сначала найти рецепт, формулу, сделать ее окупаемой... получится?
Чтобы у него, да не получилось?
— Я возьмусь. И вы, мадам, тоже.
— Таблица хорошо, а своя фабрика лучше? — поддела Варя. — И процент от дохода?
— Слава — прекрасно, но кушать тоже хочется, — в тон ей ответил месье.
— Как истинная женщина, хочу и славу, и кушать, и еще бы шляпку, — хихикнула Мари. — Не разорваться же?
Все трое присутствующих переглянулись — и дружно рассмеялись.
* * *
Зимой 1791 года в Пильниц прибыли император Священной Римской империи Леопольд II и король Пруссии Фридрих Вильгельм II, племянник Фридриха Великого. В надежде склонить монархов к активным действиям против революционной Франции сюда прибыли и лидеры эмигрантов — уже упоминавшиеся выше граф д`Артуа и принц Конде, а также бывший министр финансов Франции Шарль Александр Калонн, генералы Полиньяк и Буйе.
Результатом разговоров стала Пильницкая декларация, в которой была выражена большая озабоченность действиями французов.
Если уж случилось так с королем, то это беда. Но Франции следовало как можно скорее вернуть себе монархический строй. А заодно австрийские и прусские войска переходили в состояние полной боевой готовности. И готовились, если что, пойти в наступление на Францию.
Правда, желающих воевать особенно не находилось.
Среда эмигрантов пока еще была разобщена.
Кто-то верил в то, что дофин находится сейчас при русском дворе, кто-то не верил, в любом случае — это ребенок! И взять власть себе сейчас было легко и просто. Это Людовик Шестнадцатый — Знамя! А Семнадцатый?
А он даже еще не коронован! Не считается!
Но что делать немцам и австрийцам?
А пока ничего! Что они могут делать? Перешли в состояние боевой готовности — и порадовались! А куда идти, за кого воевать... это уже потом император определится!
И почему это так не понравилось Франции?
Ровно через три месяца после заключения Пильницкой декларации, Франция решила действовать на опережение, и объявила войну императору Леопольду Второму. На границы королевства (республики?) выдвинулись четыре армии: Северная, Центральная, Рейнская, Южная. Примерно сто пятьдесят тысяч человек на все армии. И в основном — новобранцы.
Лафайетт удрал из Парижа в Центральную армию, принял командование и стал ждать противника. Не хотелось ему смотреть на происходящее в Париже.
А еще...
Может, и правда — повезет? И ошиблась гадалка, и найдет он на скаку свою пулю, и упадет, и не увидит, что будет с его любимой Францией? Неужели они ошиблись — тогда?!
Но ведь свобода, равенство, братство... и гильотина.
И потоки крови, которые заливают Центральную площадь. Даже не Гревскую, нет... Господь, за что караешь?!
Господь не отвечал. Наверное, обиделся за священников. А Лафайетту выть хотелось.
Они уже вступили на эту дорогу, он до конца будет защищать свои идеалы и убеждения, но... но почему все чаще ночью снятся ему темные глаза? И золотые змеи в черных волосах? И вкрадчивый ядовитый голос?
Каково это — разрушать свой дом во имя чужих идеалов? Вы ведь долго жить будете, очень долго. И помнить... согреют ли вас идеалы?
Не согреют. Теперь он точно это знал.
* * *
— Тетушка, мне надо с тобой посоветоваться.
— Слушаю, — согласилась Варя.
— Мы разговаривали с императрицей. И она предложила... аккуратно, но предложила приглядеться к ее внукам. К Александру.
Варя задумчиво кивнула.
— У вас, вроде, разница в возрасте? Александр старше тебя на сколько? На год?
— Да. А Константин на год младше.
А Николай вообще еще не родился.
Варя побарабанила пальцами по столу.
— Сложно сказать. Лотта, мне кажется, Александр — подловат. Может, он и станет императором, но лучше от такого брака отказаться.
Если уж его Пушкин приложил 'плешивым и лукавым', если о нем никто хорошо не говорил?
И... вот честно! Отцеубийца — это клеймо. Кто-то верит, что Александр Первый не знал о заговоре Палена? Все он знал, все понимал, просто хотел власти. И это... это откровенно гадко.
Много человек хотят разбогатеть, но кто станет ради наследства травить своих родителей? Так, к примеру? Единицы. Выродки.
И такое посоветовать девчонке? Варя не помнила, но кажется, в семейной жизни Александр тоже был той еще пакостью.
— Мне он тоже не нравится. И Костю он не любит. И своего отца. И к бабушке он подлизывается, такой сладкий, что аж гадкий.
Варя кивнула.
— Поговори с императрицей, или если хочешь, я скажу.
— Нет-нет, я сама. Я просто скажу, что Александр мне не подходит. Он будущий самодержец, а я пока принцесса без королевства, человек без дома. Что там будет у Карла — неизвестно, а женить будущего монарха лучше на ком-то... более выгодном!
— Я бы так здорово не придумала.
— А с Константином мы можем приглядеться друг к другу. Он другой, он очень домашний, спокойный, и власть ему не нужна.
Варя историю помнила не так, чтобы хорошо, про декабристов вот, про их попытку расшатать страну, но кажется, там еще прикол был. После Александра должен был на трон сесть Константин, он отрекся в пользу Николая, и тут вылезли декабристы. Вот, они солдат агитировали за Константина и конституцию. А солдатам-то никто не объяснял, что это такое... они и подумали, что Конституция — супруга Константина. Кажется. *
*— есть и такая байка, прим. авт.
А если Константин отказался, какие отсюда выводы? Как минимум, он не властолюбец. Трезво оценивает себя. А Шарлотте и не нужна власть, она уже сыта по горло.
— Приглядись к Константину, детка. Мне кажется, у вас может что-то получиться. Хотя бы хорошая крепкая дружба, нет?
— Тоже будет очень хорошо, — согласилась Шарлотта. — спасибо за совет, тетушка. Мне Александр не по душе.
— Мне бы очень хотелось видеть вас всех счастливыми, — честно сказала Варя. Даже если у нее что-то не сложится, но детей за что?
Пусть хотя бы у них все будет хорошо!
Объяснение, кстати, Екатерине Второй понравилось. Шарлотта упирала на то, что свое место знает. Вот как сестра монарха, она могла бы претендовать на большее. А как сестра монарха в изгнании, который чего еще добьется, а то и вовсе не пригодится... к чему? Будут в роду русского императора права на французский престол, и неплохо. А будущему монарху жена нужна более полезная.
Екатерина решила, что это правильно. Но пока никуда не торопилась.
* * *
Коалиция особо не торопилась — и куда им было спешить?
Медленно и печально союзные войска, примерно двести пятьдесят тысяч человек, двигались к границам Франции.
Написали Екатерине Второй. Не желает ли ее величество присоединиться? Она же королева, она может, у нее такие герои? Турок разбили, и французов разобьют! Авось, всем остальным и утруждаться не придется.
Екатерина ответила в том духе, что она подумает.
Глупой императрица не была, понимала, что армию из войны в войну бросать не стоит. И полководцев тоже.
Вот, сейчас все устроится, тогда, через годик-другой, можно будет и подумать. Посмотреть еще, как эти европейские доброжелатели справятся. А пока...
Потемкин даже в Петербург пока еще не приехал! Вообще никто не явился!
Это ж завоевание, это не просто так! Надо устроить армию, оставить гарнизоны, кого отправить домой, кого на отдых, кого поставить в крепостях и захваченных городах — временно, да! Потом Екатерина их заменит!
Это сложно и трудно, потому и торжества в Петербурге пока прошли по сокращенной форме. Екатерина, конечно, отпраздновала, но без главных героев... нет, не то!
Ничего, она подождет.
Пока же, ей было чем заняться. Екатерина приглядывалась к дофину и принцессе, и тихо радовалась. Замечательные дети!
Маленький Людовик Карл был серьезен не по годам, обожал учиться, и явно пытался командовать сверстниками. Хорошо, что она разрешила Суворовой привозить детей. Екатерина, как никто другой понимала, что будущему королю нужна свита.
Его люди.
И если они будут русскими, а они — будут! Она же видит, как их воспитывают, она не зря разрешила Суворовой доступ в любое время, и та не разочаровала. И поиграть, и сказку рассказать, и самой посидеть, поучиться... кому покажи! Варвара Суворова учит латынь! Но учит же! И еще поддается детям, и сокрушается — ее не учили в детстве! А как хотелось бы!
Так все трое мальчишек наперебой ее учить берутся!
И Наташа!
Она от Шарлотты не отходит, но это хорошая дружба. Не ревнивая, не злая, Наташа сразу согласилась, что она ниже по положению, но — Шарлотте тяжело пришлось в жизни. О ней надо заботиться, ее надо опекать... ах, дорого бы Екатерина дала за такую подругу! Которая не станет соперничать, а вместо этого встанет за тобой — опирайся! Поддержу!
Всегда...
И как это она раньше такую семью пропустила?
Интересная женщина эта Варвара Суворова. И еще интереснее, что будет, когда они с Сашкой встретятся, уж недолго осталось!
А коалиция... да пусть их!
Сами разберутся, не маленькие! У Екатерины и тут забот хватает!
* * *
Уильям Питт-младший тоже был доволен.
Англия обязательно поддержит... обе воюющие стороны. Да-да, джентльмены не видели ничего плохого в том, чтобы продавать оружие и там, и тут. И деньгами помогать. И вообще... пока горит Континент, Англия греет руки. И промышленность ее развивается, и армия растет... кстати, говорят, у русских появились какие-тио интересные снаряды! Надо распорядиться достать парочку, изучить, что и как! И у себя производство наладить!
Или просто переманить изобретателя?
Хотя нет, это вряд ли. Он француз, и Екатерина его точно осыплет всеми благами, она ж не дура!
И в заварушку пока не лезет, оно и понятно. Несколько лет ей надо, чтобы прожевать захваченное, проглотить, переварить, потому уж можно и в Европу идти. Или — не идти, посмотрим, как сложится.
Пока ее устранять смысла нет, пусть живет.
Плохо, что Людовик при ее дворе — настоящий. Там его сложнее достать, если понадобится. Но умный человек может любое событие повернуть себе на пользу.
Уильям подождет.
Посмотрит, что будет происходить, а потом постарается получить свою выгоду.
И политик откупорил следующую бутылку. Красное вино полилось в бокал. Словно свежая кровь с поля битвы. А впрочем, какая ему разница, сколько людей погибнет? Главное — выгода.
За Англию!
* * *
— Гришка! Летиция! Наконец-то!!!
Варя с радостным визгом повисла на шее сначала у Летиции, потом у Григория.
— Уже Людмила, — Летиция подняла руку. На указательном пальце блеснуло золотом кольцо, и такое же — на руке у Григория. Да, обычай, конечно, новый, к примеру, у Варвары никаких колец не было, они с супругом только крестами обменялись, но — есть.
— Людмила? — сощурилась Варя. — Погоди-ка... а пригласить всех на венчание? А свадьбу справить?
Летиция смущенно улыбнулась.
— Какая уж свадьба, когда у невесты столько детей... мы тихонечко. Сходила я, окрестилась, ну и обвенчались с месяц назад.
Варя только головой покачала.
— Ладно, подарки за мной. Я так за вас рада!
Григорий расправил плечи. Тимофей хлопнул его по плечу.
— У нас тут тоже радости, Матвей и Даша пожениться решили.
— Ты-то себе пока никого не нашел?
— Ищу.
Варя промолчала.
Ага, ищет он. Она-то знает, кто ездит в особняк к Анне Протасовой. Поженятся? Вряд ли. Но счастливы точно будут. Разве ж Анна могла пропустить мужчину, который смотрел на нее с таким восхищением? Вот и сладилось потихоньку...
— Мы ненадолго в Петербург, хотели дом снять, — Григорий стеснительно улыбнулся. — Наполеоне приезжает, он матери письмо написал, вот, мы его тут и подождем.
— Снять? — удивилась Варя. — Ну, Гриша, от тебя я такого не ожидала! Тут места — на пять семей, а ты куда-то ехать хочешь?
— Дети у нас.
— И у меня тоже дети. И что?
Летиция улыбнулась.
— Я так и думала...
— Правильно думала, — уверенно ответила Варя. — Родню из дома не отправляют, а ты мне родня через Гришу. Через Наполеоне. И куда вы от нас собрались?
— Мы тебя тоже любим, — ответила Летиция, обнимая подругу. Скорее уж, сестру.
Варя едва носом не хлюпнула.
Семья.
Пусть чуточку странная, но главное-то есть! Они друг друга любят, и поддержат, и в спину бить не станут. А остальное — наносное.
* * *
— Шарлотта! Глазам своим не верю!
— Мария! Милая Мари! Я так рада вас видеть! Как хорошо, что вы уехали до того ужаса!
Вот сейчас Шарлотта улыбалась вполне искренне. Мария де Ламбаль ей нравилась. И приятно, что она спаслась, уцелела.
Мария поежилась, словно ветерок ее просквозил.
— Да... во Франции сейчас люди словно обезумели. Эта страшная гильотина...
Шарлота помрачнела. А потом пожала плечами, надменно вскинула голову.
— Они хотели прав, свобод и равенства? Что ж, они все равны перед гильотиной. И нищий, и мой очаровательный дядюшка Филипп Орлеанский.
— Да, я слышала, — Мария поежилась. — Он... мне так жалко, Шарлотта.
— Лотта? — Наташа вынырнула откуда-то с соседней дорожки. — что случилось?
— Все прекрасно! Знакомься! Мария де Ламбаль, мамина близкая подруга. Мария, а это — Натали. Они с тетушкой Барбарой очень помогли мне, тетушка нашла нас на дороге, а с Натали мы стали как сестры.
Мария де Ламбаль примерно знала историю спасения королевских детей. Общепринятый вариант, но... сообразила она быстро.
— Натали, я рада нашему знакомству, и очень хочу познакомиться с вашей матушкой, и поблагодарить ее! Если бы не она... я даже думать не хочу!
— Между прочим, Мария — принцесса, — лукаво улыбнулась Шарлотта.
— Настоящая?
— Более чем.
Мария подняла брови.
Девочки явно не хотели ее обидеть, но о чем они? Впрочем, Шарлотта тут же и объяснила.
— Это семейное... у тетушки Барбары есть брат, Андрэ, и тетушка никак не уговорит его жениться. Пришлось пообещать, что мы найдем ему принцессу.
Мария удивленно подняла брови.
— Позвольте? Но...
— Нет-нет, Мария. Это шутка. Жених согласился, гости не против, осталось только уговорить принцессу.
Мадам де Ламбаль от души рассмеялась.
— Ах, вот оно как? Тогда пусть уговаривают!
— Кого и на какой предмет?
Подошедшая к ним пара производила впечатление. Женщина — среднего роста, статная, держащая себя так, что кажется выше ростом, темные волосы уложены в тяжелый узел, заколотый гребнем, яркие губы улыбаются, а платье ярко-желтого цвета с черной отделкой удивительно ей к лицу.
Мужчина — высокий, улыбчивый, спокойный... и похоже, что это брат и сестра?
— Знакомьтесь. Мария де Ламбаль, тетушка Барбара, дядя Андрэ, как раз тот самый.
— Рада знакомству.
Варя не ожидала столкнуться с принцессой здесь и сейчас, но... что удивительного?
Раньше французские дворяне разбегались по германским княжествам, Италии, Швейцарии, сейчас они закономерно притянулись к Людовику. В Россию.
Екатерина была не против. Пусть свои дворяне полюбуются на результат революции!
— Дядя Андрэ, мы нашли вам принцессу, — сообщила Шарлотта.
Андрэ развел руками.
— Очаровательная мадам, кажется, нас не спрашивают?
Мария покачала головой.
Впервые за несколько страшных месяцев, она улыбалась. Она могла улыбаться. После известия о смерти Марии-Антуанетты она забыла, что такое улыбка.
Но вот она — Шарлотта. И она шутит, смеется... а в волосах — седая прядь. Бедная девочка. И Мария не может ее подвести!
— Нет. Не спрашивают.
— Ну если так... давайте хотя бы погуляем. Варя, ты останешься с девочками?
— Давайте погуляем все вместе, — предложила Шарлотта.
Так они и поступили.
Гуляли по тропинкам, разговаривали, и ледяной ком в груди Марии де Ламбаль потихоньку таял. Подругу не вернуть, но Мария может быть рядом с ее дочерью!
Только вот...
— Мадам Барбара, я раньше нигде не могла слышать ваш голос?
Варя пожала плечами.
— Могли, мадам. Я бывала в Пале-Рояль, и не раз.
Не говорить же про мадам Изиду.
— Ах, тогда может быть.
— Мы достаточно долго жили во Франции, — поддержал Андрей. — Варя у нас домоседка, а вот мне нравилось гулять по Парижу, а Тюильри вообще великолепен. А Версаль?
Взрослые чуть отдалились.
Шарлотта посмотрела на Марию де Ламбаль, на ее улыбку, и решительно кивнула Наташе.
— Давай попробуем. Мне кажется, они друг другу очень подходят.
Малолетние интриганки переглянулись — и хихикнули.
* * *
— Костя, я хочу с тобой поговорить.
— Да, бабушка.
Екатерину Вторую Костя любил. Она занималась внуками, играла с ними, когда могла, сказки рассказывала. И пожаловаться ей всегда было можно.
— Костя, к нам принцесса Шарлотта приехала. Что ты о ней думаешь?
— Ничего. Девчонка как девчонка. А что, бабушка?
— Я хотела бы заключить твою помолвку.
— С ней?
— Она имеет права на французский престол, это важно. Может пригодиться, не сейчас, так потом...
Костя нахмурился.
Знал он эту кухню. Если помолвка, то и брак, и не свернешь уже. А ему вообще-то двенадцать... ладно, почти тринадцать лет. А если он кого-то полюбит?
Если эта Шарлотта — противная фифа?
Екатерина Вторая давить не стала, внуков своих она тоже отлично знала.
— Костенька, с ней я пока о том и не говорила. Ты просто приглядись, подумай, хорошо?
— Хорошо, бабушка. Я подумаю.
— А если не захочешь, так и другие найдутся. Я тебя неволить не буду, ты не переживай, мальчик мой. Решение за тобой, но девочек-то показывать тебе уже пора, ты уже взрослый. Я и Саше жену приглядываю, и с ним тоже советоваться буду.
— А ты с ним еще не советовалась?
— Его-то женить придется, а тебе свободнее. И Шарлотта УЖЕ тут, а для Саши мне еще искать.
— Понимаю. Благодарю, бабушка. Я пригляжусь к этой Шарлотте.
Костя поклонился, и отправился восвояси.
Екатерина улыбнулась.
Так-то... внуков своих она знает, это в две стороны работает.
Пусть все обдумает, пусть прикинет, несколько месяцев ему, чтобы переварить новость... а она пока поищет невесту для Сашеньки. Его ж тоже женить надо, и лучше вперед младшего.
Боже мой, как быстро растут дети!
* * *
ВАСИЛИСА ПРЕКРАСНАЯ.
Буквы сияли так, что на весь Невский Проспект видно было. Медные, начищенные, Варя еще подсветку придумала, дорого, конечно, но того стоит!
И помещения внутри.
Варя не стала рассуждать, она просто сделала все в старорусском стиле.
Витые колонны, резная мебель из светлого дерева, зеленые и золотые тона, теплые, уютные. Кушетки манят к себе, камин отделан изразцами, стены в росписи, настоящий терем.
Роскошью здесь никого не удивить. Остается уют и спокойствие.
Чтобы глаз отдохнул, чтобы тепло и светло, чтобы уходить отсюда не хотелось.
Это — Петербург. Балтийское море, Нева, она красивая, но теплых тонов здесь мало. Варя решила их дать.
И ковры на полу, песочного и шоколадного цвета, и медные светильники, и искусная резьба по дереву — дорого, но красиво.
И сама Василиса Прекрасная — и лягушкой и царевной. Варя решила сделать это символом модного дома — девушка с лягушкой на ладони. Девушка была подозрительно похожа на Дашу. А если попроще символику сделать — одну лягушку. Мешочки с вышитой лягушкой, скромная вышивка на одежде — в потайном месте, сувениры — медные лягушечки, а для особо ценных клиентов из малахита, из зеленого стекла... это будет зависеть от сезона и суммы заказа.
Варя отлично знала, какие приемы действуют в ее время. Здесь — тоже пригодится!*
*— к примеру, символ 'Пума'. 'Адидас'. 'Луи Виттон'. 'Шанель'. И многие другие. Прим. авт.
— Дашенька, тут твое царство.
Даша сияла от счастья.
Матвей, который был доволен и счастлив за супругу, только головой кивал. Он получил модный костюм с вышитой лягушкой, большую часть времени он тут будет проводить. Рядом с женой.
Конечно, отлучаться придется, они все сейчас мотаются и туда, и сюда, и фабрику достраивают, и в разъездах, и договора заключают...
Это не так легко.
Варя уже подумывала, что надо договориться с кем-то на гарантированное сырье. Чтобы кто-то для нее выращивал тех же овец или коз, чтобы тот же лен или хлопок... фабрика должна работать без перерыва и выходных. Фабрика, а не рабочие, три смены по восемь часов никто не отменял.
Ничего, она справится.
Только вот...
Почему она за Земле живет?
Вот на Венере приличные сутки, почти шесть тысяч часов! Там можно все успеть. А тут... ничего она не успевает!
С ума сойти можно!
Гррррррр!*
*— вообще 1 венерианский день = 243 земных дня. но с такой точностью Варя об этом не помнит. Прим. авт.
* * *
— Петербург!
Торжественный въезд должен состояться завтра. Проход по улицам, осыпание героев цветами, даром, что весна, что грязи по уши, что цветы еще пойди, найди... это никого не волновало!
Нашли же!
Наполеону все было интересно.
Россия!
Он еще никогда не был в Петербурге. Хотелось бы по дороге в Москву заехать — но не получилось. Маме он написал, и та пообещала приехать.
Мадам Барбаре он тоже написал, еще оттуда, и даже ответное письмо получить успел.
Его очень любят и ждут.
Ему всегда рады.
Наполеон коснулся письма во внутреннем кармане мундира.
Греет. Когда у тебя кто-то есть, когда знаешь, что за тобой семья — это так хорошо!
— Волнуешься?
Суворов тоже волновался. Сколько лет он дома не был! Наташенька уже выросла, радость его... последние полгода ни одного письма, даже уже больше. В порядке ли они? Здоровы ли?
И она, и мадемуазель Мари, Суворов уж и Софье Ивановне писал, но ответа не получил. Странно как-то... вот приедет — на месте разберется!
— Волнуюсь, — не стал скрывать Бонапарт. — На поле боя проще было.
— Ничего, при дворе у нас хищников нет, не укусят. Тебе есть, где остановиться?
— Да. У меня тут родные.
— Родные? Приехали твои, значит?
Суворов знал, что родня Наполеоне живет под Москвой, но в подробности парень не вдавался.
— Да. Меня ждут.
— А я вот, к дочке поеду сразу. В Смольный. Обрадуется, наверное.
Улыбка у Суворова была мечтательной. Наполеон не стал говорить, что Наташа точно не в Смольном. Он уже успел и написать подруге про отца, и получил огромную просьбу — МОЛЧАТЬ! И еще раз молчать. Потом все разъяснится.
— Наверное, — кое-как выдавил Бонапарт.
— Сейчас торжества будут, места в Петербурге свободного не будет. Учти, если что — мой дом для тебя открыт.
— Благодарю, ваше сиятельство.
Суворов, который получил недавно по почте бумаги на графский титул, улыбнулся.
Да, граф.
И Наташенька теперь не просто так, графская дочь. Красота, да и только.
Вот, развестись бы еще... может, и развод теперь дадут? Он обязательно попросит.
* * *
Когда еще и поговорить, пока тебе подгоняют новое платье?
Екатерина была более, чем довольна Варварой Суворовой.
Шила та быстро, постоянными примерками не мучила, платья были шикарные, необычных фасонов, выглядела в них императрица так, что придворные дамы от зависти зеленели — чего желать?
Есть чего! У настоящей женщины желания всегда найдутся!
К примеру, вот это платье цвета спелой вишни. Которое так чудесно облегает фигуру, и шлейф асимметричный, и пряжки на плечах, и руки видны в разрезах рукавов... надо только чуть-чуть подправить, и все это сразу же подшить.
Модный дом 'Василиса Прекрасная' еще не открылся, но от клиенток там точно отбоя не будет.
Варвара сначала рисовала платье, потом Екатерина согласовывала фасон, потом уже все шилось. И обходилось-то достаточно дешево!
Придворные дамы о том не узнают, но за одно ее прежнее платье таких — четыре пошить можно. Ткани уходит меньше, а выглядит все...
Ах, как это шикарно выглядит! Мужчины так и облизываются. *
*— см. платья для моделей кинг-сайз. И не обязательно в стиле 'разлетайка', фигуру надо не прятать, а правильно подчеркивать. Портные знают. Прим. авт.
Екатерина и разговаривала.
— Расскажи мне, матушка, что ты такое за городом затеяла? Говорят, строительство развернула, всем на зависть?
Варя кивнула.
— Да, государыня. Развернула.
— И что строить будешь? Завод али фабрику?
— Фабрику, государыня, но не совсем обычную. С пристройками.
— Пристройками? Какими и для чего?
Варя кивнула. И принялась объясняться.
— Государыня, часто бывает у нас, что женщина, оставшись одна, себя и детей прокормить не может. Сгинет так муж ее — и все. Конец. И сама она в девки гулящие пойдет, и дети ее погибнут.
Екатерина кивнула. Это было, что уж... о крепостных худо-бедно барин заботиться должен (хоть в теории), а о городской бедноте кто?
Свободные? Кушайте, не подавитесь своей свободой! Она хороша, когда в кармане деньги есть, а когда их нет... поди, и в крепости лучше бывает.
— А еще, государыня, бывает, что брюхатых баб у нас на улицу выгоняют. И идти им некуда. А она... виновата ли? Сама ли, доброй ли волей шла, или ссильничал барин, кто ж ее слушать будет? А деваться-то и некуда.
— Это я знаю, Варвара. А дальше что?
Екатерина и правда знала, не дура же! Только вот как сломать эту систему? И что потом делать с обломками? Лучше уж не трогать, пока хоть как-то работает, а то обломки и ее под собой погребут.
— Плетью мне обуха не переломить, государыня. Но вот как получается, мне швеи нужны, мне мастерицы надобны, а тут они на улице оказываются, там и гибнут. А работать кому?
— Хммммм?
— Вот я и решила. Буду принимать на работу вот таких баб. С детьми, а то и беременных. А что строю... дом. Вот, коридор длинный, кухня с одного конца, со второго, — Варя, недолго думая, вспомнила, как была устроена ее общага. — Комнатушки на одну семью. Здесь — жить. А вот рядом — два здания, это школа, а вот это садик для детей.
— Школа? Садик?
Идею Варя объяснила быстро.
Екатерина задумалась.
С одной стороны — странно это, раньше так не делали.
С другой стороны — почему нет? Сейчас как рабочие на фабриках живут, лучше и не думать. И не знать даже. Она, конечно, знает, но что сделать-то можно?
Ничего. *
*— о том, что такое фабричные бараки, лучше читать не на ночь. И как там люди жили — тоже. После такого коммуналка с коридорной системой — рай. Прим. авт.
— Значит, пока родители работают, за детьми приглядят, накормят их два раза горячим и учить будут?
— Да, государыня.
— Платить, понятно, ты меньше будешь, а через несколько лет оно и окупится.
— Почему нет, государыня? Из Франции мы много чего не получим, не до торговли им сейчас. Свое развивать надо. Станки мы выписали, они приедут, о сырье я договариваюсь, сеять будем, и рабочих я вот так найду. Они еще и уходить от меня не захотят. И расширяться буду — искать долго не придется, дети ко мне пойдут. Из своих тканей будем платья шить, чего нам на Европу оглядываться?
Екатерина задумчиво кивнула.
— Пожалуй что. Но грамоте их учить? Стоит ли?
— А как же, государыня? — Варя смотрела с улыбкой. — Еще как стоит! Станки — дело сложное, тупому да неграмотному с ними сложно будет. Сломает станок — потом чини, а это простой, делу убыток. А если человек с руками, с головой, он и не сломает, а то и сам починит. Опять же, неграмотного человека легче на бунт подтолкнуть, он что услышал тому и поверит. А если человек соображать будет, его уж так легко с толку крикуны не собьют.
— Посмотрю я, что получится. Но дорого это встанет.
— Потом окупится, — уверено сказала Варя. — Обязательно. А деньги для того и надобны, чтобы работали. В гроб я их с собой не сложу, детям-внукам хватит, так может, и на дело потратить? Чего сидеть-то на них? Лучше я родной стране пользу принести попробую.
— Пользу... с бедняками возишься, — не то, чтобы императрица осуждала, словно вспомнила о чем-то неприятном.
— А с кем же еще возиться, государыня?
— У меня, вот, Смольный не досмотрен. Де Лафон уволена, а кому вот дела передавать теперь? Кто этим займется?
Варя и думать не стала. Ей ли не знать?
— Государыня, так есть женщина, которая и занялась бы с радостью, и сделала бы много, и воровать точно не стала, не та у ней порода.
— И что ж это за бриллиант такой?
— Мария де Ламбаль, государыня.
— Де Ламбаль...
Екатерина вспоминала. А Варе и забывать не надо было, потому что где Шарлотта, там и мадам де Ламбаль, а рядом и Наташа, и братец подозрительно интересоваться стал красивой француженкой. Почему бы и не да?
Только вот с домашней клушей Андрею быстро станет грустно и скучно. А если Мария станет директрисой?
Есть подозрение, что выиграют все.
И Смольный тоже. Пусть директриса будет замужем и счастлива, а не вот это... деплафонистое!
— Принцесса. И благотворительностью занималась.
— Посмотрим, матушка, — Екатерина опять пришла в хорошее настроение. Может, потому, что Варя закончила подкалывать юбку, и можно было посмотреть на себя в зеркало.
Хороша!
Как есть — красотка!
В ее бы семнадцать такое платье, но и сейчас отлично! Бедра подчеркнуты, и юбка при движении чуть расходится, и показывает нижнюю, и туфельки видны, и шлейф тянется, причем не обычный, тяжелый и скучный, а асимметричный, с ломаным краем, но как же это замечательно выглядит!
Она словно двадцать лет сбросила.
И Платоша так и норовит руки протянуть! Очень ему это нравится!
— Ты бы, матушка, еще что для мужчин придумала.
— Мне ли тут хвост поднимать, государыня? Григорий Александрович и лучше и ловчее меня придумал. Какую он замечательную реформу в армии проводить стал — ему только в ноги поклониться можно. Гениальная идея!
Екатерина улыбнулась. Когда твоего мужчину так-то хвалят, и на душе теплее. Это же и ее заслуга, найти такого, рядом с собой удержать, и не короной ведь держала, а умом, характером, чувствами!
— А ты ему о том скажи, ему приятно будет.
— Когда позволишь, государыня.
— Чего ж не позволить, как приедет он, так ему и скажешь.
Варя низко поклонилась.
Потемкин в доступе?
Отлично! Заверните, беру!
* * *
Народ шумел и восторгался, по случаю победы на улицы выкатили бочки с вином, устраивали фейерверки, Петербург гулял. Гулял и двор.
— Александр Васильевич, дорогой!
Екатерина Вторая от души протянула Суворову руку, к которой тот и припал.
— Если бы не вы!
Потемкин почти отечески улыбался.
Он-он! Под личным и чутким руководством лично Григория Александровича.
Есть сомнения?
Потемкин тут ночи не спал, не доедал, не... ладно, опустим для ясности! Руководил, не отрываясь!
Екатерина сияла, как ясное солнышко.
Потемкин предсказуемо получил ордена, и отныне будет именоваться, как и предугадал — Потемкин — Таврический — Константинопольский. А то как же?
Суворов получил графский титул, и отныне именовался граф Суворов-Рымникский, а от союзников ему пришло пожалование в титул князя. Италийского. И тоже орден, правда, на поместье не расщедрились.
А вот Екатерина Вторая не поскупилась. Пожаловала ему еще земли, неподалеку от Гаджибея.
Награждение одного, второго, третьего... дошла очередь и до Наполеона.
— А вот и наш юный гений? Левушка Бонапарте?
Наполеон низко поклонился.
— Счастлив приветствовать, ваше императорское величество. И служить великой стране, в которой надеюсь обрести свой дом и свое счастье!
Екатерина почти отечески протянула ему руку.
— Служи, Левушка, а от меня отказа не будет. Про чин тебе уж сказали? Подполковничий? Заслужил честно! И земли я тебе пожалую из казны, и денег дам, и душ крепостных. Стройся, обживайся, там и женишься, дети пойдут. А случится война — позову. Много ты нам людей сберег, для меня это важнее всего.
Наполеон поклонился. И словно за язык кто дернул.
— Высшая доблесть солдата — не только умирать за родину свою, но сделать так, чтобы умирали враги его родины.*
*— нечто близкое сказал генерал Паттон, 1970 примерно годы. Не все его афоризмы достойны памяти, но этот — правильный. Прим. авт.
Екатерина оценила.
— Благодарю за службу, Левушка.
— Моя жизнь и честь принадлежат моей императрице.
Екатерина погрозила пальцем и улыбнулась. Прикрепила орден — и прошла дальше.
Наполеон остался стоять с блаженной улыбкой.
Подумать только! Ордена! Чины! Земли!
И все это потому, что спас он когда-то в темном парижском переулке маленькую девочку. Не рассчитывая на награду, просто помог — и вот он здесь! А могло бы и не сложиться. И где бы он был сейчас? В своем полку? И не было бы снаряда, который назвали его именем, не было бы пули, не было бы... да ничего бы и не было! Даже подумать страшно!
Обязательно надо рассказать Натали и синьоре... и маме тоже, как можно скорее, и написать, и позвать ее в Петербург.
— Чего стоим, Лева?
Князь Шаховский дружески хлопнул Бонапарта по плечу.
— В себя прийти не могу, — сознался Наполеон. — Ваша...
— Просто Николай, мы с тобой в одних чинах. Очень нам твои снаряды помогли.
— Не до конца ж, — Наполеон посмотрел на культю левой руки князя.
Николай Леонтьевич махнул рукой.
— Все не предусмотришь, турка с саблей так точно! Но кажется мне, когда б не твои придумки, мы бы так далеко не прошли. А и прошли бы, так сколько людей потеряли?
— Я рад.
— Союзники уже прознали, уже расспрашивают. Надолго секрет не удержим, конечно, но уж сколько достанет!
Наполеон улыбнулся.
Он и сам не подозревал, что его изобретение даст такой эффект! Но не отказываться же?
— Есть тебе, где остановиться?
— Найду...
— Нет уж! Поехали ко мне! Сейчас все забито места не найти! Или у тебя тут родные есть?
— Есть, наверное. Если они сейчас в столице... надо ехать, узнавать.
Наполеон преспокойно записал синьору Барбару в свои родные. А кто скажет — нет?
— Завтра и поедешь!
— Хорошо, Николя.
— Едем, Лева. Я тебя как раз с братом познакомлю, Ванька сейчас прилипнет, будет рассказов требовать. Он по возрасту на войну не попал, а хотелось!
Предложение дружбы было получено и принято.
* * *
Уже после официальной части, после награждения на публике, императрица пригласила самых важных участников кампании к себе. Потемкина расцеловала, и отправился тот в спальню к императрице, ее ожидать, а вот с Суворовым Екатерина и задержалась.
— С тобой, Александр Васильевич, кое-кому поговорить надобно.
— Кому, матушка?
Императрица улыбнулась.
— Начну, пожалуй, я. Ты дочку в Смольный отправил.
— Да, государыня.
— Послушай, какие там дела творились.
Слушал Суворов молча, только кулаки сжимались и желваки на скулах перекатывались.
— Так это...
— Не Наташа тебе писала, Александр Васильевич. Мадемуазель Мари под ее именем.
— Стерва... — почти прошипел полководец. — Прости, матушка...
— Не за что тебя прощать, поди, я б тоже не сдержалась, — отмахнулась Екатерина Вторая. — Ты далее слушай.
Про Эльмпта вышло еще гаже.
— Неуж Филька такой дурак?
— Такой-такой. За то я его с Марией этой и приказала повенчать. Пусть теперь друг друга радуют... в деревне. Безвыездно!
Суворов этому тоже порадовался. Но...
— А дочка-то моя где?
Екатерина молча кивнула на одну из дверей. Туда Александр Васильевич и кинулся.
Две девушки, которые сидели над столом с каким-то рукоделием, и о чем-то спорили, дружно повернулись к нему. Одна, тоненькая и русоволосая, с седой прядью, была полководцу не знакома. Но вторая...
— Суворочка моя!
— Папенька!!!
На шею родителю Наташа кидалась совершенно искренне. Это ж папа! Родной, любимый, и любящий, и не виделись они сколько! А Смольный она ему простит... наверное!
Суворов подхватил дочку, закружил...
— Какая ты взрослая стала! Доченька моя!
Наташа улыбнулась. Поправила локон.
— Папенька, мне уж пятнадцать лет.
— В августе, — согласился Суворов. — А я все пропустил, я столько пропустил, даже подумать страшно!
— Ничего, наверстаем, — отмахнулась Наташа.
— Тебя скоро и замуж выдавать надо... а я так ошибся с Филькой, мне-то казалось, что Эльмпты — хорошая семья. Ты не переживай, я тебе самого лучшего жениха подберу!
Наташа, спущенная с небес на землю, сощурилась. Предсказуемо, как мать.
— Папенька, подберете вы, а жить с ним — мне?
Суворов даже глазами захлопал от неожиданности.
А что не так? Всегда ж так делалось!
Он же не знал, что Варя говорила совсем иначе. Когда у них с Наташей зашел разговор, она так и сказала — смотри сама, кого полюбишь, того проверим со всех сторон, если человек достойный, не мот, не подлец какой, конечно, выдам замуж. Не то...
Дашину историю Наташа тоже знала.
— Я самого лучшего подберу, — еще раз попробовал полководец.
Ага, турок-то ты разогнал, но справиться с дочерью?
— Что по канавам валяется и подбирать приходится, мне не надобно, — отрезала Наташа. — Не переживайте, папенька, я замуж не тороплюсь, раньше восемнадцати не выйду, так что список женихов составляйте. Потом вместе обсудим их, проверим, приглядимся...
Шарлотта кусала губы. В кровь.
Дворцовая выучка, конечно, срабатывала, но лицо у Суворова было настолько ошеломленное, что ей-ей... хихикать хочется неудержимо.
— Наташенька! Да откуда...
— Папенька, не вы ли про разведку говорите? Или на войне принято вперед дуриком бросаться, на одни слова полагаться?
Слов у Суворова не было. А те, что были, как-то при девушках и не употребишь.
— Так и решим, — кивнула Наташа, — список с вас, а я подумаю над ним. Внимательно.
Отступать для перегруппировки сил полководец тоже умел.
— Хорошо. Поговорим и о списке. А сейчас домой бы нам...
— Не могу, папенька.
— Почему?
— А дома для меня все готово? Или вы рассчитывали, что я в Смольном сижу?
— Эммм...
Вообще-то да. Так и рассчитывал.
И как он мог такое проглядеть? Своего родного ребенка этим гадюкам доверить? Дурак ты, Сашка, вот как есть, дурак! Турок бьешь, а что у тебя за спиной, и не увидел!
— Я пока тут останусь.
— Во дворце?
— Натали — моя подруга и фрейлина, — светловолосая девушка подняла голову от своего рукоделия.
— Да... Шарлотта, позволь представить тебе моего отца, Александра Васильевича Суворова.
— Я помню, Натали.
— А это ее высочество Мария Тереза Шарлотта Французская, герцогиня Ангулемская. Дофина французская, madame fille du roi.
— Ваше высочество! — поклонился Суворов.
— И я от души благодарю вас, граф, за вашу дочь. Надеюсь, вы не возражаете, Натали стала моей фрейлиной, и я просто не могу без нее обойтись. Обещаю любить ее и заботиться.
— Ты все перепутала, Шарлотта! Это я обязана о тебе заботиться! И буду!
Наташа улыбалась — и дофина улыбнулась ей в ответ. Суворову стало ясно, что две девушки нашли общий язык, подружились, но... КАК?!
Как вообще такое возможно?!
Где принцесса Франции, и где Наташа? Это же два разных мира!
Он не возражает, но...
— Девочки, вы уже закончили?
В комнату без стука вошла женщина.
Суворов развернулся — и сцена 'карп ошеломленный' повторилась снова.
— Вар... вар... Варвара?!
Бедняга даже заикаться начал. Перед ним точно стояла его жена, никогда он не забудет эти глаза, лицо, улыбку. Но... и словно не она?
Варюта в жизни так не выглядела — легко и просто. Платье такое, светло-голубое, вроде и закрытое, но так струится, и облегает, и подчеркивает, особенно наверху! И волосы не уложены в сложную прическу и не напудрены, а присобраны у висков, а потом струятся по спине, и только концы сколоты какими-то странными зажимами. И лицо не накрашено, даже помады нет!
И при этом она выглядит намного моложе! И чем-то похожа на ту девушку, которая с первой секунды, с первой улыбки забрала его сердце.
Варя сощурилась.
Можно выглядеть моложе, но куда деть противную близорукость!?
И вообще — это КТО? И чего он заикается?
Портрет Варя видела, конечно, и не один, но сходство портретов и оригиналов — дело такое, смотря, сколько ты заплатишь художнику. И талант тоже вопрос...
— Александр? — чуточку неуверенно произнесла она.
— Мам, мы вас пока оставим? — предложила Наташа, подмигивая Шарлотте. — Вы с папенькой поговорите тут? А мы Карла навестим.
И вылетели за дверь, чтобы там разразиться судорожным хихиканьем. Только рты зажали. Получилось такое легкое хрюканье. Переглянулись.
— Жаль, не подслушаешь, — выдохнула Шарлотта.
— Тссссссс!
Девочки посмотрели в направлении шипения. Ее императорское величество, совершенно хулигански блеснула глазами, и поманила девочек из-за портьеры.
— Только тихо! А то нас услышат! Ясно?
Девочки закивали наперебой, сворачивая в соседнюю комнату за Екатериной Второй, государыней и самодержицей. Только вот грозной и страшной императрица сейчас не выглядела.
Наоборот... молодой.
Словно лет сорок с плеч сбросила, и морщины куда-то делись, и улыбка такая... озорная!
А Екатерина Вторая так себя и чувствовала.
Откуда-то, из далекого детства, поманил ее призрак девочки-хулиганки Фике, которая наперегонки с мальчишками носилась по улицам родного Штеттина, а то и дралась с ними, и за яблоками в сад лазила... выглянула Фике, подмигнула — ну, что же ты?!
Совсем императрицей стала?!
Забыла меня?!
И оказалось, что все помнится, и никуда-то эта проказница не исчезла, просто отвлеклась ненадолго. И фавориты не нужны, чтобы ее призвать. А вот это странное...
И Екатерина почти летела над полом. Так ей интересно было добраться до глазка, посмотреть, послышать этих двоих... что-то сейчас будет?
И улыбалась — как раньше. Ее забытая легкая пора, ее свобода...
Императрица Фике...
* * *
Поскольку Суворов стоял — и глазами хлопал, Варя решила взять неприятную обязанность на себя. Ох уж эти мужчины, то брака боятся, то развода...
— Дорогой супруг, давайте поговорим сейчас, коли уж встретились.
— Д-да, — согласился Суворов.
— Вы хотели развода? Я согласна. Когда пойдем к императрице?
— Зачем?
— Как — зачем? Вам она отказала, мне отказала, может, двоим сразу не откажет?
— Вам тоже отказала?
— Увы, — вздохнула Варя, — я просила, но императрица временно отложила разговор, до вашего возвращения. Итак? Ваше намерение твердо, вы решительно хотите развода?
— Ну... да.
— Вот и отлично. Я узнаю, когда нас смогут принять, подадим прошение императрице, в Синод, и надеюсь, нас разведут быстро. Свобода, она же воля!
Варя мечтательно улыбнулась.
Сначала, попав в этот мир, она думала помириться с супругом. Но... сейчас-то он ей зачем? И так проживем! И никто командовать не будет.
— Вы на себя не похожи, сударыня.
Варя подняла брови.
— А на кого я должна быть похожа?
— Раньше вы себя никогда так не вели.
И не говорила Варюта так. И улыбалась иначе, и французские слова вставляла постоянно. А сейчас... ровно другой человек перед ним. Лицо — то, а сущность чужая?
Варя, которая предвидела что-то подобное, развела руками. Мол, и рада бы, да что поделать?
— Раньше я себя вела, как родители наставляли. Женщина не должна учиться — ни к чему. Не должна быть умной — мужа напугает. Не должна говорить прямо — муж не поймет... зато должна прилично выглядеть, следовать модам и делать все, что принято в обществе. Вот я и делала. Результат — развод. Значит, сейчас я буду вести себя, как хочу.
— И никогда так не говорили...
— Какой смысл мне притворяться сейчас? Мы все равно разводимся!
— Да...
Варя ослепительно улыбнулась.
— Ну вот! Наташа не против нашего развода, Кеша вообще отца не знает, так что дети не пострадают. Разведемся — и все в порядке. Наташа при Шарлотте, Кеша останется со мной, вы же не против?
— Нет. Ваш сын меня не интересует.
Царапнуло по сердцу.
Ее сын. Не ИХ. Ее. И от этого больнее. Варе плевать было, что муж думает о ней, это ее как раз не трогало. Это же чужой человек, незнакомый, но... но как кто-то смеет обделять ее ребенка?! Хоть Кешу, хоть Наташу — неважно!
Варя и не поняла, когда она действительно стала матерью. Но за своих детей — порвет в клочья! Женщина надменно фыркнула.
— Не переживайте, дражайший пока-супруг. Вы Кешу тоже не интересуете. Получит он фамилию Прозоровских, и будет жить долго и счастливо. Уж что-что, а обеспечить я его смогу.
— На свое приданое?
— Это уже мое дело, — пожала плечами Варя, которая и думать забыла про эти целых пять тысяч. Слезки кошачьи при ее-то заработках! — Не будем тянуть, мы пока еще молоды, вы еще правильных детей наделать успеете, да и я... Наташа еще одного брата или сестру просит.
— Я... я запретил вам к ней даже приближаться!
— И определили в гадюшник.
— Я лично просил мадам де Лафон...
Варя фыркнула еще раз. Поядовитее.
— Помогло? Вынуждена вас разочаровать, мадемуазель Мари вышла замуж. Но вы не печальтесь, найдется другая, утешит героя.
— Не судите по себе, сударыня! Или вы уже подобрали мне замену?
— Пффффффф! Это уж мое дело!
— Да неужели? Ваше поведение бросает тень и на мою дочь!
— Наташа скоро сама замуж выйдет. Ей уже пятнадцать, так что... пробегут три года — не заметишь. Кстати — сразу предупреждаю. Еще одна такая попытка навязать моей дочери какого-то идиота — и она осиротеет.
— ЧТО?!
— Я непонятно изъясняюсь? Над вашим женихом, дражайший супруг, весь Петербург смеется! Мое поведение? Над своим подумайте!
С Эльмптом его вина и правда была. Но какой мужчина это признает? Гнев вспыхнул с новой силой.
— Я по любовникам не бегал!
— И я не бегала! — отрезала Варвара с полной уверенностью.
— Да вы...
— Что — я?! Флирт, поцелуи и улыбки, письма и подарки у нас теперь к супружеской измене приравниваются?!
— И с Ванькой, Сырохневым, тоже одни письма были?
Если б Варя еще помнила, кто это такой? Но поинтересоваться даже именем своего 'любовника' она не сообразила. А зачем?
— Кажется, еще конфеты, танцы и пара поцелуев. И что?
— Врешь!
Варя зло сощурилась.
— Я. Тебе. Не. Изменяла! Дошло — или добавить?!
Строго говоря, она-то и правда не изменяла. А за ТУ Варвару ответственности не несет.
— Я тебе не верю.
— А я тебе не навязываюсь. Сказано же — развод!
Суворов готов был разводиться. Только вот...
Сомнение уже появилось. Уже пролезло, помахало бодренько длинным зеленым хвостиком. Александр отлично видел, когда ему врут. И Варя ему не врала — сейчас. Но... тогда КАК?!
— Ты же не отрицала...
Варя потерла висок.
— Это когда я была уже беременна? Когда мне было так паршиво, что даже дышать не хотелось? Когда настроение скакало, тошнило постоянно, голова кружилась? Самое время было допрашивать! Я бы хоть что подтвердила, лишь бы не трогали!
Как проходила беременность, она не помнила, так, по обмолвкам слуг. И про тошноту, и про головокружения, и про обмороки, и про истерики...
— Ты хочешь сказать...
— Я УЖЕ сказала! Развод! Вы этого хотели, дорогой супруг? Вы это и получите! Чего еще? Все прекрасно, мир понятен и прост, жена изменяла, рога растут, уши чешутся, развестись — и скакать на волю! О детях мы договорились, а все остальное — не переживайте! Мне от вас копеечки не нужно! Не бедствую! И выращу, и прокормлю, и выучу не хуже прочих! Вы у себя остановитесь?
— Да. В городском доме.
— Я слугу пришлю с запиской, когда нас примут.
— Я...
— Кинемся императрице в ноги, попросим, авось, не обидят! Вы герой, я тут... немного поработала. — Варя тряхнула головой так, что по волосам прошла волна, и Александр тут же вспомнил, как гладил их, пропускал блестящие пряди сквозь пальцы, как они струились по подушке...
— Поработала?
— Простите, недосуг мне, — Варя сообразила, что она и работа, это немного не сочетается, а муж-то, как ни крути, ее знал, и неплохо. — Записку пришлю, разведемся — и алга! *
*— в смысле татарского — вперед. Прим. авт.
— Агла?
— Да, почти. Всего хорошего, дорогой почти — бывший — муж. Не унывайте, жизнь прекрасна.
И только дверь хлопнула.
Суворов остался стоять дурак дураком.
Варя же!
Но такая... другая!
И не врала.
И... Господи, наставь и вразуми чадо твое!!!
Мысли так перемешались в голове, что только Господа просить и осталось. Или... спросить кого? А Андрюша в Петербурге ли? Прозоровский? Может, с ним поговорить, кажется, видел он его на балу, под руку с какой-то очаровательной дамой? Туда Суворов и направился.
А в соседней комнате Екатерина Вторая тихонько закрыла смотровое окошко.
— Все. Можно разговаривать.
— Не услышит? — тихим шепотом спросила Шарлотта.
— Нет.
— Но вы же не дадите им развестись, дорогая мадам?
— Ваше императорское величество? — Наташа тоже смотрела встревожено. — Вы же видите, папа маму до сих пор любит, он так смотрел, и говорил...
— И она к нему тоже неравнодушна, мне кажется.
— Вот и мне кажется, что никакого развода, — уверенно подвела итог Екатерина Вторая. — Вы же видите, они просто созданы друг для друга.
А что думают по этому поводу сами супруги?
Да какая разница, потом еще спасибо скажут, как поумнеют!
* * *
Суворов нашел Андрея в кругу танцующих, и с трудом дождался окончания мазурки.
— Андрей!
— Александр!
Шурин был рад видеть его, это было видно по широкой улыбке. И объятия у него были крепкие и уверенные.
— Позволь тебе представить мою спутницу. Мария-Тереза-Луиза Савойская, принцесса де Ламбаль.
— Ваше высочество, — склонился Александр.
Принцесса протянула ему маленькую ручку для поцелуя.
— Рада знакомству с одним из величайших полководцев нашего времени. Вы — друг Андрэ?
— Да.
Принцесса посмотрела на Суворова, мило улыбнулась.
— Андрэ, я сейчас вернусь. Ты же меня дождешься здесь, правда?
— Конечно, мое сокровище, — Андрей поцеловал принцессе руку, глядя на нее влюбленными глазами.
Принцесса улыбнулась и удалилась, а Андрей поглядел на Суворова.
— Пара минут у нас есть. Что— то важное случилось? Саша?
— Я хотел поговорить с тобой... я видел Варю.
— Дай угадаю. Она так изменилась, что ты ее не узнаешь?
— Это она. Но... другая?
— Это долгий разговор, Александр. Но если ты завтра ко мне приедешь, буду рад.
— В какое время и куда? Ты снимаешь дом?
— Нет, я его купил, — преспокойно ответил Андрей. — Если приедешь часам к двенадцати, мы сможем спокойно поговорить.
— Обязательно приеду.
— Вот и хорошо. Мария скоро вернется, и я... — Андрей чуточку покраснел, что не укрылось от Суворова.
— Мне кажется, или ты влюблен?
— Тебе не кажется, — кивнул Андрей. — И влюблен, и предложение сделаю, и женюсь. Лучше женщины, чем Мария, я не встречал. И с Варей они поладили, и Наташу она приняла, как родную, и Кешу обожает, и главное — взаимно. Варя обещала найти мне принцессу, и свое обещание выполнила.
— Принцессу?
— Я еще в Париже в шутку сказал, что всю жизнь мечтал жениться на принцессе. И Варя мне пообещала такую найти.
— И...
— Все согласны, осталось уговорить принцессу, — засмеялся какой-то старой шутке Андрей. — Приезжай, Александр. Я тебе все расскажу.
Суворов кивнул, словно сомнамбула.
— Хорошо. Я приеду.
— Буду рад тебя видеть. Мария, милая, — шаг вперед, и Андрей оказался рядом с женщиной, подхватил ее под руку. — Позволишь предложить тебе прохладительное? Или погуляем по саду?
И Суворова кольнула зависть.
Мария тоже смотрела.
И глаза у нее сияли, и улыбка была совершенно искренней. Если Андрей сделает предложение, женщина его точно примет. И лгать ему в лицо не станет.
Кажется, она его действительно любит.
Шурину повезло.
А еще...
Очень многое изменилось за это время. И выглядит Андрей, кстати, моложе, чем в их прошлую встречу. Выпрямился, подтянулся, двигается легко, улыбается...
Что случилось?
Ладно-ладно, завтра он много чего узнает!
* * *
— Матушка, ты меня забыла?
Екатерина Вторая потрепала по щеке Платона Зубова.
Милый мальчик.
Впрочем — именно мальчик развлечение, как левретка или кошка. И вчера ей действительно было не до Платоши — Гришенька вернулся.
Ее радость, ее счастье, ее мужчина! *
*— в реальности он умер в том походе, причем совершенно неожиданно, так что версия о яде имеет право на существование. А кому выгодно — думаем. Прим. авт.
Пусть так уж они друг к другу и не тянутся, как двадцать лет назад, но другое между ними появилось. Посидеть рядом, поговорить... не страсть, а осознание, понимание, то, что важнее любых признаний.
Платонов много бегает, Гришенька — один такой на белом свете.
Ее к Платоше ревновать он век не будет, и не подумает даже, нелепо сие, это как она бы Гришеньку к его девицам ревновать вздумала. Смешно даже.
Женщина в его жизни одна — она. А эти... как в кустики сбегать. Отряхнулся — и только ветки мокрые качнулись.
И вчера... ладно-ладно, прошли уж те пылкие времена, но даже сейчас Гриша весьма заинтересовался новым ее бельем. И платьем. И с интересом ее вчера из обертки освобождал, и разглядывал, и не только. Хорошую вещь Суворова придумала, умница.
— Ты чего дуешься, Платошенька?
— Матушка, ты со мной и не заговорила сегодня, и вечор к себе не позвала...
Надутые губки Платона искушали, но целовать фаворита Екатерина не стала. Наверное, потому что Зубова по макушке потрепала крепкая ладонь Потемкина.
— Ты погуляй, мальчик. Видишь — муж приехал, не до тебя матушке.
Платон и пикнуть не посмел — в окно ему вылететь не хотелось, и тростью огрести тоже. А мог бы — с Потемкиным шутки плохи.
Так что Платон поклонился, развернулся и удалился. Пока пинком не поторопили.
Екатерина пожала плечами ему вслед.
— Ладно, подарю что-нибудь. Не сердись, Гришенька.
— Заводи хоть Платонов, хоть левреток заморских, матушка, только не забывай, что мое сердце для тебя бьется. До чего ж ты хороша сегодня, Катенька, душа моя. Ровно как яблочко спелое! Так и съел бы тебя!
Екатерина улыбнулась.
— А и скушай, Гришенька. Соскучилась я без тебя, любимый.
Потемкин поцеловал императрицу, и та поплыла по коридору, словно лебедь. И бедра так двигаются... хороша! Пальцы сами потянулись огладить по пунцовому атласу, по золотистому шелку... ух! Спелая, сочная... какие там Катьки-Таньки-Маньки? И думать о них не хочется!
Вот она!
Императрица!
* * *
Библиотека.
Двое мужчин.
Только на этот раз у Андрея Прозоровского в бокале — квас. Самый обычный вкусный хлебный квас.
Александр Васильевич не отказался от вина, но это больше от расстроенных чувств.
— Андрей, я ничего не понимаю!
— Поэтому ты и прислал мне записку?
— Я виделся с Варей.
Андрей хмыкнул. Александр посмотрел на него чуточку растеряно.
— Я не понимаю, что с ней случилось. Я виделся с Наташей, я ничего не понимаю!!!
— Давай начнем с Наташи. Что ты не понимаешь? — мягко предложил Андрей.
Он-то как раз шурина отлично понимал. Растеряешься тут!
— Я поговорил с Наташей, ты же понимаешь, моя дочь должна жить со мной!
— Она не согласилась?
— Наташа сказала, что она служит ее высочеству, и не собирается отказываться от службы ради замужества. И не может сейчас оставить ее высочество Шарлотту.
— Ты же понимаешь, это просто предлог?
Это-то Суворов понимал. А вот что случилось — уже нет.
— Наташа не может простить тебе Смольный.
— Но я же хотел как лучше!
— Она понимает это. И заметь, не устроила скандала, не разругалась с тобой, просто показывает, что сама будет определять свою судьбу.
— Я ее отец!
— И остаешься им, что бы ни случилось. Но Наташу явно не устраивает твой выбор.
— Почему?!
— Я расскажу с начала, — задумался Андрей. — Я после нашего разговора с тобой... да запил я! Люто! Вышел из запоя, решил поехать к Вариньке, хоть ей ума добавить! Приехал, сказал про дочь, а она меня в оборот взяла. Сам не понял, как за ней поехал... не о том сейчас! Варя попробовала с Наташей повидаться. Приехала в Смольный, там ее Делафониха выставила.
— Я сам просил, чтобы Наташа с матерью даже не разговаривала...
— А Наташу ты спросил?
— Я ее отец, я... она за это обиделась?
— Она понимает, ты хотел, как лучше. Варя ей объяснила, кстати. Что вы разводились, что ты ей не доверял, что тащить за собой в походы маленькую девочку — неправильно.
— И наговорила обо мне гадостей.
— Александр, я тебя разочарую. Варя вообще о тебе не так часто говорила, у них с Наташей были совсем другие темы для бесед.
— Ты, наверное, просто не слышал.
Ответом Суворову было насмешливое фырканье. Вот уж точно — брат и сестра!
— И слышал, и знаю. Варя о тебе не думала. Вообще. Она пошла в Смольный, Делафониха ее выгнала, Варя нашла способ пообщаться с Наташей, и девочка попросила мать забрать ее. Что Варя и сделала. И мы уехали за границу.
— Но — КАК?!
— Тебе не рассказали?
— Нет...
Историю с крысами Суворов выслушал с откровенным ужасом. Или с восхищением? Он пока еще сам не разобрался.
— Боже мой!
— Кого жалеем? Наташу, Смольный или крыс?
— Андрей, это же... если бы Наташа пострадала?!
— Как видишь — все было продумано. Впрочем, Варя это может. Мы жили за границей, то в Париже, то в Швейцарии, потом, когда началась революция, вернулись домой. Наташа постоянно была с матерью. И так — на будущее. Варя или советовалась с дочерью, что она будет делать, или объясняла свои решения. Ни разу она не сказала: я мать, я знаю, как будет лучше.
— Ушам своим не верю.
— А придется. Это чистая правда.
Что они делали за границей, и на какие деньги жили, Суворов, кстати, не спросил. И Андрей был этому только рад. Ответить честно было бы сложно, а соврать... тоже сложновато.
— А как получилось, что вот это... принцесса и остальное?
— Когда началась революция, мы уехали почти сразу же. Варя чуточку задержалась.
— С любовником?
— Нет. Почему ты так решил?
— А почему она задержалась?
Андрей хмыкнул.
— Вряд ли ты слышал о модном доме 'Клеопатра'. Вот, из-за него.
— Нет, не слышал. Но при чем тут Варя?
— В столице открылся модный дом 'Василиса Прекрасная'. И угадай, кто его хозяйка? Кто придумывает фасоны, и даже сама шьет платья?
Про активно строящуюся фабрику Андрей пока промолчал. Не надо так уж человека шокировать сразу.
— Нет.
— Да.
— Не может быть.
— Саша, это реальность. Можешь не верить, но Варвара действительно отлично шьет, а ее фасоны... ты видел императрицу?
— Да. Только не говори, что это...
— Да, это опять Варя.
Суворов застонал, схватившись за голову. Реальность как-то подозрительно колебалась, а вроде и не пил почти?
— Я ее никогда с иголкой не видел!
— А она объяснила. Стеснялась она, матушка ей внушила, что шелками вышивать еще более-менее, а вот шить платья — это вульгарно и не подобает дворянке. Она и терпела.
— И молчала.
— А ты ее много слушал?
Суворов задумался. Слушал? Ну да, они разговаривали, конечно...
— Вот так, как мы с тобой сейчас? Чтобы выслушал, понял, чтобы ты пытался принять точку зрения другого человека? Варя как-то сказала, что у вас была традиционная семья. Она думала, что хотела, а ты делал, что хотел.
— Хммм...
Да, можно и так сказать. Но как-то это нелестно прозвучало. И сразу понимаешь, ничего хорошего Варя о нем не думала.
— Она была со мной несчастна?
— Варя сказала, что жила, как в сером мареве. Да, не удивляйся, мы разговаривали о тебе, и Наташа спрашивала... Варя ей сказала, что виновата, но не так сильно, как ты думал. И сказала, что с тобой просто существовала, как функция. А со всеми нами — ожила.
— Странно как-то...
— Нет. Для тебя она была твоя жена. Мать твоих детей. А когда ты ушел, она решила стать Варварой Суворовой, и посмотреть, что это за женщина такая. Оказалось, что она отлично рисует, что ей нравится придумывать фасоны и шить, играть с детьми и рассказывать им сказки, что она немного авантюристка, что обожает кофе с молоком... кстати, есть разница, вылить молоко в кофе или кофе в молоко. Я вот не знал, Варя показала.
— Я тоже не знал.
— А ты вообще пытался узнать женщину, на которой женился? Увидеть не глаза и тить... то есть фигуру, а человека?
И что тут было ответить?
— В Париже ее модные наряды оценили так высоко, что модный дом работал даже во время революции. Его никто не рискнул тронуть.
— Шить платья? Во время революции?
Андрей пожал плечами.
Ну, шить!
Между прочим, Варя столько денег заработала на розеточках и 'революционном стиле', что другим и не снилось. Как-то быстро у князя мировоззрение поменялось, когда в семье появились не просто деньги — БОЛЬШИЕ деньги.
— Она задержалась в Париже. А сюда приехала уже с принцессой и дофином. Сказала, что все получилось совершенно случайно.
— Да?
Бегство в Варенн Андрей тоже описал со слов самой Вари — то есть общепринятую версию. Суворов за голову схватился.
— Боже мой! Это какое-то безумие!
— Нет. Это революция. И даже не совпадение, Варя уезжала по самой короткой и безопасной дороге, так и королевская семья ее выбрала. Что удивительного, что они столкнулись?
Про Верден Андрей умолчал. Чего там Варе понадобилось? Ее дело!
— Варя... и революция, и вот это все... что случилось с Варютой!? Словно другая женщина!
Андрей посмотрел Суворову прямо в глаза.
— Варюта — умерла.
— КАК?!
— Не в том смысле, о котором ты подумал, — отмахнулся Прозоровский. — Просто беременность протекала очень тяжело. Варя лежала и думала, много думала. А роды... она несколько дней была в горячке, лекари думали, что Варя не выживет. Она оправилась, чудом осталась на этом свете, но поменялась разительно, да...
— Я вижу.
— Ты не понимаешь. Наши родители... они были не лучшими родителями на свете. Я вижу, как Варя относится к Наташе, как она возится с Кешей... мать никогда так не делала! Понимаешь? Никогда! Я удивлялся, потом поговорил с Варей, а она рассказала, как ей этого хотелось в детстве. А не получалось. Отец играл в карты, гулял, мать тоже была мотовкой, и на детей ей плевать было, балы и любовники волновали, нами няньки занимались, потом мы-то с Ванькой в полк уехали, а Варя при родителях. А те уже кутить как прежде не могут, не на что, имение в залоге, а сестру замуж выдавать надо... Знаешь, что ей мать пела постоянно? Что женщина не должна быть умной, не должна учиться, не должна показывать свой интерес к чему-то научному... короче — дурой будь и куклой! Вот и будешь счастлива в семейной жизни. И мать-то была, понимаешь?! Варя ей и подражала. И отец добавлял, конечно. Не ругался, но давил, Варя же не модная красотка, и приодеть ее не на что, потом наши родители сговорились с твоим отцом, Варе мозг прогрызли, чтобы она тебя не упустила.
— Мозг прогрызли?
— Постоянно, в два голоса, надо-надо-надо, женщина должна — должна — должна... и так целыми днями, она себя так и вела. Как родители научили.
— Когда изменила?
— Первый раз, с твоим племянником, да... мать так же поступала, отец и внимания не обращал, вот и Варя даже не поняла сначала, что не так. Потом уж сообразила. Но пойми, помирились вы, ты ее куда потащил?
— Я в полк поехал...
— И? Варе скучно до безумия, книг там не найти, да и нельзя же мужу свой ум показывать, а заниматься чем?
— Дочерью?
— Она и занималась. Но не постоянно же! Вот и решила развлечься...
— С Сырохневым...
— Варя мне рассказала. Саша, ты мне честно скажи — ты их в постели видел? Или еще кто видел?
Суворов задумался.
— Ну... нет.
— Вот. И Варя сказала, что она планировала, поиграть, повалять дурака — и отпустить парня. Не доводя дело до измены. Ты занят постоянно, а он ее гулять возил, сопровождал везде, стихи читал, глазами влюбленными смотрел — почему бы нет?
— И ты поверил?
— Понимаешь, Саша, раньше бы может, и нет. Но мы вместе с Варей уже... сколько? Пять лет? Даже чуточку больше уже. И она ни разу... у нее ни одного любовника за это время не было.
— Не верю!
— Можешь не верить. Хочешь — крест поцелую? Я с ней надолго не расставался, вот как хочешь — никого! Ни на шаг, ни на полшага. Флиртовала — было, кокетничала, улыбалась, мужчинами вертела, — что это было в образе мадам Изиды, Андрей скромно умолчал, — подарки принимала, приглашения, но единственным мужчиной в ее постели был Кеша.
— Кеша... ах, да!
— Если бы Варя захотела, она бы могла выбирать из принцев крови, во Франции.
Сказано было так увесисто, что Суворов поверил. И схватился за голову.
— Не понимаю, нет...
— Не укладывается? Варя мне так и сказала. Говорит, лежала беременная, плохо, больно, мужа рядом нет, муж на нее наругался и выгнал, даже с дочерью попрощаться нормально не дал. А она все делала, как маменька и папенька научили! Все-все. Себя давила, натуру свою... и вот! Развод! И обвинения! И так ей было плохо... она и решила, если все обойдется, никогда она больше против себя не пойдет. Пусть хоть ругают, хоть камнями кидают, а она больше себя давить и менять в угоду чужим вкусам не позволит. Сама будет правила устанавливать. Сначала сложно было, а потом — ничего! Книги читать начала, втянулась. С ней разговаривать по-настоящему интересно стало! Я никогда не думал... кстати — это тебе. Подарок.
— Мне?!
Суворов принял из рук Андрея небольшой томик.
— Путешествия по Европе.
— Да.
— Автор — Андрей Прозоровский?! Это — ты!?
Томик был увесистый, в кожаном переплете, с металлическими уголками...
— Открой, посмотри... ты я ведь тебе сказал, Варя отлично рисует, и ей нравится.
— Я ни разу не видел!
— А между тем, все иллюстрации в книге выполнила Варя.
Суворов молча открыл том.
Люди. Причем схваченные в какой-то интересный момент. Ругаются двое мужчин, смешная собака с длинными ушами тянет за собой хозяина, торговка продает рыбу. Есть ли сходство? Он не знал, но выразительность лиц оценил. Здания, мосты...
Варя еще и подправляла немного текст, так что получилось нечто вроде 'Трое в лодке, не считая собаки'. Путевые заметки, перемешанные с забавными наблюдениями и историями местности, с шутками, и главное, написанные простым и понятным языком.
Женщина решила, что обойдется без излишней витиеватости.
Сейчас так не принято? А плевать!
Пушкин до двадцать первого века каким успехом пользуется! И попробуйте, сравните его стихи — и стихи Державина! Или Ломоносова! Понятно, все гении, но кого читать легче? То-то же!
Александр перелистнул страницу, вторую...
— Я тебе томик оставлю, потом почитаешь.
— Да... спасибо. Поздравляю тебя!
— Книга, кстати, выпущена в Париже. Там и гравюры сделаны, по Вариным рисункам. Есть два варианта, один на русском языке, второй на французском.
— И пользуется успехом?
— Несколько раз допечатывали. Во Франции она на листах расходилась, понятно, без рисунков. У нас хуже, конечно, но вроде как все раскупили.
— Невероятно!
— Варя любит рисовать, сама придумывает фасоны платьев, неплохо шьет... ты знал?
— Нет. Она никогда...
— Правильно. Ты видел ровно то, что ей приказали изображать родители. Куклу. А саму Варю? Ты ее точно знаешь?
— Мне показалось, что нет.
— Тебе не показалось. Вот скажи, какой цвет у нее любимый?
— Красный?
— Все оттенки голубого и зеленого. Какую музыку она любит? Что предпочитает из еды? В какие игры умеет играть?
— Карточные?
— Подвижные. С детьми.
— Я...
— Варя так и сказала. Александр — гений войны, но в семейных делах мы оба потерпели поражение.
— Я ничего не понимаю!
— Ты не спеши никуда. Завтра будет выступление в Академии наук. Приходи туда к двум часам, только надень что-нибудь... такое, неприметное.
— Зачем?
— Варя будет выступать. Они с месье Лавуазье большие друзья.
— С кем?!
— Антуан Лоран Лавуазье! Ты не слышал?
Суворов и не слУшал, это же не про войну? Да?
— Он знаменитый ученый, приехал к нам из Франции, там же революция, ты помнишь...
— Помню.
— Они с Варей очень подружились. Нет, ты сейчас не о том подумал! С супругой Лавуазье Варя тоже хорошо знакома, они отлично дружат.
— И это ей мешает?
— Ты сейчас не о том говоришь. Вот что, Александр, ты завтра приходи на заседание, оно будет открытым, сам послушаешь — и поймешь что-то о своей пока еще жене.
— Я приду, да... в два?
— Да. Поверь, ты не пожалеешь. Хотя можешь ничего и не понять.
— То есть?
— Я в науках не силен, через раз понимаю, о чем Варя с четой Лавуазье разговаривает. Она мне уже потом объясняет, но это потом, потом...
— Не понимаю, но приду.
— Приходи обязательно, а потом еще раз поговорим. Хорошо?
— Да. Андрей, спасибо...
— И даже не сомневайся, Варя — это Варя. Она все время была на глазах у меня, у отца... я видел, как она меняется. Только для меня это было шаг за шагом, а для тебя разом все рухнуло, вот ты и удивился.
— И у нее за эти годы... никого не было? Правда?
Андрей вздохнул. Вот Фома неверующий, и ведь не упрекнешь его, Андрей и сам бы в такое не поверил, когда б не на его глазах оно случилось!
— Не было, — достал крест, коснулся губами. — На том и крест целую, никого. Только вот это не значит, что у вас шансы есть. Мне бы очень хотелось, Александр, но... мне кажется, вы не найдете общего языка.
— Почему?
— Посмотри на нее завтра сам. И ты поймешь. До встречи, шурин.
— До встречи.
Попрощались мужчины тепло. Суворов открыл книгу.
И пропал. Затянуло в текст, как в болото, вроде и просто написано, а так читается, как песня, слово за слово цепляется, за собой зовет, вот еще страничку — и спать...
Уснул он в четыре часа утра, Прошка его смог растолкать только к полудню, так что на заседание Александр попросту опоздал. Это же Петербург!
Впрочем, на него никто и внимания не обратил, когда он скользнул за колонну.
На сцене стояла Варя. Стояла у большой грифельной доски, улыбалась. И была невероятно хороша собой, в простом платье цвета зеленого яблока. Темные волосы убраны в узел, только пряди выбиваются, вьются вокруг лица, челка падает на лоб, на ярких губах играет улыбка.
Кружевной воротник, такие же манжеты, платье вроде простое, без вырезов, закрытое, но как-то так пошито... Александру захотелось завернуть ее в плащ и увести! Чего они все на нее пялятся!?
Они вообще пока женаты!
— Сегодня мы с вами говорим о периодической системе Лавуазье-Прозоровского! И о закономерностях в ней, а также о том, как их вычислить.
Варя рассказывала что-то сложное, писала на доске символы, из зала задавали вопросы, и она отвечала, Александр и половины понять не мог.
Атомная масса? Молекулярная масса? Неизвестные вещества?
Ничего не ясно! И вдвойне не ясно, откуда это знает сама Варя.
Наконец, она закончила — и протянула грифель худому высокому мужчине, который стоял рядом. Еще и голову так кокетливо склонила, и даже присела в поклоне.
Мужчина принял грифель, и принялся рассказывать о каких-то кислых... нет, кислотных свойствах. А что это такое — и зачем?
— Таким образом, мы можем не просто предположить наличие неизвестных нам элементов, мы можем вычислить их свойства, массы, а когда их, наконец, откроют, узнаем и все остальное!
Лекция закончилась аплодисментами, причем, хлопали и французу, и Варе. И она не смущалась, не краснела.
Вот ее о чем-то спросили, Варя ответила той же научной белибердой, вот ей протянули цветок, она взяла его не задумываясь, и заложила за ухо. Послала в ответ воздушный поцелуй...
Александр ощутил укол ревности.
Как она может?!
Как она вообще смеет?!
Она еще Суворова!
Но сильнее ревности было недоумение.
Откуда?! Как вот это все получилось?!
Вот лекция закончилась, всех выставили из зала, и он аккуратно отошел к стене, так, чтобы в тени его было хуже видно. Варвара вышла под руку с этим французом. И беседовали они... Александр прислушался, нет, не о любви, любовники так себя не ведут.
— ... передайте Мари мои пожелания здоровья. Как это обидно — заболеть.
— Этот ваш ужасный климат! Барбара, такая сырость — это просто неприлично!
— Климат мы пока изменить не сможем. Может быть, потомки справятся.
— Все может быть. Барбара, приходите к нам на обед завтра?
— Конечно, Антуан.
— Мари будет ужасно рада вас видеть!
— И мы с вами сможем поговорить еще о кирзе. Надо не просто ее получить, но чтобы массовое производство было выгодным. Дешевле, чем кожа, тогда оно пойдет!
— Барбара, вы...
Дальше Александр уже не слышал. Но как она во всем этом разбирается?! Выгода, производство, откуда она вообще об этом знает? Где научилась?!
И зачем ей это надо? И что такое Кир-за?
И почему он раньше ничего не замечал?
Александр подумал-подумал, решил, что развестись он успеет, Варя пока еще записку ему не прислала, так что... попробует он узнать побольше о своей жене.
Такой он Варвару не видел. И заинтересовался.
И кстати, не только он.
* * *
— Что делать?! Все пропало!
Платон метался по комнате, а Салтыков наблюдал за ним с легкой улыбкой. Наконец, Зубов выдохся, и упал в кресло. А Николай Иванович протянул ему кубок с вином
— Не горюй раньше времени, Платоша, все образуется.
— Как же! Циклоп явился! Вылечу я, куда подальше! И не вспомнит она обо мне, много таких, как я, тут было!
— Другие были, ты останешься. Видишь же, любит она тебя, просто Циклопа расстраивать не желает!
— Вот! Он меня пришибет, она и не расстроится!
Салтыков только глаза закатил. Как же тяжело с этими... мальчиками для утех! Вечно у них то истерики, то еще чего... приголубить бы сапогом в то самое место, да нельзя терпеть приходится! Еще и утешать!
Но пока Платоша нужен.
— Никто тебя не пришибет, Платон, чего ты сразу выдумал? Ты матушке дорог, не даст она тебя в обиду!
— Как же! А не позвала вчера!
— Так потерпи! Уедет Потемкин к себе, так опять при матушке будешь. Понятно же, из похода он, да с победой, как ему внимание не уделить?
А еще он — мужчина, а ты — девка продажная для утех, только что в штанах.
Салтыков Екатерину понимал целиком и полностью, но не скажешь ведь такое вслух? Визгу будет... как будто три продажных девки подрались.
Платон продолжал дуться и кривляться. Салтыков его успокаивал, уговаривал, и постепенно добился успеха. Чувствовал он себя так, словно пять телег с зерном разгрузил.
Ей-ей... вот гнусная истеричка! Оплеухами бы его, да нельзя покамест, он еще пригодиться может. Если его правильно настроить, он при Екатерине еще долго останется, и это хорошо. Платоша глуп, управляем, зависим — с ним все достаточно просто. А вот кто другой придет, там еще подходы искать надо будет.
Пусть лучше Платон остается. Если поведет себя правильно, ничего ему от Циклопа не будет.
Ух... гад одноглазый!
Даже себе не признался бы Салтыков, как он люто, безудержно завидует Потемкину.
Взять Константинополь!
Это — бессмертие. Века пройдут, тела сгниют, а дела останутся. А Салтыков... ну, воспитатель. Но и только! Кто его вспомнит через десять-пятнадцать лет? А ведь он мог бы не хуже Потемкина!
Справился бы!
Но на войну... нет-нет, дураки воюют, а умные люди подписывают приказы и посылают их воевать! И только так! Сам Николай Иванович на войну не желал. Там убить могут! Ему в юности на всю жизнь хватило! Не было тогда другого способа, вот и воевал, но как только смог — сразу же стал держаться подальше от всего этого. Лучше не воевать, а распоряжаться. Вот это он и будет делать. Хороший воспитатель много чему детей научить может, да так, что они и сами того не заметят. А он научит!
И граф отправился к своим подопечным.
* * *
— Дунька!!!
Даша столько раз представляла себе эту встречу!
Столько боялась, столько переживала. А вот пришло — и даже не кольнуло.
Стоит перед ней Оленька, ее барыня бывшая, и с удивленной интонацией тянет:
— Дунька, да ты ли это? Как изменилась-то, дрянь беглая!
Может, пять лет назад Даша бы дрогнула. Или испугалась, расплакалась...
А сейчас... она замужем, и у нее есть муж, который ее в обиду не даст. И Варя есть, которая за нее грудью встанет. И Даша вдруг ощутила в себе лихой кураж! Вот это невероятное ощущение, когда тебя подхватывает, и несет, и любое дело по плечу.
А уж со злобной гадиной разобраться — в два счета!
Ты думаешь, Олечка, я тебе забыла?! На всю жизнь я ваш с муженьком разговор запомнила!
— Я понимаю, но я не хочу, чтобы у Дуньки был ребенок вперед меня! Избавься от него!
— Прикажу сразу же отослать его в деревню.
— Нет!
— А что тогда ты хочешь?
— Чтобы его вообще не было!
И Даша заговорила по-французски, с тем произношением, которым владеют только настоящие парижане.
— Мадам что-то желает?
— Дунька, ты умом, что ли, тронулась?! Меня не узнаешь?!
— Я вас не знаю, мадам, и не понимаю, о ком вы говорите.
— А когда я полицию кликну?
— Прошу вас, мадам, — Даша сделала рукой жест, который можно было истолковать, как разрешение. Хоть полицию, хоть кого!
Ольга задумалась. Ну да... черты лица вроде те. Но волосы темнее, кажется. И эта женщина выше, и так держится... Дунька это — или нет?!
— Как вас зовут, мадемуазель?
— Мадам, — поправила Даша. — Здесь меня называют Да-ри-я. А во Франции меня звали Дениз. Дениз де Флориньи. По мужу — де Альбан.
Да-да, Варя нагло сплагиатила 'Небесных ласточек'. И бумаги у Даши были на это имя. Почти настоящие французские. За мешочек с золотом ей их в магистрате честь по чести выписали.
— Вы приехали из Франции?
— Из Парижа, мадам. Вы знаете, какой ужас там творится? Несчастный король! Бедная королева!
Ольга невольно закивала. Несчастные, а то как же!
— Такое варварство! Мадам, я должна извиниться. Вы мне показались похожи на мою знакомую!
— Ду-ни-ка?
— Да... крепостная девка, которая обокрала меня и бежала, — ручки Оленьки сжались в кулаки, глаза засверкали, рот искривился. Повод был.
Супруг и так-то ей не особо внимание уделял, а после бегства мерзавки Ольгу просто забросил, принялся в постель таскать всех девок, никого, правда, не выделял, но разве в том дело?!
И до сих пор у них неладно, и муж гуляет, и кажется, дурная болезнь у него... а у нее?
Ольга еще не знала, но сифилис промахов не давал. А лечение ртутью и здоровья не прибавляло.
— Это ужасно, мадам. Так что вы хотели заказать?
— Платье, разумеется. Три.
Даша достала гроссбух и принялась его листать.
— Мы можем поставить вас на осень, мадам...? Вы не представились, простите.
— Меня!? На осень?!
— Да, на следующую. Вы же видите, все занято.
Скандал Оленька таки устроила. Но уже не по поводу сходства мадам де Флориньи с некоей крепостной, а по поводу платьев! Она же хочет!
А ей не дают!!!
Но ушла, несолоно хлебавши.
А что Даша час ревела на плече у Матвея, а потом еще и у срочно вызванной им Варвары, об этом никто посторонний не узнал.
Обошлось же!
* * *
Зимний дворец Варей был уже вполне изучен. Она тут каждый день пробегала, то к Шарлотте, то с детьми...
— Варя!
Варвара развернулась.
На нее смотрел молодой мужчина, типажа 'кровь с молоком'. Такой на табуретку сядет — у нее ножки подломятся. Этакий 'бобер-молодец' до сорока, а после сорока он душевно превратится в шарик на ножках. Задатки видны уже сейчас.
Зато усы шикарные. И кудри.
— Слушаю вас?
— Варенька, отчего такой тон? Помнится мне, ты была весьма довольна мною во время наших встреч!
И такой тон... а она вообще должна его узнавать? Это — кто? Кто-то из жизни ТОЙ Варвары? Любовник? Явно не родня, Андрея и Ивана она знает, а остальных — к черту!
— Любезнейший, — холодом в голосе Вари можно было Неву замораживать. — Вам нечем заняться?
Мужчина аж опешил.
Суворов смотрел во все глаза.
Ну... не верил он словам супруги. Вот и подстроил встречу, отчего нет? Только подслушать не получится, далековато! Ничего, он и так все поймет!
— Варя, ты совсем меня позабыла!? А как клялась в любви, как признавалась! Как нам хорошо было! Ты не помнишь?
Варя даже не фыркнула. Подняла бровь — и только.
— Ошибки у всех случаются. Это — все?
— Ошибки? И ты можешь так говорить о наших чувствах? — а вот Ивану очень даже хотелось их воскресить. Это пока Варя была выгнанной и несчастной женой, она никому не нужна. А сейчас она при дворе, в милости у императрицы, супруг ее в чины вышел, орденов полнА грудь, значит, и деньги в семье есть. Как тут не попользоваться?
— О ЧЕМ говорить? — Варя позаимствовала интонацию у незабвенного Ширвиндта и на секунду почувствовала себя майором Шато-Жибюсом. На Ивана тоже подействовало.
— О чувствах. Наших... ну... тогда...
— Не припомню, чтобы я что-то к вам чувствовала, — отрезала Варя. — но вы не стесняйтесь, врите дальше. Пять минут хватит?
— Чтобы воскресить нашу любовь? И минуты довольно!
Поскольку мужчина был крупнее Вари раза так в полтора, то в охапку он ее сгреб легко. И прижался губами к губам.
Александр сжал кулаки. Вот сейчас... Варя расслабится в объятиях Ивана, и они...
ЧТО!?
Не опирался бы полководец на стену — точно бы упал от изумления.
Варя, не особо раздумывая, всей массой наступила экс-любовнику на ногу. Руки-то притиснуты к телу, даже ногтями по нему не проедешься. Да и чего ногти портить? Иван дернулся, Варя резко выдернула руки — и влепила ему ладонями по ушам. Самое простое, если можешь руки поднять. И не убьешь, и боль жуткая, и попасть не так сложно, главное, ладони сложить правильной лодочкой.
— Ауууууу!
Варя, недолго думая, развернула ловеласа спиной к себе — и добавила пинка по тылам. Раз уж вообразила себя майором, так надо соответствовать! *
*— все те же 'Небесные ласточки'. И Ширвиндт с его вдохновенным: 'бью по тылам!'. Прим. авт.
— Идите в сад! Все — в сад!*
*— Трое в лодке, не считая собаки. И опять Ширвиндт. Хотя мне кажется, там буква 'С' должна быть жестче, нет? Прим. авт.
Развернулась, да и пошла своей дорогой.
Суворов прижался к стенке, молясь, чтобы жена не пошла в его сторону. Вот точно, сейчас бы и ему досталось. За что? А за то, что рядом стоял!
Но кажется, встреча любовников не состоялась?
Есть подозрения, что соврал ему Ванька тогда. Не встречаются так-то с амантами, даже спустя много лет! Ах ты ж песий сын!
Но какова Варюта! Потрясающая женщина!
Мнение Сырохнева их по этому поводу не интересовало. А может, и зря, обиду он не забыл и собирался за нее крепенько поквитаться.
* * *
Екатерина Вторая вежливо слушала посла Священной Римской Империи. Правда, не особенно вслушивалась — зачем? Она и так могла все это предсказать.
Ваше величество, ля-ля-ля, при вашем дворе находится Людовик Семнадцатый, ля-ля-ля, не желаете ли вы направить войска во Францию и восстановить справедливость?
Екатерина решительно не желала.
— Простите, князь, но сейчас мы не имеем такой возможности. В связи с недавними завоеваниями, мы вынуждены сосредоточить силы на берегах Азовского моря. Нет-нет, у нас нет такой возможности.
Переводим с дипломатического на обыкновенный — обезьян тут НЕТ! Таскать для тебя каштаны из огня никто не будет. Понятно, твоему императору надо шевелиться — его тетку убили. Но при чем тут Россия? У нее есть общие границы с Францией? Или это к ним пойдут французские войска?
Нет? Вот и мы пока не полезем. Сами разбирайтесь!
Екатерина мило улыбалась, и отказывала, отказывала, отказывала.
И прусскому послу, и английскому, и турецкому. Перебьются — все!
Точно так же было отказано и в просьбе передать под опеку императора Священной Римской Империи осиротевших дофина и дофину. Шарлотта резко высказалась против, да и маленький Луи, услышав, что придется уехать из России, такой крик поднял — Леопольд мог бы напрямую его услышать. Здесь тихо, спокойно, здесь уже все свои, а там как?
Нет-нет, детей срывать с места — последнее дело. Кто-то сомневается, что при дворе Екатерины Второй им будут предоставлены самые лучшие условия?
Кто-то рискнет сомневаться вслух? Нет?
Вот и правильно, Екатерина таких шуток не понимала.
— Государыня, — Платон вился рядом, словно позолоченная муха. — Может, и правда помочь им? По христиански-то? И детям бы спокойнее было, и нехорошо, когда в стране такое...
Екатерина потрепала фаворита по щеке. Платон стиснул пальцы в кулаки — рука императрицы сбила тщательно выверенную мушку, размазала румяна.
— Платоша, поди, погуляй покамест. Не твое это дело — политика.
Платон скрипнул зубами, но куда деваться? Вылетел вон, как ошпаренный.
Екатерина пожала плечами ему вслед.
Потемкин усмехнулся. Он пытался отодвинуть Зубова от императрицы наскоком — не получилось. Теперь он делал все медленно и уверенно.
Чего Екатерина не любит, это дураков. Как бы ни было хорош в постели мальчишка, ей рано или поздно станет скучно. Вот с ним, с Григорием, Катеньке и поговорить в радость, и посоветоваться можно, и поддержит он, и поможет, и обопрется на него Катюша в любую минуту. А это — что? К таким, как Зубов, даже не ревнуют. Как к собачке с бантиком.
Функция у нее такая, тявкать и ноги хозяйке лизать, чего ж еще?
— Права ты, Катенька. Не ко времени нам эти войны. Да и далее что? Ну, сходим мы, когда прикажешь, разобьем лягушатников. Чего ж не разбить? А только дальше — что?
Екатерина кивнула. Да-да, дальше-то что?
Война должна быть выгодной. Что она получит, усадив на престол Людовика Семнадцатого? Деньги? Из разоренной Франции? Ага-ага...
Земли? Опять мимо, у них нет общих границ.
Пару титулов или чинов для своих людей? Неубедительно!
Зато придется отправить детей во Францию, раз уж ее освободили, и уберегут ли их там? И чем еще научат?
Сколько Европу не целуй — везде... ЕврОПА.
Кто-кто, а Екатерина дурой не была. Кто всех науськивал в русско-турецких войнах? Кто ей в спину на Балтике ударил? Кто...
Нет уж!
Предложат что-то достойное — подумаем. А за просто так людей подставлять — дураков нет. у нее тут и своих проблем хватает, Польша, к примеру. Чего-то ляхи опять копошиться начали, вон, Станислав паникует. Хотя он и так-то паниковать будет, одно слово — Понятовский. Его хоть на трон сажай, хоть на горшок, результат один.
Вот поляками Екатерина и займется. Вы у меня навек запомните, как НЕ НАДО делать!*
*— не запомнили. Не дошло. Прим. авт.
* * *
Вторая встреча состоялась примерно через месяц после первой. Но в этот раз Александр Васильевич уже не так был уверен в своей правоте. Тут все сыграло. И новая Варя, и Наташа еще маслица в огонь заботливо подлила. Вроде она и не говорила почти о матери, но ведь жила-то с ней! И выросла...
Александр сам себе признавался честно — он бы так не смог! А дочерью только гордиться можно! Умная, смелая, красивая, храбрая, честная... продажная девка такую дочь не вырастит. Это невозможно.
— Андрей, ты был прав. Я Варю вообще не узнал.
Андрей развел руками.
— Я же говорил, Александр. Она изменилась и сильно.
— Она никогда такой не была.
— Всегда была. Просто ты не смотрел, а она старалась это не показывать.
Суворов потер лоб.
— Но так не может быть! Она не могла так долго притворяться...
— А вы вместе не так уж и много бывали, — подсказал Андрей. — Нет?
— Ну... да! Но я все равно не понимаю!!!
— Вы ведь разводиться хотели? Так зачем тебе ее понимать? Отпусти — и все.
Суворов задумался.
— Она же мне не изменяла? Второй раз?
— Варя сказала, что нет.
— Тогда, может, и не надо разводиться?
Андрей расплылся в улыбке, достойной еще не выдуманного Чеширского кота.
— А Варю ты спрашивал? Чего она хочет?
— А...
А зачем? Суворову и в голову такое не пришло. Не в упрек, просто так было принято, так было нормально... правда — зачем?
— Дорогой Александр. Я сделал предложение Марии де Ламбаль, и она его приняла. Свадьба будет этой осенью, и я надеюсь увидеть тебя гостем.
— Обязательно буду. Рад за тебя. Она очаровательная женщина.
— Да. И хочу тебе сказать, мы с ней разговариваем... мне рядом с ней хорошо! А ей рядом со мной! У нее первый брак был вот, как у Вари. Муж старше Марии, который все знал, все понимал, и она чувствовала себя ужасно... ненужной. Так, игрушка.
— А с тобой иначе?
— Да. Я ее люблю. Я хочу, чтобы все решения нами принимались совместно. Я готов прислушиваться к ее мнению и принимать его во внимание. Ты так делал? Или просто баловал Варвару, как ребенка, откупался от нее, как от ребенка... а она — другая? Как Мария?
— Сейчас я сам уже ничего не знаю, Андрюша. Все было так просто, так понятно, а сейчас я словно на качелях стою. Летишь — и не понимаешь, куда.
— Главное не падай, остальное как-то да образуется.
— Мне нужно серьезно подумать, Андрей.
— Вот, подумай. А то Варя — женщина решительная. Решит добиваться развода — и ведь добьется.
— Ты не хочешь, чтобы мы разошлись?
— Я хочу, чтобы моя сестра была счастлива.
Суворов неопределенно хмыкнул. 'С тобой или без тебя', это и так понятно. Осталось только поблагодарить Андрея, и отправиться домой. А там сесть и серьезно задуматься.
И все же, все же...
Варя ему точно не изменяла?
Или — было?
Он должен это проверить! И если у нее ничего не было с Ванькой, он ее простит. И они опять смогут быть вместе. Семьей.
Почему бы нет?
* * *
Кто бы сомневался — года не минуло. С утра в модный дом 'Василиса Прекрасная' явился и сам батюшка-барин, Володечка драгоценный.
Явился, разулыбался, ресницами захлопал.
Варя была уверена, проговорилась ему женушка нелюбимая про мадам Дениз, не сдержалась. А тому Дуняшин побег, как крапива под хвост. Или просто решил проверить, так ли мадам хороша собой?
Только на этот раз у Даши был грозный засадный отряд — Матвей и Варя. И еще дама с двумя дочками воротники выбирала, прикладывала и так, и этак. А при появлении Володи она аж замерла! Уши под прической так и зашевелились!
— Мадам Дениз, доброе утро!
А как выглядит! Как пахнет! Красавец во всеоружии!
Хотя по Вариному пристрастному мнению, тот же Суворов был симпатичнее в сорок раз. Просто потому, что умный. И не сволочь. По росту женил, было, но ведь не порол по прихоти, не пакостничал, детей не топил, крепостных собаками не травил, не пытал. Просто логика в действии.
Надо женить?
Женим! А как пары подобрать? Да хоть бы и так! Авось, и сживутся! *
*— чистая правда. Прим. авт.
А этот красотун — гадость! И пусть у него рост под два метра, широкие плечи, каштановые кудри и синие глаза. Все равно гадость!
— Доброе утро, месье...?
— Владимир Головин, к вашим услугам, мадам.
Почти мурлыканье. Только вот Даше не привыкать таких котов тряпкой окорачивать.
— Любым услугам, месье?
— Для вас, мадам, что угодно.
И глазки заблестели, ручки потянулись. Думаешь, тебя в спаленку пригласят?
Даша, недолго думая, сунула в ручки лопату.
— Не стесняйтесь, месье, снег надо почистить. От крыльца — и до обеда.
— Апс?!
— Вы же сказали — к любым услугам?
Опомнился, перешел в наступление.
— Мадам, лопата — это прекрасно, но у меня много и других талантов!
— А у двери еще и ведерко с песком, дорожку посыпать, — поддержала Даша.
— Умоляю, не гоните меня на мороз! Я готов на все, лишь бы видеть вас, слышать ваш голос...
— Прекрасно! Окна тоже мыть надо. И видеть будете, и слышать, и главное — польза! — возрадовалась Даша.
Она бы и еще полчасика поиздевалась, но девчонки не выдержали. Дама-то молодцом, а вот дочки подвели, захихикали. Владимир понял, что его при всем народе дураком выставляют, и осерчал.
— Ты! Да я дворянин! Мои предки еще у Петра...
— У императора ваши предки без дела не сидели. Император и сам топор в ручки взять не брезговал. А потомок, стало быть, ни на что не годен? Так и запишем, — пропела Даша.
— Ах ты ж...
А вот ругаться — не надо. И хамить не надо. Варе и вступать не потребовалось, Матвей из-за занавески выдвинулся, словно каменный гость. Только с Дон Жуаном высшие силы разбирались, а Матвей и сам преотлично справился. Воздвигся рядом с Владимиром, словно медведь рядом с кроликом, и ловко сунул ему кулаком под дых. Не разговаривая.
А потом уж цапнул согнувшегося красавца за штаны и шкирку так до двери донес, да и выкинул.
— В нашем доме женщин оскорблять не позволяется.
Теперь уж и дама зааплодировала.
— Душенька, просто прелестно! Вот ведь нахал какой! Сам женат, и туда же!
Даша развела руками.
— Простите, мадам, мадемуазель, за эту ужасную сцену. Могу ли я предложить вам в компенсацию маленький подарок от нашего салона?
— Конечно, можете.
Подарком послужили маленькие игрушки, связанные крючком. При определенном умении — легко! А умения у Вари хватало, она этим тоже подрабатывала.
Симпатичные лягушечки. Зелененькие, с золотой искрой, с медной, с глазами-бусинками.
А женщины в любом возрасте — такие женщины!
Купили и воротники, и перчатки, и сумочки, и заказ сделали, и ушли довольные!
Владимир так и не пытался прорваться обратно. Понял — второй раз полетит дальше и упадет сильнее. Но успокоился ли?
Варя в этом сомневалась.
Но Матвей теперь от жены не отойдет. Все будет хорошо.
* * *
— И далеко ты собрался?
Митчелл, он же Мишель и Михаил, Матвея поймал 'на взлете'. Когда план уже составлен, но выполняться не начал.
— Нет.
— А теперь тем более подождешь. Думаешь, я не понял? Пойдешь голову этому поганцу отрывать?
Матвей посмотрел в сторону. Митчелл рассасываться не собирался, как стоял, так и загораживал дверь.
— А попадешься?
— Не попадусь!
— Сядь. Обговорим. Ты один пойти хочешь?
Матвей только глазами сверкнул.
Один. А с кем? Барыне — и той не доверишь! Она все ж баба, может и пожалеть поганца. Или переживать начать, отговаривать. Но чтобы Митчелл?
— Есть у меня одно предложение. Я, Гриша, Тимофей, Игната — берешь?
— Молод он еще.
— Вчетвером справимся. А чтобы на тебя подозрение не пало... Даша тебе про свою жизнь рассказывала?
— Да.
— И как? Есть этого Володимира за что на дереве подвесить? Как того? Николя?
Матвей хмыкнул.
— Есть. Любил он крепостных собаками травить, Даша рассказывала. И сейчас, поди, любит.
— Вот и будет ему... собачья смерть. Только не прямо сейчас, а чуть позднее, чтобы подозрение ни на кого не пало. Как там барыня написала? Белая стрела?
— Да.
— Только тебе потерпеть немного придется.
Матвей расслабился, понимая, что его отговаривать не собирались. Помощь предлагали!
— Потерплю!
Митчелл расплылся в улыбке.
Таких 'господ' он терпеть не мог. И если кто-то испугается, да людей мучить не будет? За такое и десяток 'Владимиров' придавить не жалко!
* * *
— Мадам Сувороффф, — мужчина выглядел весьма и весьма представительно. И кланялся почтительно.
Варя ответно поклонилась. Посмотрела чуточку удивленно.
— Мадам, мы не знакомы, но я взял на себя смелость представить вам. Мое имя — Ханс Аксель фон Ферзен.
Варя пару минут подумала, а потом шлепнула себя ладонью по лбу.
— А-а... Франсуа говорил! Конечно же! Рада знакомству, граф. Жаль, что оно происходит при столь прискорбных обстоятельствах.
Ферзен помрачнел.
— Да, мадам. Это...
— Это безумно тяжело, — подсказала тихонько Варя. — Но надо жить, хотя бы ради детей. Ради торжества справедливости! Ради того, чтобы увидеть, как убийцы закачаются на виселице, на Гревской площади.
Глаза Ферзена вспыхнули двумя адскими огнями. Он порывисто склонился над Вариной ручкой.
— Да, мадам! Кто-то уже наказан, но этого мало, слишком мало! Я рад, что вы это понимаете.
Варя кивнула.
— Понимаю. Но наказать подонков не могу, увы. Кто же поплатился? Я не так хорошо знаю новости, как хотелось бы.
— Некто Друэ.
— Это...?
— Подонок, который задержал карету на мосту. И из-за него...
— Ах, этот, — Варя не помнила уже фамилию, но была полностью согласна. — Туда и дорога. Думаю, его убийце сто раз по сто грехов спишется.
Судя по улыбке Ферзена — он был согласен.
— Да, мадам. Я тоже в это верю. И хотел поблагодарить вас. Я не смог спасти Ма... королевскую чету, но вы спасли дофина и дофину. И я все для вас сделаю.
— Обещаю не требовать ничего, противного вашей чести, — тут же откликнулась Варя. — Я случайно оказалась рядом, я помогла, и на моем месте так поступил бы любой порядочный человек. А лучшей наградой для меня станет торжество справедливости.
— Вы воистину благородная женщина, мадам Барбара. Вы позволите вас так называть?
— Шарлотта рассказывала мне о вас, месье. Я буду рада нашей дружбе. Вы им, как родной, а я привязалась к детям.
Ферзен все понял правильно.
В нем не видели мужчину, ему предлагали дружбу, совместную заботу о детях, фактически, если Шарлотта давно уже переименовала Варю в тетушку ВАрвару, то Ферзен вполне годился на роль дядюшки Акселя.
— А я для вас Аксель, мадам. Прошу вас. Это меньшее чем я могу вам отплатить за ваше добро.
Варя улыбнулась.
— Делай добро — бросай его в воду.
И помрачнела.
Федот... который навсегда остался в темной ледяной воде. Ферзен понял, что зацепил ненароком что-то больное, но — что? Впрочем, неважно, это женщины, так что их надо отвлекать.
— Мадам, надеюсь, вы мне позволите сделать для вас хотя бы одну малость.
— Какую, месье?
— В посольство регулярно присылаются газеты из Франции, сводки... если вам будет интересно с ними ознакомиться, я готов предоставить вам копию.
— Месье! Это будет великолепно!!!
Варя и не ждала такого роскошного подарка. И заулыбалась уже вполне искренне. Ах, этот недостаток информации! Самый страшный голод — книжный. Без хлеба прожить можно, но без печатных строк?
— Вас так легко обрадовать, мадам. Вы позволите пригласить вас на танец?
— Конечно.
Варя подала руку Ферзену, следуя за ним в мазурке. Благо, успела научиться.
С другого конца зала, сощурившись, смотрел на них Суворов. И — не находил признаков флирта. Варя улыбалась, разговаривала, но вот женского интереса у нее не было. Ни к кому.
Или просто он пока не видел ее любовника?
Нет. Не понять. Но это — не любовник.
* * *
— КУЛИБИН?!
Варя аж подскочила от изумления.
— Ну да...
Княгиня Дашкова не видела в этом ничего удивительного.
Есть такой, из крестьянских детей, да, взяли его в Академию Наук, за его таланты. Но... это не Ломоносов. Нет, не Ломоносов.
Варя прикусила себе язык чуть не до крови, потом мило улыбнулась.
— Княгиня, вы же не откажете мне в такой мелочи, как знакомство с... простите, не помню имени господина Кулибина.
— Иван Петрович, — пожала плечами княгиня.
— Да, с Иваном Петровичем.
Варя и не знала, что в это время творил Кулибин! И елки-палки! Да-да, палками бы тех, кто учебники истории писал! Про декабристов все знают, когда они были, а какой от них толк? А про Кулибина?
Про Эйфеля несчастного знаем!
А почему забыли родную историю? Да Кулибиным бы любая держава гордилась, а у нас что?! Нижегородский Архимед?
А только при жизни его так гнобили, что Архимед реальный давно бы в Рим сбежал от таких нападок. Мещанин же!
Ничего, Варя теперь здесь, она узнала...
И женщина хищно улыбнулась.
А кажется, у них подбирается неплохая команда?
Лавуазье, Кулибин, она, вот... кажется, в это время еще Гэмфри Дэви и Фарадей водились? Варя точно даты не помнила. Их же на ЕГЭ не было, так примерно, восемнадцатый век, а в начале — в конце? Да кто ж его знает?
Так... надо бы получить доступ к документам и прошерстить их как следует. Всех ученых она не помнит, но если о ком-то писали в учебниках — точно сработает!
И вот тут у Вари появилась жутковатая идея.
Но... если сложить двух гениев и добавить много денег? Может получиться? Может! Она все сделает, чтобы получилось, и тогда... Варя едва не зажмурилась от удовольствия, как кошка перед крынкой сметаны.
— Даже удивительно, что такой талант... наверняка кто-то из родителей у него был благородного происхождения, — вздохнула княгиня.
Варя закивала.
Спорить она не собиралась. Княгиню она не переубедит, только себе проблем наживет. Считаешь ты, что умные априори аристократы? Ну и на здоровье! А Варя попробует в обход.
По всей стране ей начальное образование не потянуть, но кое-что сделать можно. Она и сделает!
— Я бы не удивилась, ваша светлость. Но теперь мы правды не узнаем.
— Да, Варвара. Вы не против, если я вас так буду называть? А вы обращайтесь ко мне тоже без церемоний, Екатериной.
— Буду счастлива, Екатерина, — улыбнулась Варя.
Так-то она считается ровней. Дочь князя, вышла замуж за военного гения, сама похоже, не дура... и ее одежду Екатерина Воронцова-Дашкова тоже оценила. Вон как на платье глядит, облизываться начнет скоро. Ничего, Варя ее порекомендует.
Модный дом 'Василиса Прекрасная' набирает обороты, швеи едва справляются. Даша крутится, как белка в колесе, и до того ей это нравится! Сейчас даже и вспомнить страшно ту измученную девчонку на паперти, никому и в голову не придет! Хозяйка модного дома, умна, очаровательна, всегда шикарно выглядит, лучшая реклама любых нарядов. И не только свои сюда приходят, нет! Тут и шведки, и полячки, и немки, и француженки, и кого только нет! И это правильно! Будем продвигать отечественные бренды. И всячески рекламировать Россию!
— Женщинам сложно в этом мире. И надо держаться вместе.
Ты и держишься. За Екатерину Вторую. Только вот после ссоры вы не слишком близки. Но Варя не будет об этом говорить вслух.
— Умным женщинам, Екатерина.
— Умным. Согласна, Варвара. Нас так мало в этом мире! Александр Васильевич зря держал вас вдали от Петербурга.
Ага, зря.
Вот бы ТА Варвара тут прославилась! На весь свет прогремела бы!
— Это тоже важно. Рядом с умным мужчиной умнеешь, с дураком глупеешь. С умным мужчиной, конечно, сложно, но все старания окупаются.
Милые дамы беседовали больше часа, и Варя себя чувствовала, как выжатый лимон. В карету не села — упала. Если б не парижский опыт, она бы тут рехнулась!
А ведь это надолго. На всю жизнь.
Хммммм... может, она недооценивает бои и походы? И в них есть что-то привлекательное?
Скажем, отсутствие высшего света?
Может, муж был в чем-то и прав?
А, что уж теперь! Но куда он пропал? Разводиться же собирались? Ладно, не до него, сам пропал, сам и найдется, мальчик взрослый, дойдет, не потеряется.
* * *
— Андрюшка! Ну ты и развернулся!
В голосе Ивана нет-нет, да и проскальзывала зависть. Мелкая пока еще, но отчетливая.
Андрей только рукой махнул.
— Это не я, это Варюшка.
— Никак мы с ней не увидимся!
— Отчего же? — Варя специально ждала брата, который собирался заехать. Так-то ей не до него, у нее еще дел по горло, но повидаться надо. Хоть для приличия.
Иван так и остолбенел. Сестру он помнил плохо, но она ж не такая была! Точно!
— Вы... вы...
— Ванька, отомри! — рассмеялась Варвара. — Я что — так изменилась?
— Невероятно, — честно ответил брат, подмечая и безумно дорогое платье со скромной лягушечкой, вышитой на манжете, и кружева, и серьги с изумрудами в ушах, ему, чтобы такие прикупить, годовое жалование положить придется, и то не хватит, и странную прическу, и вообще...
Варвара старше него!
А выглядит лет на десять моложе! Это как понимать?
— Варя, чего удивительного? Я тебя видел в процессе изменений, а Ваня-то нет, — вздохнул Андрей.
— Ну вот, увидел результат. Я — это я. Доказательства нужны?
— Не-не, — замотал головой Иван. Какие доказательства?
Варвара, понятно. Лицо знакомое, просто все остальное так изменилось, даже манера речи, жесты, движения...
— Ты к нам в гости — или насовсем?
— Я пока служу, — пожал плечами Иван.
Варя задумалась.
— А потом чем заниматься будешь?
— Деньги есть, Андрей помочь еще обещал, земли еще прикуплю, людей, женюсь, хозяйствовать буду. Жить спокойно...
— Тебе это нравится — или другого выбора нет? — уточнила Варвара.
— А выбор есть?
— Дураком ты никогда не был, — Варя не помнила, был или не был, но с учетом опыта выживания? С плохим стартом, когда есть только имя, а денег нет, не спиться, не разгуляться, а работать, расти в чинах, быть на хорошем счету у начальства — это заслуживает уважения. — Поэтому выбор за тобой, а предложение у меня будет. Ты ж семья, свой, поэтому — можно.
— Какое предложение? — тут же заинтересовался Ваня.
Конечно, в детстве они не ладили, но вот от Андрея он пока видел только хорошее. А от сестры?
— Если ты настроен на сельское хозяйство, сам понимаешь, разориться с ним несложно.
Ваня понимал.
— У нас строится фабрика. И для нее нужно будет сырье. Вот, тебе, как вариант. Ездить по стране, заключать договора, следить за доставкой...
— Не самому выращивать?
— Можно и самому, покупать буду по честной цене, — махнула рукой Варвара, — не обижу. Просто ты неглупый, общий язык с людьми легко находишь, и мне кажется, что в деревню тебе не слишком хочется? Опять же, невесту приглядывать надо? А где?
Иван задумался.
— Ездить и договариваться?
— Отчего нет? Что в этом зазорного?
Можно бы и заметить, что он князь, только вот жить на жалование и князю не понравится. И даже императору.*
*— Наполеону — не нравилось, факт. Прим. Авт.
Варя тем временем назвала размер оплаты, и дело было решено. В пять раз больше его годового жалования. Да еще проездные, квартирные и прочее. Сопровождение Варя тоже обеспечивала.
— За такие деньги — я согласен.
Варя сощурилась. Увы, близорукость брала свое, но выглядело это очень хищно и опасно.
— Ваня, предупрежу только один раз. Если подведешь — сама закопаю.
Прозвучало внушительно.
Иван людей чувствовал, иначе не дослужился бы он до генерал-поручика, и вот сейчас отчетливо понимал — зароют. И сомневаться не придется.
Варя многое дает, но и потребует очень много. Будет обманывать — уничтожит, только ему и останется, что в имение уползти и сидеть там.
А будет за нее... так ежели на Андрея посмотреть? И помолодел, и подтянулся, и пить бросил, и на Марии де Ламбаль женится, а это не абы кто! Ваня к такой и близко не подойдет! На него такая и не посмотрит, поди.
Пока не посмотрит!
А что будет потом?
— Варя, я обманывать не буду, но ежели что не так... случаи они разные бывают.
Варя кивнула.
— Я понимаю. За случаи спрашивать не буду, только за прямой обман. Ты где остановился?
— Я в доходном доме...
Варя вздохнула.
И сюда Ваню приглашать пока было рано. Но и там оставлять? Выход нашел Андрей.
— Вань, мы бы тебя к себе пригласили, но тут — сам видишь, кишение и столпотворение. А вот если я Александра попрошу? Ты ж не против? А там, глядишь, Варя к мужу переедет, а ты сюда?
Иван не возражал.
Конечно, понимал, что пока ему не доверяют, но... именно, что понимал! Докажет, что достоин доверия, там и отношение будет другое. А у Суворова ему точно лучше будет, чем на квартире.
— Андрюша, ты тогда поговори с Александром, — сморщила нос Варвара. — И давай все же думать. Ты вот женишься... мне кажется, что нам нужен еще один дом в столице. Или два. Если что — потом Ваньке на свадьбу один подарим.
— На какую свадьбу?
— А ты что, братец, решил век холостяком прожить? Я же сказала, будешь заодно и невесту приглядывать, род Прозоровских продолжать надо.
— Вот и первое задание. Ваня, пока ты в столице, дом посмотришь, — решил Андрей. — А мы поглядим, и что ты выберешь, и как договариваться будешь.
Ваня не возражал.
Если дом в перспективе ему подарят?
Хммм... и чего это он раньше с братом и сестрой не ладил? Точно — дурак был.
* * *
— Варя, ты уверена?
Варя пожала плечами.
— Андрюша, придется же ездить по России, договариваться с помещиками, а Ваня — князь, дворянин, генерал... Савва Титович — золото, но он мещанин, ему сложнее будет. С управляющими разговаривать, да половина на него еще фыркать будет, и тут он нужен. А Ваня — обаятельный, он справится.
— Спесь может взыграть.
Варя пожала плечами.
— Испортит дело — выгоню. Но мне кажется, что все будет хорошо. И я к нему еще людей приставлю, тот же Тимофей сначала может поездить, ему хотелось, закис он на месте. Или Митчелл... он все рвется на волю. Тяжко мужчинам на одном месте.
Андрей кивнул.
— Если с подстраховкой, дело другое.
— Только так. Ты скажи, как там дела у Марии?
— Она сейчас в Смольном. Ей императрица предложила занять место мадам де Лафон, и Мария решила сначала посмотреть, что там творится, а потом посоветоваться с тобой. Ее очень рассказы Лотты впечатлили.
Варя кивнула.
Может, и из Смольного что приличное получится? А в совете она не откажет, языком болтать — не мешки таскать. Тем более, речь не о ее уме и опыте, а о системе, которая складывалась веками. На Вариной стороне знание истории, а это очень важно.
— Чем смогу — помогу.
Андрей кивнул и расплылся в совершенно счастливой улыбке.
Мария...
* * *
Удача не оставила полководца и в этот раз — он пришел за советом к Наташе. Правда, он-то хотел узнать, что подарить супруге ради примирения, мало ли? Вдруг у нее есть какая-то такая мечта...
Наташа за голову схватилась.
— Папа, ты... серьезно?!
Произнесено это было так, что Суворов невольно поднял брови.
— Что-то не так?
— Ну... все не так. Ты сейчас что хочешь — пойти к маме и сказать ей, что был неправ? Но если вы друг друга простите, то можете опять попробовать жить вместе?
— Да.
— Самоубийца.
— ЧТО?!
— Мама тебя убьет. Просто.
Суворов возмущенно поглядел на дочь.
— Ты как со мной разговариваешь?! Я что у тебя спрашивал?!
— Папа, — Наташа говорила спокойно и ласково. — Маме ничего такого не нужно. У нее куча драгоценностей, которые она просто не носит, она может получить любое платье, и купить все, что захочется. А ты ее сейчас так оскорбишь, что вы никогда не помиритесь.
— Да почему?!
— Потому что ты ей не поверил. Сказал, что она тебе не верна. Она чуть не умерла, рожа Кешу, потом ей пришлось меня забирать, потом она сколько времени была одна... и ты хочешь, чтобы сейчас она вот так легко вернулась в стойло?
— Наташа, к чему такие грубости?
— Папа, а как это должно звучать? Давай забудем все, что было?
Как-то так, да. А в чем неправильность? Для Суворова все было просто. Я был неправ, я извиняюсь, и вообще, у нас двое детей, вот, ради них...
— Папа, а давай у кого-то еще спросим? Кто маму знает?
— Например? — нахмурился Суворов, которому не понравилась идея выносить сор из избы.
— Дядюшка Андрей. Или тетя Мария. Они уже почти женаты, почему нет?
Андрей Прозоровский и Мария де Ламбаль действительно смотрели друг на друга влюбленными глазами, Суворов даже немного завидовал.
— Хорошо.
И правда, сколько они с женой раздельно прожили? Лет шесть уже? И женщин Александр никогда не понимал, лучше уж спросить. А то потом следующие шесть лет будешь от супруги прятаться... если вспомнить, как она с Ванькой разобралась — приятно, но и тревожно.
Андрей себя долго ждать не заставил. Правда, изрек то же, что и Наташа.
— Тебе, Сашка, никак жить надоело?
— Да что вы так все говорите?
— Варя тебя просто убьет.
— Не понимаю...
Андрей потер лоб.
— Не то беда, что ты ей не поверил. Другое... ты ее бросил одну, когда она в тебе нуждалась. Ребенка отнял. Сына видеть не хотел. Думаешь, простит и все позабудет? И вот эту французскую пакость — тоже? Которая теперь Эльмпт?
— У нас же ничего не было!
— И это тебя спасает. А было бы — Варя бы точно не простила.
— Так что вы мне советуете? — сдался Суворов.
— Надо подумать, — вздохнула Наташа. — Я поговорю с мамой, а потом скажу тебе. Ты не против, папенька?
— Тоже хорошо будет. И я поговорю, — одобрил Андрей.
Суворов и спорить не стал. Они действительно давно не жили вместе, а он и раньше Вариных желаний не угадывал никогда. Подождет немного. Разведка — это в любом деле важно.
* * *
Мария де Ламбаль оглядела кабинет прежней директрисы.
М-да...
Подавляет.
Тяжелая массивная мебель, темные тона... надо будет тут все переделать, но это потом. А пока — ревизия! Проверить все запасы, составить список, сколько и чего есть в наличии, посмотреть бюджет, спасибо Варваре, выделила отличного специалиста, жаль, ненадолго. Мария и сама неплохо разбиралась, но по-русски читала с трудом. Кстати — надо будет Андрюшу привлечь, он с удовольствием поможет.
Потом перетряхнуть всех учителей, составить новое расписание, ввести новые предметы.
Варя, с которой Мария и посоветовалась, получив предложение от императрицы, подала женщине странную, но важную мысль.
А правда — что бы помогло самой Марии в трудной ситуации?
Безусловно, девушка должна уметь петь, танцевать, слагать стихи, но заниматься этим всерьез? Только если у нее есть талант. Если таланта нет, достаточно и по часу в неделю, основные танцы — пьесы они выучат, а в жизни нужно будет совсем другое.
Вот, вышла ты замуж.
Надо — что?
По балам скакать?
Нет. Надо как минимум, хорошо знать математику, вести семейную бухгалтерию, чтобы тебя не обманывал управляющий, разбираться в ведении хозяйства, от скотного двора до чистки мебели... да-да, даже корову подоить надо уметь. А то мастит у скотины гарантирован, а корова — это деньги. Уметь шить и готовить. Знать хотя бы основы медицины, мало ли, что и когда случится? Заниматься спортом, потому что рыхлая квашня... ну, тут все понятно, ее и в корсет не затянешь. Хорошо бы и уметь себя защитить, а то кто знает, какие мужчины могут рядом оказаться? Вот так решат тебя изнасиловать, поволокут в темный уголок, а ты им что — закон Божий вслух зачитывать будешь? Авось, у насильника совесть проснется?
Разве что несчастный со смеху ничего сделать не сможет.
Так что Мария планировала ввести кучу других предметов. И надо не растить девчонок в полной закрытости, а то результат будет и правда плохой. Девушки должны видеть мужчин, уметь разбираться в людях, чтобы не стать жертвой первого же красноречивого подонка.
Дел было — уйма!
Одних учителей пока еще найдешь... ничего, после революции в Россию столько людей сбежало, что Мария не сомневалась в своем успехе.
Найдет.
И языки! Обязательно латынь и греческий, ну и два-три языка, английский, французский, может, итальянский или испанский.
В первом браке у Марии детей не было. Во втором — как Бог даст.
Но еще у нее теперь есть куча девочек, ее девочек, за которых она в ответе перед Богом, Императрицей и своей совестью. А любви и заботы у Марии де Ламбаль на всех хватит!
То есть у Марии Прозоровской в скором времени.
Женщина мечтательно улыбнулась, а потом притянула к себе документы.
И вспомнилась ей вдруг комната гадалки... так явно, что даже холодок по коже прошел. И Мария от всей души вдруг поблагодарила мадам Изиду.
Где бы ни была эта женщина, что бы она сейчас не делала... Марии она не просто спасла жизнь — она наполнила ее смыслом. И это восхитительно.
Пойдет Мария в церковь — и свечку за мадам поставит. Пусть у той все будет хорошо! Но это — потом. А пока...
— Так, что там с бюджетом на этот год? Сколько запланировано на учебные пособия?
* * *
— Ваша светлость, позвольте выразить вам свое глубочайшее восхищение.
Потемкин посмотрел на женщину, которая подкалывала Катеньке платье и улыбалась ему. Причем так улыбалась... мужчины — не дураки. И улыбки отлично различают. Есть приглашающие, есть спокойные, есть... да самые разные!
Эта улыбка была абсолютно равнодушной. Вот просто улыбается ему женщина, потому что у нее все хорошо, потому что ей захотелось улыбнуться. И ни о чем личном тут речи не идет.
Григорий невольно заинтересовался.
— Восхищение?
— Реформа, которую вы провели в армии, невероятно полезна, и заслуживает того, чтобы о ней писали, говорили, вообще восхищались, — Варя закончила подкалывать подол и кивнула. — Государыня, подвигайся, коли не в тягость, надо посмотреть, чтобы складки красиво легли.*
*— про 'потемкинские деревни' слышали. А как насчет реформы армейской одежды, которую потом отменил Павел? Нет? А зря, идея была великолепная. И с деревнями не все так просто. Прим. Авт.
Когда тебя хвалят за то, что мало кто понимает, приятно. Победы — понятно, но нормальная форма для солдата, это ж тоже — ДЕЛО! А кто-то его оценил?
Потемкин расплылся в улыбке.
— Вы...
— Варвара Суворова, пока Суворова, а потом, наверное, опять Прозоровская, — Варя собирала булавки в коробку.
— Та самая мадам ВАрвара, про которую тебе говорила Шарлотта, — подсказала Екатерина.
— Ах, это вы?
Варя даже вздыхать не стала. Поздно, братцы, пить боржоми, да и нет его еще. Все, прилипло.
Быть ей мадам ВАрварой до конца дней.
— Я, ваша светлость.
— Если позволите, так и я к вам обращаться буду.
Поди, не позволь! Взгляд у Потемкина был хитрый, так что Варя улыбнулась и кивнула.
— Конечно, ваша светлость.
— Можно просто — Григорий Александрович. А что вам в моей реформе больше понравилось?
Екатерина смотрела со стороны — и наслаждалась.
Положа руку на сердце, к такой, как Варвара Суворова, она бы Гришу приревновать могла. Но ведь от нее никаких движений, никаких намеков! Сидят рядом, головы наклонили к листу бумаги, и Варвара рисует, а еще поясняет, что вот это-то сшить будет проще. А проще сшить — дешевле обойдется — бюджету на пользу.
— А вот ежели такое?
— Да ты, матушка, и правда разбираешься?
— Так самое бабское дело — в тряпках разбираться, — кивнула Варя. — Вот, ежели такую шапку — она и уши закроет, и форма у нее, опять же, как русский шлем старинный. И на зиму вот такую шинель?
Грифель заскользил по бумаге.
Потемкин задумчиво кивнул.
Вот зимний вариант он не предусмотрел, а тут — раз! И нарисовали не хуже, чем он бы придумал.
Потемкин предлагал два варианта формы, летнюю и зимнюю, и Варя, вспоминая советскую армию, добавляла ему поводов для размышления.
Минут десять он поспорили, пришли к единому варианту, и Потемкин посмотрел на Екатерину.
— А что матушка? Верно Варька говорит, по делу.
— Да разве я говорю? — ахнула Варвара. — Я за вами и рисую, батюшка Григорий Александрович! Просто такое поди, дешевле обойдется, а будет еще удобнее? Нет?
Екатерина улыбнулась.
— Гриша, когда ты одобряешь?
— Еще как одобряю, — согласился Потемкин. К его чести, на Варвару он смотрел с уважением. Привык он за время тайного брака с Екатериной к умным женщинам, жаль, что такие редко встречаются, и понял, что их в постель тащить не надо. К умным жена ревновать будет.*
*— есть версия, что да. Жена. Тайная, но было венчание, прим. авт.
А вот использовать и в своих интересах, и в государственных — надо! И прислушиваться внимательно. Скажете — баба ничего хорошего предложить не может?
Вы это Екатерине расскажите! Только завещание не забудьте оставить, а то ведь императрица тоже — предложит.
— Вот мы и считать, и вводить начнем. И правда, будет у солдата парадная форма — для строевых и парадов, и будет вот такая, военно-полевая. Ты ко мне, Варя, на обед приходи, приглашение я пришлю. Гриша как раз все обдумает, да там и поговорим подробнее.
Варе оставалось только улыбаться и кланяться.
Но правда — чего солдатам в лосинах мучиться и с идиотскими париками? Пусть их Европа себе назад заберет, этот идиотский рассадник для вшей! А нам надо просто, чисто, удобно и тепло. И если Потемкин такое дело начал, поднял... Варя на лаврушку не претендует, пусть она вся Потемкину достанется. А ей можно госзаказом на ту же кирзу. У Лавуазье она преотлично получилась! Правда, пока массово производить сложновато, но тут же главное — придумать, а уж усовершенствовать они смогут! И Кулибин уже в Петербурге!
Надо брать!
* * *
Карета мягко покачивалась.
Владимир обычно предпочитал ехать верхом, но после вчерашнего... нет, лучше он полежит, подремлет. Приедет сейчас в имение, там супруга с ее истериками, скандалами, ссорами... ну что за глупая женщина! Почему она не может понять, что Владимир — это счастье? А счастье не может принадлежать одному человеку. Он должен любить всех.
И любит, да... вот еще ту француженку, мадам Дениз, присоединить бы к своей коллекции.
Владимир вспомнил синие глаза француженки и облизнулся.
Ах, хороша!
Такую женщину он видел только одну в своей жизни, и то, Дунька была похуже, поплоше, оно и понятно, крестьянка. Наверное, кто-то из родственников, может, дед француженки был проездом в России и огулял Дунькину бабку, а может, просто так совпало. Ах, хороша!
Правда, кобенится чего-то, цветы выкидывает, конфеты швейкам скормила прямо при посыльном, драгоценный кулон просто выкинула в окно...
А и ничего!
Баба должна быть с перцем, тут главное — в меру! Не как Олька!
Та своими истериками довела уже, и орет, и ноет, и хнычет, и чего ей не хватает? Женился-то он на ней! И даже спит с женой, достаточно регулярно. А что она затяжелеть не может, так он тут при чем? Дворовые девки от него брюхатеют, не жалуются. Даже несколько ублюдков по двору бегает!
Про них, правда, Олька не знает, а то бы началось... как с Дунькой.
Одно слово — дура.
Ленивые полусонные мысли были оборваны резким выстрелом и конским хрипом.
Владимир дернулся, полез за пистолетом.
Разбойники?
Ничего, он будет сопротивляться. Сейчас пару-тройку убьет, у него пистолеты, у кучера есть, в лакея... наружу-то он выпрыгнул. И тут же получил по голове.
Смех — смехом, а метательные снаряды никто не отменял. Прилетел вот так в голову барину камень из пращи, до которой Игнат был большой умелец, Владимир и пискнуть не успел. Так и осел рядом с каретой.
Кучера положили первым же выстрелом, лакеи разбежались сами.
Тимофей и Митчелл переглянулись. Разговаривать никто не собирался, вот еще не хватало! Матвей подвел к тушке Владимира заводную лошадь, и на нее взгромоздили барина, привязав для верности ему руки и ноги под конским брюхом.
Всех дел на десять минут.
И остались на дороге карета, кони и мертвый кучер.
Лакеи решились выбраться только спустя два часа. Огляделись, покричали барину, сели в карету, да и поехали скорее в город. Заявлять о пропаже!
Владимиру, правда, это уже не помогло. Совсем.
* * *
Когда Владимир очнулся, то обнаружил себя привязанным к дереву.
Крепко так привязанным, не вырвешься. И на голову ему кто-то лил ледяную воду.
— Апф! Фхрррр! Чфу!!!
Мужчина кое-как проморгался. Осознал себя — и понял, напротив него стоят четверо весьма серьезно настроенных мужчин. И смотрят так... недобро.
Лиц-то не видно, не понять, кто это. А вот взгляды из-под масок видно хорошо.
— Вы... хто?
Язык пока слушался плоховато.
Праща, конечно, оружие хорошее, но не всегда силу удара рассчитать можно. Так что получил Володя сотрясение мозга. И расплывалось все слегка, и мутило... его палачей это не волновало.
— Белая стрела, — наконец ответил один из них.
Владимиру резко подурнело.
Слушал он уже про таких... вроде как тайное общество. Только не масоны, кого ими в наше сложное время удивишь. Масонов тех развелось, что тараканов у плохой хозяйки. А вот эти... вроде как они за крепостных мстят?
За жестокое с ними обращение?
Но Володя же не... ну почти никогда не...
— Вы что!?
— Да почти ничего, — Митчелл подтолкнул Матвея. — Твой выход, приятель.
Объяснять жертве за что ее приговорили? Или выслушивать ответные слова?
Вот еще не хватало! Время тратить! Это ни на что не повлияет, а значит, и возиться нечего!
Тимофей ловко всунул Владимиру в рот кляп, а Матвей достал из-за спины обычные кузнечные клещи.
Почти обычные. Самую чуточку переделанные так, чтобы они напоминали зубы.*
*— кто не верит в таланты человеческие — дружно читаем 'Тиля Уленшпигеля'. Прим. Авт.
И нанес первую рваную рану. Потом вторую, третью... мучился Владимир около двух часов. А достаточно ли было этого за приговор, вынесенный им собственному сыну, за погубленных им крепостных?
Этими вопросами друзья не задавались. Просто больше этот человек Дашу не обидит.
Никогда.
* * *
— Мам, а как ты к папе сейчас относишься?
Наташа решила спросить прямо. А чего крутить? Варя тоже поняла все правильно.
— Он спрашивал?
— Да. Я так поняла, он убедился, что ты ему не изменяла, и решил тебя вернуть. Ты против?
Варя пожала плечами.
— Не знаю. Я уже не та, что была, нужна ли я ему — такая?
— Он за тобой наблюдал все это время. Мне кажется, что он тебя и любил, и любит...
— Любить и принимать человека таким, какой он есть — суть вещи разные. И жить рядом тоже.
— Мам, у него вообще шансов нет?
— Не знаю. Если он готов будет принимать меня такой, какая я есть. А вот будет ли он?
— Можешь придумать для него какое-то испытание. Или... мам, а вот есть что-то такое, что ты хочешь?
Что он — трактор, чтобы его испытывать? Варя едва язык успела прикусить, сказала не то, что думала.
— У меня все есть.
— Но вдруг? Такое, что папа может тебе подарить, или для тебя сделать?
Варя задумалась.
— А ведь... может!
Заодно и проверка ему будет. Серьезная.
— Что именно?
Варя хитро улыбнулась.
— Слушай.
А заодно и проверка будет.
Посмотрим, способен ли полководец принимать женщину, как равного. Да что там!
Как разумного человека! Вот на обеде и посмотрим, благо, императрица и Суворова пригласила. Императорский обед — это ж не на кухне супчика похлебать, это мероприятие!
И надеть — совершенно нечего! Что за жизнь такая?
* * *
Талейран сосредоточенно размышлял.
Вопрос был прост — помогать или не помогать?
Из Парижа он уехал, но собирался вернуться во Францию. Только вот Франция Франции рознь. И возвращение — возвращению. Удрать он успел вовремя, и обойдется без знакомства с мадам Гильотиной.
Но — возвращение...
Каждому умному человеку понятно, настоящих высот ты можешь достичь только в своей стране. Просто потому, что в чужой стае ты и будешь чужаком. И дети твои, и внуки...
Это — факт.
Можно ругаться, можно игнорировать его, можно кивать на редкие исключения, но они только подтверждают правило.
Нет, Талейран не верил, что сможет достичь подлинных высот в Англии, или в Пруссии, или в России. Кто его там куда подпустят?
Да отравят раньше!
Во Франции же он может встать по-настоящему высоко. Но для этого Франция должна быть независимой. Не под Коалицией, нет.
Но как убедить союзников развернуть войска?
Им будет не до Франции, если проблемы начнутся у них дома. Только вот что может сделать именно он? Шарль-Морис?
С Австро-Венгрией — ничего. Только вот там и делать ничего не надо, там Леопольд сильно болен, а когда умирает император, меняются и настроения, и политика.
Остается Пруссия.
Талейран задумался, а потом уселся за стол.
Так... и что же можно написать, и кому?
А граничит у нас Пруссия с поляками. Вот, прусаков убеждать долго и дорого, этого и Талейран не сумеет. А поляки — дешевка. На горсть золота можно дюжину крикунов закупить, и пусть они шум поднимают. Король там слабый, глуповатый, случись что — не удержит он Польшу. А вот Екатерина Вторая, да на волне успеха, может пожелать еще раз поделить это государство. *
*— данный раздел Польши был третьим по счету. И не последним. Прим. авт.
Многоходовочка.
Леопольд сам на грани издыхания, не будет он сильно воевать.
Прусаки же... начинают бунтовать поляки, начинает партию Екатерина Вторая... вот, кстати! Надо кое-кому и при русском дворе написать, отчего нет? И прусаки, словно тараканы, кидаются обратно, понимая, что Франция никуда не денется, а тут — Польша!
Целая (пока)!
Беззащитная!
И можно от нее оторвать себе хороший кусок! Большой и вкусный!
Берем?
Дайте две, пожалуйста!
Талейран ухмыльнулся и уселся за письма.
Гадалка ему предсказала, что он будет править — и он уже управляет даже не людьми — странами! От судьбы никуда не денешься!
* * *
Варя проглядывала газеты.
Да-да, с легкой руки Ферзена, Варя получала всю французскую прессу.
Посольства имеют хороший доступ к информации, а Ферзен за спасение сына ей бы луну с неба достал, не то, что какие-то газеты. Пусть информацию она получала с опозданием на какое-то время, ну, так что же?
Главное она понимала.
История развивается по тому же принципу.
Как в реальной истории сцепились жирондисты и монтаньяры, так и в этой. Или, называя вещи своими именами, сцепились те, кто много болтал, и те, кто пытался что-то делать. Жирондисты произносили красивые речи и мечтали, что революция выйдет за пределы Франции, понесется волной по окружающим странам, и все народы будут свободны и счастливы. Они придерживались принципов Руссо и мечтали о большой личной свободе, не уточняя, кто будет оплачивать банкет. Главное, чтобы им не мешали кушать.
Монтаньяры, напротив, не собирались лезть куда-то туда. Отлично понимая, что за границей им не обрадуются, а Франция вряд ли выдержит войну — здесь и сейчас, они хотели неплохо устроиться на своем месте. Как раз в этой партии и состояли Дантон, Марат и прочие 'герои гильотины'. Они как раз стояли за целостность и неделимость Франции, предлагали не лезть никуда и сосредоточиться на общипывании собственного народа.
Две этих теории логично привели к столкновению. *
*— автор чуточку утрирует, но уж как поняла. ИМХО — особой разницы между пламенными революционерами не было, все — сволочи. Прим. авт.
Хотя нет, к столкновению привели не теории, а место около стола. И по результатам битвы локтями, монтаньяры победили жирондистов. Поставили их на колени и жестоко убили. Это — в буквальном смысле.
Добрые Марат и Дантон не церемонились. Приговоры подписывались пачками, головы летели десятками. *
*— кстати, есть мемуары внука Сансона по этой теме. Интересно. Прим. авт.
Робеспьер тоже бы поучаствовал, но ему аукалась Варина коза. Очень эффективное животное оказалось. До сих пор, стоило несчастному выйти на трибуну, и раздавались то блеяние, то меканье, то ему просто козлиные головы подбрасывали, в историю-то он попал, но не так, как хотел.
Робеспьер бесился, но толку?
Пока он оставался на втором плане.
А обстановка накалялась. Коалиция на границе медленно составлялась, но пока никто не нападал. Причина была уважительная — скончался Римский император, тот, который Леопольд Второй. *
*— в реальности — 01.03.1792. Ну, тут чуть побольше пожил, победам порадовался. Прим. Авт.
Преемником его стал Франц Второй. Как по мнению Вари — серая скотинка, которая в истории ничем не прославилась, кроме Наполеона. Его дочка, Мария-Луиза, как раз и стала второй женой корсиканца, после Жозефины.
Достоинств — недостатков Варя за ним не помнила, то есть исторически — личность ничтожная. Если даже создатели сериалов ничего хорошего о нем не сказали. А им знаете, как выворачиваться приходится, чтобы зритель в первые пять минут от экрана не сбежал?
Но чтобы перехватить нити управления, ему нужно было время. Опять же, документы оформить, короноваться, еще раз все проверить — мало ли, чего там Леопольд назаключал? Потом не расхлебаешь!
Правда, войска все равно продолжали собираться.
Император — это не президент, который может заявить, что все указы предшественника ни копья не стоят. А что? Тот их подписывал, будучи в состоянии нестояния. Или вообще не он подписывал. Или и того страшнее, я республиканец, а ты демократ! Вот и забирай свои указы взад (пишется слитно или раздельно, неважно, указы все равно туда отправятся)! Император должен и свое слово держать, и за предшественника отвечать, а то и за целую их вереницу, как Людовик Шестнадцатый.
Поэтому военная машина медленно, но ворочалась.
Варя активно интересовалась этим вопросом.
У нее — дети.
Да-да, если Шарлотта и останется в России, выйдя замуж за великого князя Константина, то малыш Луи точно поедет во Францию. Править.
А с ним...
Поедет ли с ним Кеша? Или Ванечка? Могут ведь, детская дружба — самая крепкая. Варю очень интересовало, где могут оказаться ее дети. И будет ли им там удобно?
Теоретически — Наполеон не будет разгонять пушками Директорию, но может найтись и другой амбициозный юноша. Разве нет? И пушки не обязательное условие, на этих — хватило бы и пинков с подзатыльниками. И кто-то может стать императором Франции, неважно, как это называется.
Вот Варя и следила, благо, газет во Франции издавалось много.
Интересно, совпадут ли основные вехи истории?
Короля уже нет, фракции грызутся, нападут ли соседи? Или нет?
Варя собиралась смотреть со стороны.
Нет поп-корна?
А мы по-простому, семечками обойдемся.
Хорошо, что дети пока еще маленькие.
* * *
— Папа, а что тебя так удивляет?
— Просто это... странно!
Сказанное вообще не вязалось с образом его Варюты. Несочетаемо.
— Что мама об армии думает?
Представлял Александр, что может там супруга надумать!
— Наташа, армия — не игрушки!
— А мама и не играет — хмыкнула Наташа. — Тимофей, Гриша, Михаил... все от маминых предложений в восторге. А ты даже и не видел ничего!
Суворов подумал минуту.
Не видел. Но это же Варюта! Что она может придумать? Плюмаж на шляпу? Кружева на рубашку? Драгоценностей на солдата навешать?
— Я могу посмотреть, конечно. Но если мне не понравится, то извини...
Наташа кивнула.
— Вот и отлично. Поехали?
— Куда?
— В мастерскую, папа, в мастерскую. И по дороге Прохора твоего прихватим.
— Зачем?
— Подгонят на него форму, пусть он тебе и скажет, как себя чувствует.
— На меня пусть подгоняют.
— И на тебя, и на него. Поехали? Хоть посмотришь, что маме нравится! Что она делает!
Александр махнул рукой, да и кликнул Прошку. Что ему еще оставалось?
* * *
На фабрику Наташа отца не повезла — долго, далеко, да и не достроено пока, и станков половины нет. А вот в модный дом — в самый раз. Только не с парадного входа, а с черного, на второй-третий этажи, в мастерские.
Туда, где подгоняли, шили, плели кружево, пришивали его...
Вот, одна из комнат и была отведена под армейскую форму. Соперничать с Потемкиным Варя не собиралась, скорее, предлагать улучшения. И уже предложила! Но ведь все надо на человеке показывать, вживую! Вот так придется, а у нее и эскизов-то нет? Не то, что мундиров? Швеи и сделали с десяток, для Вари это не расход, пусть лежат, авось, пригодятся. Отставники, кстати, оценили. На них же шилось изначально, на их мерки и с комментариями и критикой. Суворов молчал, когда его переодевали, а Прошка не стерпел, высказался.
— А ведь удобно, барин!
Прошка поводил плечами в шинели.
Варя не стала заморачиваться, скопировала, что знала. Нижняя рубаха и кальсоны — оно понятно. Разве что летние кальсоны укоротила до семейных трусов, а зимние наоборот, удлинила и добавила прорезь. Чтобы доставать что надо, не снимая.
Портянки и сапоги — не меняем. Только сапоги, максимум, до колена, чтобы легко натянуть было. Та самая кирза. Опытный вариант. Штаны галифе — наше все. Удобно, карманы есть, нашивки на коленях, если надо поползать.
Гимнастерка и шинель.
Летний головной убор — кепка, зимний — буденовка.
Суворов накинул на себя шинель, подвигался в ней, присел... легко, удобно, двигаться — одно удовольствие.
— Почему такая странная расцветка?
Летняя форма была цвета 'дубовый лист', зимняя имела черно-белые тона.
— Камуфляж. Маскировка, — Наташа, которая тоже тут присутствовала, и про мамину работу отлично знала, пожала плечами. — Чтобы враги не видели, чтобы сливалось с местностью. Ну и стирать проще, пятна не так заметны.
Александр задумчиво кивнул.
Пятна, да...
Армия же! Видел он сколько возни с мундирами. Кафтан, камзол, лосины, сапоги... Потемкину за его реформу в ноги поклониться надобно!
— Мне кажется, или эта форма будет дешевле?
— Раза в два, если не в три. И можно выработать линейку размеров, чтобы более-менее подходило на любого человека... новобранца. Чуть — больше — чуть меньше, ушьют или разносят.
— Место для погон, петлиц, орденов...
Наташа кивнула. Ну так! Не абы кто разрабатывал! Про Васнецова она, конечно, не знала, но в маму свято верила.
— Это еще не все. Если уж полностью...
Ремень. И разгрузка. Военная. Не самая продвинутая, но в местных условиях почти революция. Рюкзак сзади, два отделения по бокам, два спереди.
— Вот это уже более штучная работа, но удобно же!
— А это для чего?
— Для всего. Кремень, огниво, патроны, воды, хлеб... что нужно, то и влезет.
Прошка послушно нацепил разгрузку. Попрыгал. Хмыкнул.
— А ить и правда. И руки свободны. И двигаться легко?
Суворов думал.
Он ожидал увидеть совершенно другое. Что-то яркое, красочное, непригодное для армии, развлечение скучающей барыни. А вместо этого перед ним был законченный проект военной формы. И ему... нравилось?
Да, вот для походов, для сражений — это было намного удобнее. Так ему приходилось одеваться с денщиком, но в эту форму легко запрыгнуть в любой момент. И дешево. И если представить русско-турецкую войну...
— На вал в ней лазить было бы удобнее.
— Измаил? — уточнила Наташа, которая об этом знала из газет.
— Да. Ты слышала? — отцу было действительно приятно. Дочь интересуется.
— Мама за событиями следила, и мне рассказывала. Нам всем. Если что — задний двор свободен. Можно попробовать, как форма в движении.
— Не порвется? — забеспокоился Прошка.
— Нет. Мы чуточку побольше взяли размер, — махнула рукой Наташа. — Да и порвется — для ремонта предусмотрены заплатки.
Александр заметил, что на форме и тут, и там были нашиты квадраты плотной ткани или грубой кожи. Локти, колени, бедра, там, где человек чаще всего соприкасается с землей при активном движении. Если пришить еще пару заплат, они и выделяться не будут.
— Неожиданно практично.
Наташа поглядела на любимого отца и хмыкнула.
Не ожидал, бедненький. Но язвить она не будет. Вместо этого...
— До реформы Светлейшего у солдат и офицеров была идеальная форма для парадов. Сейчас удобнее, спору нет. Но для боевых действий этот вариант лучше. Без лосин и киверов. Не так красиво, но дешевле и практичнее.
— Пойдемте на задний двор?
Наташа кивнула.
— Матюша, проводишь?
Мужчина, который присутствовал тут же, вышел из-за ширмы, и оказалось, что он одет в такую же форму.
— С удовольствием.
Что еще за Матвей такой?
Суворов шепотом спросил у дочери, получил ответ, что это вообще-то дворянин, Матео де Альбан, супруг мадемуазель де Флориньи, которая тут всем и заправляет, и успокоился. Достойное общество.
И как Варя умудрилась с ними со всеми познакомиться?
* * *
На заднем дворе Матвей подошел к вкопанным в землю перекладинам, наподобие буквы 'П'. Одна повыше, одна пониже.
— Смотрите.
Упражнения на турнике произвели на Суворова впечатление.
Матвей подтянулся, повисел вниз головой, перевернулся, потом отжался, прокатился кубарем...
Отлично получилось, только что кепка с головы слетела. Не упала, так сзади и болталась на шнурке.
— Вот так.
Прохор послушно полез на турник. Александр попробовал пробежать пару кругов. Легко, удобно, тело двигается, не скованное мундиром. Ногам чуточку непривычно, но тоже — вполне.
Прохор тем временем попробовал подтянуться, Матвей показывал, как и что надо. Отжаться, перевернуться... 'солнышко' не получилось, а все остальное — вполне. Александр тоже остался доволен.
— Еще как это в носке будет!
— Мы проверяли, — отмахнулся Матвей. — Удобно. Хорошую вещь барыня Варвара придумала.
— Хорошую... почему ты ее так называешь?
— Разве неправильно?
Взгляд у Матвея был ледяным, дерзким, холодным. Александр сдвинул брови.
— Вы с Варварой Ивановной познакомились во Франции?
Матвей хмыкнул.
— Об этом надо спросить у нее. Я же не стану ничего рассказывать.
— А если я прикажу?
Матвей нагло улыбнулся. Раньше он на генерала и глаз бы не поднял, но за эти несколько лет из бывшего крепостного и правда получился кто-то новый. И унижать себя Матвей уже не позволит никому. Никогда.
— Если барыня прикажет — расскажу.
— Я могу вызвать тебя на дуэль.
— Можете, — согласился Матвей. — Но я не приду. Мне плевать на мнение света, барыня огорчится, если я вас убью.
— Ты — меня?
Двое мужчин смотрели друг на друга. Потом Матвей отвел глаза, не сдаваясь, а так — не обостряя. Нам ни к чему драться, мы можем попробовать поделить добычу.
— Барыня расстроится. Поэтому я ничего не сделаю. А вы учтите, ваше сиятельство, попробуете силой на нее давить — хуже будет.
— Не слишком ли много ты на себя берешь?
— Барыня Варвара мне ближе подруги — считай, сестра. Это еще и мало, она мне родная — и все тут.
Сестра? Гнев куда-то схлынул. Управлять собой Александр тоже умел. Если не любовница, не любимая, а сестра... так бывает. И Дениз де Альбан он видел, хоть и мимоходом — даже позавидовал ее супругу. Абсолютное очарование. Если еще и характер хороший — ее муж счастливчик!
— Вообще ничего не расскажешь?
— Спрашивайте у нее.
— Спрошу.
Матвей даже бровью не повел. Барыня для него столько сделала, что он за нее жизнь отдаст. Без разговоров. Без рассуждений. И с ее мужем он разговаривать будет только после ее разрешения. И озвучивать то, что барыня скажет.
И если супруг полагает, что сможет их разлучить...
С кем-то другим — да, могло бы пройти. Но не с Варварой. Она не такая, это-то Матвей понял твердо. Вот и не волновался.
Суворов это почувствовал.
— Ладно... пойдем. Наташа, я поговорю с императрицей. Это замечательная идея. И твоя матушка просто молодец, что такое придумала.
Наташа кивнула. И это она только форму показала, а Варя же и еще кучу всего сделала под эту форму, чтобы все по одному образцу. Чего одна саперная лопатка стоит? А скатка, каска, фляга, котелок, аптечка под один образец? И чтобы было удобно цеплять — нести?
— Вы же завтра на обед приглашены? Вот и скажи маме, ей будет по-настоящему приятно.
— Обязательно скажу.
И скажет, и похвалит, и будет все это совершенно искренне. Замечательная вещь! И как Варюта смогла такое придумать?
Действительно, получается, что он жил, а жену свою и не знал вовсе. Так вот дураком-то себя и почувствуешь. С орденами и чинами. И что с нами женщины делают?
* * *
— Здравствуйте, Иван Петрович.
— Здравствуйте, барыня.
Не то, чтобы Кулибин пресмыкался, просто Варя пока не была ему представлена, а что она из благородных — видно. Он-то мещанин.
— Позвольте представиться — Варвара Ивановна Суворова. В девичестве княжна Прозоровская, а сейчас графиня Суворова. Можете звать меня просто — Варвара Ивановна.
Кулибин поднял брови.
Странно как-то.
Стоит перед ним явная благородная дама, это не подделаешь, но что в ней не так? Движения? Речь? Повадки? Сопровождение из четырех явных отставников, которые так и поглядывают хищно по сторонам?
Нет. Ее отношение.
На Кулибина она смотрит не просто, как на равного — с неподдельным уважением. А этого от аристократов не добиться, будь он хоть каких семи пядей во лбу. Интересно...
— Варвара Ивановна?
— И я ужасно рада нашему знакомству!
И снова не врет.
— Прозоровская... что-то я слышал, но не припомню, — еще раз попробовал Кулибин. Варя пожала плечами, нимало не гневаясь.
— Не знаю. Вы могли слышать про систему периодических элементов...
— Прозоровского — Лавуазье?! Это — ВЫ?!
— Я, — созналась Варвара.
— А князь Прозоровский не имеет ли к вам отношение? Андрей Иванович?
— Мой старший брат.
— Я читал его 'Записки', увлекательное чтение!
— Я к ним делала рисунки, — улыбнулась Варя.
Иван Петрович смягчился.
Считай — заочно они уже знакомы.
— Позволите вас, барыня в дом пригласить?
— Буду рада, — кивнула Варя.
— А может, и от чая не откажетесь? Составите старику компанию?
— Старика не вижу, а от чая не откажусь. И можно даже с вареньем, — согласилась Варя. — Я с собой привезла, чтобы вас не затруднять, когда позволите?
Отчего ж не позволить? За чаем и разговор продолжился. Конечно, в лоб Варя не атаковала, понимала, что сначала надо поговорить о философии, о поэзии, о высоком, она ж не персонаж анекдота? Ты Рембрандта читала? Нет? Тогда — в койку! Она честно и о детях поговорила, и о погоде, и о таблице, и изобретениями Кулибина поинтересовалась. А потом и к делу перешла.
— Иван Петрович, я к вам не просто так приехала.
— Это я и сам понял, Варвара Ивановна.
— Я хочу, чтобы мы работали вместе. Вы и я.
— Простите? — Кулибин подумал, что ослышался. Ан нет.
Варя потерла лоб, пытаясь сформулировать получше.
— Иван Петрович, вы не просто мастер, вы гений, который опередил свое время. Это понимаем и вы, и я, вы уже останетесь в веках. Потомки будут упоминать о вас, и не сомневаюсь, назовут вашим именем звезду. Или что-то еще — масштабное.
— Это уж вы слишком, Варвара Ивановна.
— Я не слишком. Я — мало, — фыркнула Варя. — Проблема в другом. Я буду говорить прямо, уж простите. Вы не дворянин, и на вас будут смотреть... слегка сверху вниз. И по той же причине вы не можете воплотить в жизнь многое из ваших гениальных изобретений.
Спорить было сложно. Кулибин только вздохнул, поглаживая бороду. Есть такое...
— Дворянином вы меня не сделаете, барыня.
— Нет. Но могу стать вашим щитом. Мне можно то, чего нельзя вам. Это надо просто принять, а далее... я готова вкладываться в ваши изобретения, я хочу их продвигать, я хочу, чтобы люди ими пользовались. И тут мы подходим к третьей проблеме. Иван Петрович, вы знаете, что такое массовый выпуск и рентабельность?
А вот это уже было не слишком приятно. Но ведь — факт.
— Я понимаю. Вы хотите сказать, что мои изобретения хороши, но если производить их массово... это не получится.
— Именно! — хлопнула в ладоши Варя. — Можно сделать самобеглую повозку, или, веломобиль, как его назвал Леонтий Шамшуренков. Но кто ее будет покупать? Крестьяне? Купцы? Дворяне? Ваши изобретения опережают свое время, и потому не слишком востребованы.
— Допустим.
— В то же время, есть направления, которые может развить ваша гениальность. И их можно воплотить. И ими будут пользоваться.
— Какие же?
— Дирижабль, — преспокойно ответила Варя. — У нас ужасные дороги, вы это знаете лучше меня. Как насчет воздушных шаров, которые будут нести людей и грузы, над дорогами, над речками и морями? Давайте я нарисую?
Варя, конечно, устройство дирижабля не знала. Но братья Монгольфье уже сделали свои первые опыты, значит, их можно будет повторить. А еще — добавить мотор... где-то она читала, что если бы история пошла по другой дорожке, дирижабли были бы идеальным вариантом. Уж для России-то, с ее расстояниями и пересеченной местностью — точно!*
*— первая версия дирижабля — дирижабль Менье. Как раз 1784 год. Может, и состоялся бы, но революция помешала, так что — это было реально. Прим. авт.
И по глазам Кулибина видела — загорелся!
Не то, что проглотил наживку — он уже и на рыбака плотоядно поглядывает.
— Варвара Ивановна, это обдумывать надо.
— Надо. А еще у меня строится фабрика. И там можно найти место для опытной площадки, ну и легче будет. Станки, цеха, люди, деньги...
— А вы, часом, не нечистая сила? — Иван Петрович смотрел чуточку исподлобья. — Так меня соблазнять?
Варя от души расхохоталась. Перекрестилась и даже 'Отче наш' прочла. Вслух и с выражением. И крестик вытащила.
— Лучше — стало? Иван Петрович?
— А могу я к вам на фабрику съездить?
— А то как же! Нам бы с вами начать, а там уж — развернемся!
Варя и не сомневалась.
Денег она из Франции выгребла столько — правнукам не потратить. Даже если мотать будут без перерыва! Уж на Кулибина и Лавуазье ей хватит! Со всеми их идеями! И воплощениями!
Русские — властелины небес!
Звучит?
Как по Варе — так просто идеально. Европа — вешайся! К тебе ЛЕТЯТ русские!
* * *
— Сын мой!!!
Летиция повисла на шее у Наполеоне — и разревелась так, что тропическая гроза позавидовала бы.
Из-за ее спины подмигнул Джузеппе, показывая, что все хорошо. Просто матери, они такие, сам понимаешь. Переживала, ночей не спала, молилась, плакала... любит ведь. Это же сын! Свое, родное, настоящее...
— Мамочка.
И нет ни полковника, ни кавалера орденов, ни дворянства никакого.
Есть два человека, которые когда-то были одним целым. А потом сын стал взрослым, и самостоятельным, но для мамы-то он все тот же темноглазый малыш, который улыбается доверчиво, на ручки просится, ластится...
— Наполеоне, сынок...
Минут через двадцать Летиция все же смогла вытереть слезы и оглядеть сына.
— Ты столько всего сделал, Наполеоне. Я горжусь тобой! И отец гордился бы!
Наполеон улыбнулся.
— Мам, это потому, что у меня моя семья есть. Вы, все. Без вас я бы точно не справился. Как вы тут жили?
Летиция улыбнулась.
— Замечательно, сынок. Как за каменной стеной.
Тихо, спокойно, уютно, никаких проблем, замуж, вот, вышла — что еще надо? Правда, как сказать Наполеону про замужество, она не знала. Но тут уж сам Григорий молчать не стал. Шагнул вперед, улыбнулся.
— Пока тебя не было, сынок, мы с Летти поженились. Прости, что ждать не стали, мы потихоньку, без лишнего шума...
Наполеон думал недолго. Да, может, лет пять или семь назад, когда он был мальчишкой, он бы и стал возмущаться. Или ревновать. Или какую глупость сказал.
А сейчас — протянул руку.
— Отцом звать не буду, но за мать — рад.
— Отец у вас был замечательный, — отбил подачу Григорий. — Не его вина, что так получилось, место Карло я не займу, но заботиться и любить — буду. Как умею.
Наполеон улыбнулся.
Хорошо, когда вот так — в семье.
— Я теперь спокойнее буду уезжать. Есть, кому о маме позаботиться.
Летиция еще раз поцеловала сына. Какой же он замечательный! Какой умница!
— Я справилась бы, сынок. Но...
— Тяжело, мама. Я понимаю. Ты не думай, это не предательство, просто жизнь продолжается, и папа рад был бы.
— Наполеоне, а ты мне подарок привез?
Полина.
Все дружно рассмеялись. Вопрос мгновенно разрядил обстановку.
— Да, сестричка. Я вам всем привез подарки.
— И сам вернулся в чинах! В такие-то годы! Наполеоне, пойдем, наконец! Мы тут от любопытства умрем, — Джузеппе улыбался. Он был счастлив видеть брата. И думал, что их решение переехать было самым лучшим, что с семьей случилось за последние пять лет!
Россия...
Теперь — их родина. А пить его вовсе даже и не тянуло — зачем? Жизнь и без вина может быть интересной, он точно знает.
* * *
Стол и бриллианты, золото и хрусталь, цветы и яд, который капает с уст каждого присутствующего.
Лично Варя предпочла бы змеиную яму. На обеде была и она, и ее супруг, правда, сидели они друг напротив друга, чуточку наискосок, так что напрягаться и толкаться локтями не приходилось. Да что там!
Рядом с ее супругом сидела Анна Протасова, так что Варя с ней переглядывалась и улыбалась. А что? Уже почти своя! Вон, как у нее с Тимофеем разворачивается! Пять ночей в неделю у любовницы, и что-то кажется Варе, что Анна его не отпустит. И плевать ей будет на дворянство!
Кто уж первый начал?
Кто ответил?
Варя как-то не заметила, но про реформу прозвучало — и она конечно, не удержалась.
— Григорий Александрович — гениален. Не сомневаюсь, что все солдаты его хвалят за его дела!
Потемкин с улыбкой поглядел на Варю.
— Варвара Ивановна, вы не скромничайте. Мы посчитали тут с матушкой, — взгляд на Екатерину, которая мило улыбнулась, был вот совсем не сыновним, — ваши идеи очень даже кстати придутся. И расцветка хорошая, дубовый лист, и шапки эти... шлемы. Очень правильное дело будет!
— Я, государыня, когда позволишь, тоже форму посмотрел. — От кого Варя поддержки не ждала, так это от Суворова. А он сидит, улыбается, смотрит так... испытующе. — Для войны она как нельзя более удобна. Солдаты за нее тебе в ножки поклонятся.
— Форма! Убожество это, а не форма!
Цесаревич еще и губы скривил. Наследничек, чтоб тебя! Ты ж потом все по... помножишь на ноль, ты опять парики и лосины введешь, ты! Такое дело угробить!
Варя бы высказалась — не успела. Екатерина подняла брови.
— И что ж тут убогого, сынок?
Императрица — не Варвара, отвечать пришлось.
— А как вы себе представляете наши войска — вот в этом? На маршировки, ни парадов...
— Для парадов, ваше императорское высочество, останется прежняя форма. А вот эта — для походов, для боев, — вежливо отозвался Суворов. — Чай, не нищенствует Россия-матушка, можем и по два комплекта формы для солдат позволить, одну для строевой и площадей, а вторую для битвы.
— Да любой враг со смеху помрет, увидев этих... жаб болотных!
— Пусть хоть со смеху, лишь бы подох, — проворчала Варя себе под нос. И тут же была удостоена взгляда его высочества. Весьма нелюбезного. На императрицу не сорвешься, на Суворова... тут тоже чревато. Его загнобить можно, но мать же вмешается, и выйдешь ты как есть — дурак. А бабу ниже плинтуса притоптать и себя умным показать — милое дело.
— Вы что-то хотели сказать, мадам ВАрвара?
Варя расправила плечи.
— Ваше императорское высочество, простите мне мое невежество, но неужели внешний вид — это все, что вас интересует? Не цена формы, не практичность, даже не удобство солдата в бою?
— Какое может быть удобство в этом уродстве? — попался наследник.
Варя очаровательно улыбнулась.
— Ваше императорское высочество, эта форма более удобна, чем та, что есть сейчас. Хотите спор?
— Спор?
Рявкнул бы на наглую бабу, но тут мать! Попробуй, скажи при ней, что женщины в чем-то разбираются хуже мужчин. Или не понимают...
С костями сожрет!
— Выставим двоих солдат, один в форме Григория Александровича, второй — в старом варианте. И посмотрим, кто после упражнений лучше выглядеть будет.
Павел от души расхохотался.
— Вы это серьезно, графиня?
— Более чем, ваше императорское высочество. Два солдата, два комплекта формы, солдат же не просто носить ее должен, вот, мой супруг Измаил брал. Солдаты через ров перебрались, на вал вскарабкались, на стены лезли, стреляли... было же? И сразу видно, в какой форме оно удобнее?
— Интересное предложение, жаль, Измаила у нас нет... — Павел попытался слиться, но Варя уже вцепилась.
— Вот, к примеру, мой супруг рассказал, что он солдат тренировал перед взятием Измаила. Было, Александр Васильевич?
— Да, — Суворов не понимал, чего добивается супруга, но... почему не поддержать? В опале он сидеть уже и привык, регулярно там оказывался.
— Что там делали? На вал взбежать, через ров перебраться, в солдата противника выстрелить, штыком ударить — так?
— Лестницу подставить, по ней влезть на стену, там сражаться, — согласился Суворов.
— Ну вот. Допустим, лестницу в одиночку не донесешь, но остальное-то? О, можно канат повесить!
— Канат?
— Ну... чтобы на стену влезть, — предложила Варя. — Или веревочную лестницу.
— Ты о чем сейчас, голубушка? — уточнила Екатерина, которая с интересом слушала спор.
— Матушка, — невинно посмотрела Варя. — Так что ж? Его императорское высочество говорит, что форма Григория Александровича неудобна. Так давай делом все докажем! На поле боя мы не поедем, но во дворе ведь можно и вал насыпать, и ров учебный вырыть? И даже канат со стены скинуть? И два солдата опробуют, чья форма удобнее, а вы решите, кто первый прибудет, да как форма выдержит?
Екатерина хохотнула. Сына она не любила, надежды свои возлагала на внука, и предложение неожиданно пришлось ей по душе.*
*— а если кто посмотрит, как в те времена развлекались, ров и вал — это еще и мелочи. Дешевка. Прим. авт.
— А что ж, Паша. Умел слово сказать — сумей и ответить. Верно все, ты солдата выбери, Варя человека выберет, и пусть они рядышком бегут. А мы потом и посмотрим, какая форма лучше.
— Да я...
— Согласны вы на спор, ваше императорское высочество?
Павел сощурился на Варю.
— Вы так в себе уверены?
— Можно бы и солдат попросить, — пожала плечами Варя, — да они правды не скажут. Оробеют, вы ж для них не человек — икона. Им с вами разговаривать, как с Богом, как тут скажешь, что нехорошо вышло?
Павел чуточку смягчился.
— Ну... хорошо! Что в заклад поставите?
— Что хотите? — отзеркалила Варя.
Павел гадко ухмыльнулся. Вот бабы! Сейчас-то он и докажет, что прав был, что черного кобеля (суку) не отмоешь добела.
— Когда выиграю, вы со мной проведете ночь, графиня.
Варя ухмыльнулась.
— Хорошо же! Ставлю в заклад ночь со мной. А когда я выиграю... вы, ваше императорское высочество, лично проследите, чтобы у всех армий наших новая форма была.
Ответом ей была довольная улыбка.
— По рукам.
Варя бестрепетно протянула руку, коснулась ладони будущего императора, заодно оценила рукопожатие. Вяловатое. Привык, что все легко достается, ни за что не боролся.
— А я прикажу к завтрему утру все подготовить — решила Екатерина, — да никого не пускать раньше времени, чтобы уж честно было. В десять утра и проверим, какая форма лучше. Ищите солдат.
Варя низко поклонилась.
* * *
— Варвара Ивановна?
Варя развела руками.
— Ребята, кто?
С ужина она сразу сбежала домой, и теперь рассказывала все друзьям. Тем, на кого могла положиться в любой ситуации.
Митчелл шагнул вперед.
— Думаю — я.
— Справишься?
Митчелл улыбнулся.
— Мадам Барбара, неужели вы во мне сомневаетесь?
Варя подумала немного — и отзеркалила улыбочку.
— Только не убивать. Хорошо?
— Обещаю, — хохотнул Митчелл. — С вас форма, мадам, а я спать пошел.
* * *
Павел, хоть и злился, и кипел от ярости, но... кого ж выбрать? Есть у него Гатчинский полк, но каждого солдата в нем он не знал, не царское это дело. А кого?
А тут и Платон Зубов под руку подвернулся.
— Когда дозволите, ваше...
— Что — дозволю?
— Может, брат мой сможет помочь вам, государь? Николенька и себя покажет, и вам краснеть за него не придется, из первых он у себя в полку?
Павел подумал немного, вспомнил Николая Зубова, да и кивнул.
— Хорошо. Пусть будет Николай Зубов.
* * *
Когда Суворов заявился в дом Прозоровских, его никто не встретил.
Варя спала, Митчелл тоже, Тимофей собирался к любимой женщине, Матвей и Даша пока не легли, Даша над формой колдовала, ну и будить друзей никто не собирался. Но и генерала ж не выставишь? Пришлось пригласить в гостиную.
— Что не так, Александр Васильевич?
Переговоры доверили Тимофею, как самому опытному.
Суворов сидел за столом, смотрел на свечу, и глаза у него были тоскливые.
— Да все...
— Это вы, ваш-сиясь, про спор с императорским высочеством?
— Знаешь уже?
— Как не знать? Барыня Дашку попросила форму подогнать, Мишка завтра и сделает все, как надобно. Не оплошаем, ради барыни постараемся!
— Вы тоже... веришь ей?
— Верю.
— Вот так, просто...
— Вы, ваш-сиясь, многого у себя дома еще не знаете. Барыня никогда не спорит. Вообще.
— Почему? — невольно заинтересовался Александр.
— Потому что не проигрывает. Она всегда выбирает спор, в котором может выиграть. Наверняка выиграет.
— Как так?
— Она потому и в кости не играет. А в карты там, где не в одном везении дело.
— Но тут же не игра!
— Это вы про завтрашнее? На вал взбежать да ров перелезть? Мишке-то? Это вы, ваш-сиясь, жены своей не знаете.
Суворов разгневался бы, но... сил не было. Дайте же хоть какую надежду!
— Думал, что знаю.
— Нет. Барыня никогда б не спорила, если б о своей победе не знала.
— А случайность?
— Не бывает у нее случайностей.
Кажется, Суворову чуточку легче стало. Но это еще не точно.
Тимофей на случай полагаться не стал. Напоить бы графа, да потом еще и с похмелья бедолаге мучиться? Но и не оставишь ведь? Так-то?
— Давайте, ваш-сиясь, я вам расскажу, как мы в Швейцарии жили?
— Расскажи.
А чай с баранками Гриша организовал. Сообразительный. Так до утра и просидели.
* * *
Десять утра.
Откуда о споре узнало столько людей? Но тут же сотни две, не меньше!
Митчелл стоял спокойно. Что он — королей не видел? Даже и в дохлом виде, ничего нового. Форма была удобной, разгрузка на месте, сапоги не скользят, ошиповка проведена успешно.
— Зимний или летний вариант? — спросила Варвара.
Екатерина пожала плечами.
— Зимний, конечно. Так сразу будет видно.
Митчелл послушно накинул сверху шинель.
Николай надел епанчу. Варя сощурилась, но требовать поддевку и тулуп не стала. Пусть в этой размахайке попрыгает.
Ружье у Митчелла, ружье у его соперника.
Павел выглядит довольным — он-то подобрал бугая под два метра ростом! Рядом с ним Митчелл мелко смотрится. Как гадюка рядом с бегемотом. А только змея там проползет, где бегемот застрянет. В своем друге Варя была уверена, а вот этот... как его? Николай Зубов?
Вы, господа, не путайте парады и физподготовку! Разные это вещи — красиво пройти и вкалывать с утра до ночи. Это как спортсмен и грузчик. Первый — красив собой, а для второго тяжести — образ жизни. И кто кого обставит? То-то же!
Полоса препятствий готова.
Выкопаны метров шесть рва, как раз им на двоих, насыпан высокий вал перед ним, потом два столба — и на каждом висит канат. Надо же влезть на стену? Условно...
Высота вала примерно метров восемь — десять, глубина рва метров семь — восемь, и ширина метров пять. Прилично. И земля свежая, будет осыпаться под ногами.
И плевать!
Зрители — сбоку.
Екатерина Вторая улыбнулась.
— Готовы?
Соперники переглянулись. Николай Зубов смотрел презрительно, даже сплюнул чуть не под ноги Митчеллу. Зря ты это, баран! Митчелл тебя еще заставит за это ответить!
Медленно полетел к земле платок из императорской ручки — и мужчины тут же сорвались с места.
Сапоги не скользили. Нельзя сказать, что на вал Митчелл взлетел птицей, но вполне-вполне. Ошиповка — наше все. И так же, на рысях, рванул в ров.
Приличные люди рвы фашинами закидывают — ну так это в поле. А тут-то ров есть, а фашин не привезли, не сообразили. Откуда придворным такие мелочи знать?
Мужчины и растерялись. Ровно на пять секунд. Митчелл — он-то был лично Варей одет, и входила в его снаряжение жутко полезная вещь. Саперная лопатка — наше все, пусть и в восемнадцатом веке. Обойдется Линнеманн! Варе такое самой надо!
Будет саперная лопатка Суворова!
Четыре ступеньки отрылись — на рысях. Да что там! Саперная лопатка, если ей умеючи пользоваться, идеальное оружие. И окоп выкопать за десять минут, и ступеньки сделать, и во врага метнуть...
Митчелл уже вылез из рва. Николай Зубов посмотрел, да и полез за ним. А какие еще есть варианты? Правда, навернулся раз шесть, непривычен блестящий граф к таким переделкам.
А Митчелл уже рванул на стену.
Канат?
Столб?
Вот нашли, чем пугать! К моменту, как Николай выбрался из рва, потеряв там епанчу и несколько раз проехавшись пузом по земле, Митчелл уже сидел на специально прибитой доске. Потемкин — Таврический — Константинопольский аплодировал от души. Еще и свистел в два пальца.
Императрица не возражала. Варе остро не хватало оркестра с задорной музыкой.
Надо отдать должное Зубову, он не сдался, и ринулся на штурм столба.
Крак — сказали лосины, распарываясь в шагу.
Ш-ших, — пожаловалась подошва сапога.
Шляпа тоже осталась — там. Далеко. Как и несколько пуговиц. Зато пятен прибыло, ну что ж, дело житейское. Екатерина хлопнула в ладоши. Негромко, но услышали все.
— Довольно. Слезайте.
Митчелл спустился не без изящества, перчатки-то в комплекте. С кожаными вставками на ладонях, только свистнуло. А вот у Зубова перчаток не было, он медленно полез. Еще и рукав порвал по дороге.
Екатерина разглядывала мужчин со странным выражением.
— Красавцы!
Митчелл стоял спокойно, по стойке 'смирно'. Форма-то выдержала, шинель чуточку отряхнуть бы, но и так неплохо. А вот Зубов... без плаща, без шляпы, сапог хлябает, чулки продраны на коленях, лосины украсились пятнами, мундир без нескольких пуговиц, а про эротический разрез вообще молчим. Кальсоны оттуда торчат — и ладно, все не голый зад светит.
— Что скажешь, сын?
Павел расправил плечи.
Провал его парадного варианта, прусского, горячо любимого, был очевиден. Для парадов — да, безусловно. А вот после полосы препятствий... Зубов выглядел так, словно его три часа об забор трепали! Оставалось или навсегда потерять лицо, или сделать хорошую мину при плохой игре, и пообещать себе, что потом-то он отыграется! На всех и за все! Дайте только на трон сесть!*
*— Павел и правда отменил реформы Потемкина. А зря. Прим. Авт.
— Графиня, а что вот это за интересное приспособление?
Ну хоть так Варвару уесть! Палец будущего императора уперся в саперную лопатку. Варя поглядела на императрицу, Екатерина кивнула.
— Когда государыня дозволит? Миша? Сделаешь?
Митчелл только кивнул.
— Дозволяю, — согласилась Екатерина.
Варя про саперную лопатку знала не слишком много. Но что это обязательная часть формы — да. И что с ее помощью можно сделать... не так, чтобы хорошо, но Митчелл показал класс!
Копать — безусловно!
Рубить! Обороняться от возможного противника. Метать. Если уж так — ее можно и в качестве сковородки, отлично яичница поджаривается.*
*— подозреваю, что мне не врали насчет яичницы. Прим. авт.
Потемкину Варя вручила второй экземпляр, и мужчина тут же принялся его изучать. Вот что-то Варваре подсказывало, что получит она заказ на шанцевые инструменты!
Павел морщился, но... нет, не удержался.
— Интересная вещь, графиня. Кто это придумал. Ваш супруг?
— Нет, ваше императорское высочество. Это — я.
— ВЫ?!
— Ваше императорское высочество, я даже сама не придумываю. Просто есть люди, с которыми я разговариваю... вот, они и говорят, чего им не хватает. То одного, то второго... разве плохо получилось? И фашин не надо!
Павел взял лопатку, покрутил.
— Короткая. Ружье длиннее и тяжелее. И заточена так... зачем столько сложностей?
— Позволите?
Варя взяла лопатку, взвесила в руке... ну, не подведи, родная! Она же пробовала, кто б на ее месте не попробовал? Не все ж Митчеллу блистать в свете?
Оружие блеснуло, полетело в столб — да туда и вонзилось боком, трепеща ручкой.
— И это — тоже. И рубить, и метать, и копать — применений масса.
Павел только хмыкнул.
— Графиня, ваш муж должен очень вас уважать.
Ах ты ж ядовитень!
— Ваше императорское высочество, оружие женщины — скалка. Или, как в страшных сказках, метла и ступа. А лопата — это так. Забава.
Павел посмотрел на лопатку, которая застряла в столбе, и согласился.
Да, забава. Вроде дрессированной птички или собачки, ага. Он даже и сомневаться не будет. И другие тоже... не будут.
Стоит ли говорить, что и лопатка, и часть нововведений в форму были высочайше одобрены? И Варя получила заказ от казны? А еще — восхищенный взгляд от пока еще действующего мужа.
Лопатка — она такая.
Стоит взять в руки, и пусть только кто-то посмеет не восхищаться скромной русской женщиной с лопатой!
* * *
Парижский мэр Петийон не выдержал первым. *
*— в реальности примерно такая речь состоялась 03.08.1792. Тут пораньше, но тут и короля уже нет, прим. авт.
'Законодатели! Когда отечество в опасности, все дети его должны спешить на его защиту, а никогда еще не угрожала отечеству такая опасность, как в наши дни. Нас посылает к вам коммуна Парижа. Мы приносим в святилище законов выражение воли огромного города. Проникнутый уважением к представителям нации, полный доверия к их мужественному патриотизму, он не отчаивается в спасении общества, но полагает, что средство исцеления Франции от зол заключается в том, чтобы, не медля ни минуты, обратить внимание на их источник.
И что же мы увидели? Все благодеяния нации обернулись против нее. Власть, делегированная собранию для поддержания свободы, сделалась орудием ее низвержения. Крамольные священники, злоупотребляя своей властью над робкими душами, восстановляют детей против отцов, и со священной земли свободы посылают новых солдат под знамена рабства. Враги народа прикрываются ссылками на народ. Директории коализованных департаментов узурпируют себе и законодательную власть и, проявляя глубокое невежество, декламируют против республиканцев, хотя сами же как будто стараются сделать из Франции республиканскую федерацию. Они разжигают внутренние раздоры. В России заявили, что Людовик Семнадцатый пребывает при их дворе, и одно его существование подрывает основы свободной республики!
А во внешних делах? Неприятельские армии угрожают нашим границам. Французы, убийцы отечества, руководимые родственниками, свойственниками и братьями короля, готовятся нанести своей родине смертельную рану. На границах наших неприятель уже выставляет против наших воинов своих палачей. Во имя мести за Людовика XVI бесстыдно оскорбляется верховное право народа. Во имя мести за Людовика XVI презренный двор Австрии прибавляет новую главу к истории своих убийств; во имя мести за Людовика XVI тираны возобновили желание Калигулы и думают одним ударом снести голову всем гражданам Франции! Они мечтают о реставрации монархии, мечтают низвергнуть нас в ту яму, из которой мы сумели выбраться!
Мы не должны этого допустить! Война стоит на нашем пороге! Война угрожает нашей прекрасной родине! Но даже сейчас мы не едины!
Напрасно взывает к нам Бельгия. Нелепые приказы сковывают рвение наших солдат; первые шаги наши в этой прекрасной стране отмечены пожаром. И виновник пожара не исключен еще из французской армии! Декреты, изданные Национальным Собранием для укрепления наших военных сил, уничтожены один за другим или прямым отказом в санкционировании или разного рода коварными проволочками. А враг приближается быстрым шагом, в то время, как армии, сражающиеся за равенство, остаются под командой патрициев, в то время, как генералы перед лицом неприятеля покидают свои посты, впутывают своих солдат в политику, являются от их имени в законодательное собрание с выражением пожеланий, на которые они не имеют законного права, и клевещут на свободный народ, вместо того, чтобы его защищать.
Мы просим поэтому, чтобы исполнительная власть была, согласно конституции, передана Национальному Конвенту, созвание которого произойдет, как только позволит это внешнее положение государства. Пусть враги наши, сколько бы ни было их, выстраиваются за нашей границей, пусть трусы и изменники покидают свободную землю; пусть двигаются на нас триста тысяч рабов: их встретят десять тысяч свободных людей, готовых умереть или победить, борцов за равенство, за родной очаг, за жен, стариков и детей. Каждый из нас по очереди пусть станет солдатом, и, если на долю нам выпадет честь погибнуть за родину, пусть каждый из, нас, испуская последний вздох, прославить свою память убийством раба или тирана'. *
*— кому интересно — см. мемуары Г.П. Шометта. Как раз то самое время. 1792 год. Я, правда, корректирую и урезаю хвост по самые уши. Но оцените, как депутаты прикрывают свой зад красивыми словами? Прим. авт.
И кто бы отказался после такого?
Конечно, созвали Конвент! И конечно, там оказались и Робеспьер, и Марат, и Дантон... как есть — банка с пауками. Правда, между собой они пока не грызлись, внешний враг — объединяет. Но надолго ли этого хватит?
* * *
— Добрый день, Варвара.
— Добрый, — согласилась Варя.
О визите супруга она узнала заранее, от любимой дочки. И не стала сопротивляться. А чего ругаться-то? Как-никак, у них двое детей, совместное имущество есть, приданое Александр вернул, но... надо все прояснять и потихоньку или разводиться, или разъезжаться, и все закреплять законодательно.
Что такое — фабрика строится, а Варя ее даже не может на себя оформить нормально?
Дом купить не может!
Вот и нечего фыркать, надо — разговаривать.
Тем более... она перед супругом ни в чем не виновата. Он перед ней тоже. Скажем честно, другой бы Варвару-первую может, и в колодце притопил, а он терпел, держался, сам уходил...
Суворов кашлянул.
— Это — вам.
Варя прищурилась на коробку.
Чертова близорукость! Выглядишь моложе, а все равно... как бы сделать так, чтобы очки изобрести? Это ж не совсем физика, это оптика, а ее в школе сильно не проходили. И Варя не интересовалась, к чему ей? Пятерка есть — и хватит!
Засахаренные фрукты выглядели очень аппетитно. Правда, Варя их не сильно уважала, но Наташе отдаст. Пусть девочки лакомятся. Ей сильно не хватало какао-бобов, шоколада, но — увы. Что есть, то и есть. То и будем есть. Она разве что клюкву в сахаре полюбила, но клюквы тут и не было.
— Спасибо. О чем разговаривать будем?
Суворов вздохнул.
— Вы изменились, Варвара.
— Раньше мы, вроде, не так официально общались?
— Нет. Но я не знаю, чего ожидать, — ринулся в атаку супруг. — Академия, форма, рисунки, о которых мне рассказал Андрей. Я не знаю, что и думать.
Варя пожала плечами.
— Иногда люди сильно меняются. Я едва не умерла, Александр, стоит ли удивляться, что стала иной? Прежняя жизнь меня едва не убила, новая радует. Жаль, что я с самого начала не вела себя так, как хотела. Но... так научили. И у родителей все было гладко и ровно.
— Андрей рассказал мне. Я... виноват...
Варя подняла руку.
— Довольно. Кто прав, кто виноват, рассудит история. Меня больше интересует, что мы будем делать сейчас?
Суворов потер лицо.
Каяться не надо? Уже приятно.
— А что вы хотите, Варвара?
Варя покачала головой.
— Не так. Правильно — на что мы можем рассчитывать. Вот несколько вариантов. Мы кидаемся в ноги императрице. Что дальше? Нас либо разведут сразу, либо не разведут, либо затянут дело на долгие года. Уже тянут. И как нам жить? В первом случае все понятно, мы в разводе, Наташа при ее высочестве Шарлотте, а там, глядишь, и замуж выйдет, Кешка со мной. Правильно?
— Допустим.
— Во втором случае, мы остаемся мужем и женой. Жить вместе мы не желаем, после известных событий, так что предлагаю оформить раздельное проживание документально. Содержание мне от вас не нужно, есть свои средства. Вы на них претендовать будете?
— Нет.
— Спасибо. Мы сможем закрепить это на бумаге?
— Конечно, — чужие деньги Суворову нужны не были, своих теперь хватало. Да и не было у него такой жадности, как у отца. Чего все под себя грести-то? На жизнь хватит, ну и ладно.
— Плохо другое. Я не в претензии, но вы не сможете устроить личную жизнь или получить наследника... или это как-то можно? В свою очередь я готова пойти вам навстречу, и если нужно будет подписать любые бумаги — я готова. То же, и с раздельным проживанием. Оформим документы, и можете рассчитывать на мое сотрудничество. К чему нам ругаться? Наташа будет против.
— Наташа... Варя, Кеша — мой сын?
Варя вздохнула. Потерла глаза.
Можно бы сейчас встать в позу и заявить: 'Кеша — МОЙ сын! А ты..., а я...'. И гордо окозлячить всех мужчин разом.
Только вот Суворов этого явно не заслуживал. Да и Кешка — точно его. Стоит поставить их рядом и посмотреть, как сомнения исчезают напрочь.
— Я. Тебе. Не. Изменяла.
В целом, это и правда. Изменяла ТА Варвара, но она уж давненько померши, а ЭТА ни при чем.
— Но...
— Я не стану оправдываться, — вздохнула Варя. — Ты видишь меня сейчас, а легко ли мне было все это давить, уговаривать себя потерпеть, жить, как все? Ты же сам не сможешь, как большинство, правда? А я себя тогда просто задавила. Уговаривала, мучилась, вот, итог — сорвалась на глупость. Иван был милым, забавным, спать с ним я не собиралась, но поиграть — хотелось. Хоть чем заняться. Мне было безумно скучно, а он развлекал. Вот и все.
— Но ты... ты тоже отрицала, но...
Суворов помнил и слезы, и истерики, и свою уверенность — врет. А сейчас не врала. Диссонанс сводил с ума.
— Но нас поймали вдвоем в кровати?
— Нет.
— Александр, женщина в период беременности — это...
— Я понимаю, — кивнул Суворов. Не дурак же, чего там! Слова 'гормоны' пока еще не знали, но это совершенно не мешало женщинам закатывать истерики, а мужчинам сбегать от них на войну.
— Вот и отлично. Чего ты от меня тогда хотел? Чтобы я была адекватна? Я себя ужасно чувствовала, я могла потерять сына, мне было не то, что не до оправданий, я половину не понимала. С трудом пришла в себя после родов.
— Варя... прости меня. Пожалуйста.
Варвара махнула рукой.
— Все прошло. Я забыла, и ты забудь. Давай посмотрим, что нам скажет императрица, и решим, как будем жить дальше. Хорошо?
— Да.
Выходил из особняка Суворов слегка ошалевшим. Такого он не ожидал. Собирался бороться, к примеру, с турками, а оказался супротив шведов. Понятно, побьет он и тех, и этих, да тактика нужна разная. Ничего, он ее продумает.
А развод...
Завтра же сходит к императрице, и скажет, что передумал. Только вот... как бы сделать так, чтобы это Варя не узнала? Вряд ли она согласится остаться...
Ох уж эти женщины! С турками и шведами точно — проще!
* * *
Заявление герцога Брауншвейгского жителям Франции.
'Их Величества Император и король Пруссии возложили на меня командование их соединенными армиями, сосредоточенными на границах Франции, и я хочу сообщить жителям этого королевства мотивы, вызвавшие предпринятые обоими государями меры и намерения, которые ими руководят.
Произвольно уничтожив политические и владельческие права немецких государей в Эльзасе и Лотарингии, разрушив общественный порядок и законное правительство, дерзко посягнув на священные особы короля и его августейшего семейства, — каковые насильственные акты изо-дня-в день продолжаются и по сей день, — лица, незаконно захватившие себе власть, не остановились на этом: они объявили несправедливую войну Его Величеству Императору и напали на его Нидерландские провинции. Некоторые из владений Германской Империи уже подверглись насилию; другие избежали подобной же участи, лишь уступивши угрозам господствующей партии и ее эмиссаров.
Его Королевское Величество, будучи связан с Его Императорским Величеством тесными связями оборонительного союза и будучи сам выдающимся членом единого германского тела, не мог не притти на помощь своему союзнику и со-государству (co-etat). В силу обоих этих побуждений он и берет на себя защиту Германии и ее государя.
К этим великим интересам присоединяется и еще одна, не менее важная и близкая сердцу обоих государей цель — желание покончить с анархией, царящей во Франции, положить предел посягательствам против трона и алтаря, восстановить в этой стране законную власть, вернуть королю его свободу и безопасность, поставить его в возможность осуществлять присущий ему, в силу закона, авторитет.
В убеждении, что здравомыслящая часть нации с ужасом отвергает деяния воцарившейся над ней клики, и что огромное большинство французского населения с нетерпением ждет себе помощи, чтобы выступить открыто против гнусного поведения своих угнетателей, Его Величество Император и Его Величество король Пруссии, приглашают его, не медля, вернуться к началам разума и справедливости, порядка и мира. В этих именно видах я нижеподписавшийся, главнокомандующий обеих армий, заявляю:
1) Вовлеченные неодолимыми обстоятельствами в настоящую войну союзные дворы единственной целью своею ставят счастие Франции и не преследуют никаких завоевательных планов.
2) Они отнюдь не вмешиваются во внутреннее управление Франции и стремятся лишь к тому, чтобы спасти из плена короля, королеву и их семью и обеспечить Его Христианнейшему Величеству необходимую безопасность, дабы он мог, не боясь ничего и но встречая препятствий, созывать угодные ему собрания и работать на благо подданных, руководясь данными им обещаниями и в меру своих сил.
3) Союзные армии окажут свое покровительство всем городам, местечкам и селениям, равно как и частным лицам и имуществу их, под условием их подчинения королю, и позаботятся о немедленном восстановлении во всей Франции порядка и благочиния.
4) Надзор за спокойствием городов и селений и за личной и имущественной безопасностью всех французов временно, впредь до прибытия войск Их Императорского и королевского Величеств или впредь до нового приказа, возлагается на национальную гвардию под страхом личной каждого из ее членов ответственности. С теми же из национальных гвардейцев, которые будут сражаться против армии двух союзных дворов и окажутся захваченными с оружием в руках, будет поступлено как с врагами: они понесут возмездие, как бунтовщики против своего короля и нарушители общественного порядка.
5) Генералам, офицерам, унтер-офицерам и рядовым линейных французских войск равным образом предлагается вспомнить о их испытанной верности престолу и немедленно подчиниться своему законному государю — королю.
6) Члены департаментов, дистриктов и муниципалитетов отвечают своим имуществом и жизнью за все преступления, пожары, убийства, грабежи и самоуправства, которые окажутся совершенными на их территории, по их ли личному попустительству, или по недостатку проявленной для их предупреждения анергии. Они сохраняют временно свои должности, пока Его Всехристианнейшее Величество, вернувши себе полноту власти, свободно не утвердит по отношению к ним тех решений, которые до этого времени будут сделаны его именем.
7) Обитатели городов, местечек и селений, кои осмелятся защищаться против армий Их Императорского и королевского Величеств и стрелять по ним в открытом ли поле, или из окон, дверей и отверстий своих жилищ, будут тут же наказаны по строгости военных законов, а жилища их разрушены и сожжены. Те же из жителей названных селений, местечек и городов, которые не замедлят подчиниться своему королю и откроют свои двери для армии Их Величеств, получат немедленное и прочное покровительство; движимое и недвижимое имущество их, а равно и жизнь их будут взяты под охрану законов и для обеспечения личной каждого из них и общей всех их безопасности будут приняты все нужные меры.
8) Городу Парижу и всем его жителям без исключения вменяется в безотлагательную обязанность немедленное подчинение королю, предоставление этому государю полной и неограниченной свободы, и отказ от всякого посягательства на неприкосновенность и честь как его самого, так и всех членов королевского семейства, как того требует от каждого подданного по отношению к его государю и естественное и международное право (le droit de la nature et des gens). Их Императорское и королевское Величество объявляют всех членов Национального Собрания, дистрикта, муниципалитета и национальной гвардии Парижа, его мировых судей и других должностных лиц лично, под страхом уголовного наказания по военным законам и без всякой надежды на помилование, ответственными за все, могущие возникнуть в городе события. Их Величества клянутся своей императорской и королевской честью, что в случае непринятия данных условий, с их стороны последует беспощадная месть, грозная память о которой сохранится на все времена: город Париж будет разгромлен и разрушен до основания; а мятежники, виновные в означенных покушениях, подвергнутся заслуженным ими мучительным казням (supplices). И напротив, если жители Парижа полностию и безотлагательно подчинятся указанным повелениям, Их Императорское и королевское Величества сделают все с их стороны возможное, чтобы исходатайствовать у Его Всехристианнейшего Величества прошение за все их проступки и заблуждения и с своей стороны принять самые энергичные меры к охране их личной и имущественной безопасности.
Наконец и лично от себя, как частный человек и как лицо, облеченное вышеуказанным званием, я обязуюсь повсюду требовать от вверенных моему командованию войск самой строгой и ненарушимой дисциплины и обещаюсь самым мягким и снисходительным образом обходиться со всеми благомыслящими подданными, проявившими покорность и миролюбие, прибегая к насилию лишь по отношению к тем, кто окажется виновным в сопротивлении и проявит дурные намерения.
В силу указанных соображений я требую от всех жителей королевства и самым настойчивым и решительным образом убеждаю их не сопротивляться движению и действиям командуемых мною войск, а напротив повсюду предоставлять им свободный проход, проявлять по отношению к ним доброжелательство и, сообразно обстоятельствам, оказывать помощь'.
Дано в генеральном штабе Кобленца, 25 мая.
Карл-Вильгельм-Фердинанд, герцог Брауншвейг-Люнебургский.*
*— и снова чистая правда. Только чуточку мной подправленная, у нас-то короля уже убили, и события движутся быстрее. Так он летом разродился. Прим. авт.
* * *
Говорят, хоть головой в воду.
Вот, у Агафьи такое и было как раз. А куда еще-то?
Только в воду и осталось! Чтобы не видеть, как на руках ее детки с голоду помирают! Жизнь-то, она тяжелая...
Была себе семья, папка, мамка, да Агашка — старшая. А кроме нее еще пять детей. Так уж получилось, после Агашки мамка еще девятерых родила, да Сенька, Гришка и Машка померли о прошлый год. Тогда поветрие пошло какое, и они померли, и батька в три дня ушел.
Остались они с мамкой, да детки малые.
А как жить-то?
Тятька — сапожником был, и не из плохих, сапоги тачал на любую ножку, попивал, конечно, не без того, но свою копеечку домой приносил. На жизнь хватало.
Как не стало его, сначала прОжили, что было, а потом — куда?
Мамка пошла стирку брать. А только в зиму это дело тяжелое.
И... случилось недоброе.
Полоскала мамка белье, да подломился лед, ушла она под воду. Хоть и вытащили ее другие бабы, а все одно, привязался к мамке нутряной глубокий кашель, в три месяца сгорела, истаяла, как свечка.
А куда Агашке деваться? Одна она на стирке столько не заработает, с мамкой они кое-как справлялись вдвоем, а одна... нет, не сможет она, не хватит ей тех денег.
Шестнадцати ей нет еще...
Собой торговать?
Агашка уж и на то была готова.
Васька Кот, его так все Кошаком драным и прозывали, уж заходил, намекал, что за долю малую поможет, постережет, мужчины-то, поди, разные бывают.
Разные...
Знала Агафья, чем продажные девки заканчивают, видывала. И язвы их, и как болячка заморская нутро жрет, и как они старухами за два-три года на улице становятся, и как гниют заживо...
А голодные детские глаза — лучше?
Руки, через которые, кажется, напросвет стену видать, настолько исхудали они, аж светятся?
И кинулась бы несчастная головой в Неву, да малЫм-то потом куда? Кто сирот пожалеет?
Согласная она уж и на то, чтобы себя продавать, пусть так будет!
А только день какой-то получился удивительный.
Агашка хотела спервоначала к Коту подойти, поговорить с ним. Она ж и не знает, как с этим делом управляться! Одно дело — мужик, другое — где с ним устроиться, как с него деньги получить, сколько просить... Вот и пошла Агашка на Никольский рынок. А там и услышала объявление.
Так и так, баб на работу приглашают. Можно — с детьми? Да когда ж такое было?!
Но стоит человек, объявление громко зачитывает... Агашка два раза прослушала, а потом по названному им адресу и пошла. Васька, поди, никуда не денется.
Часа два она добиралась, промерзла до костей. Вот и доходный дом госпожи Никаноровой, и войти в него страшно. Выгонят же...
А и пусть!
Что она теряет? По шее ей дадут? Так не переломится шея-то!
К Ваське она в любой момент подойдет, это не убежит. Так что поднялась Агашка по ступенькам, дверь толкнула — внутри большое помещение.
И баб там много сидит на скамейках, вдоль стены. И... вот удивительно-то! Посреди помещения стол большой, на нем самовар стоит, и стаканы простые, и поднос, на котором бублики навалены. И рядом с ним мужчина сидит, пожилой уже, седоусый, прямой такой... к нему Агаша и обратилась.
— Дяденька, а, дяденька...
'Дяденька' только вздохнул.
— На работу наниматься?
— Да, дяденька.
— Тебе лет-то сколько?
— Осьмнадцать, дяденька, — Агашка себе возраст накинула, не сомневаясь. А что? Девка она крупная, кровь с молоком, хоть и исхудала за последнее время, а все одно — кость широкая. Сойдет!
— Понятно. Вот номерок твой, грамотна ты?
— Нет, дяденька.
— Тогда число запомни. Сорок три.
— Сорок три.
— Вот и ладно. Держи, — мужчина налил в стакан чая, протянул Агафье, и бублик ей протянул. — Сядь пока, поешь, чай выпей. Как номер твой назовут — туда пойдешь. Поняла?
— Да, дяденька. Благодарствую...
Стакан промерзшие насквозь пальцы даже не обжигал. Так заледенела — сейчас бы весь самовар обняла, прижалась покрепче... когда б не остыл он от ее рук ледяных.
Посмотрела, где место свободное есть, села, глоток сделала... что ж это за место такое, где чаем поят, да бубликами угощают?
Куда зовут-то?
Ох, она уж и за этот бублик благодарна! Мигом смолотила, мужчина поднялся, и ей второй протянул. Агаша поблагодарила еще раз, чая глотнула... счастье! Это — тоже счастье.
Тем временем из комнаты номера называли, вызванные бабы туда входили, а обратно не возвращались. Поди, второй выход там есть? Агаше сначала не до того было... вызовут ее, а она не доела... второй бублик уж для вида надкусила, и потихоньку в карман спрятала — малышам.
Потом уж попила, стакан поставила, соседку в бок локтем толкнула.
— Тетенька, а, теть?
— Чего тебе?
Рядом с ней баба сидела, плотная, крепко сбитая, лет сорока. Смотрит исподлобья...
— Теть, а ничего тут не говорят, куда, чего...
— А ты не слышала, что ль?
— Слышала. Да сказали — на фабрику, а чего тут делать-то? Смогем ли?
— Когда надо, девка, я что хошь смогу! А что делать, когда у меня четверо маленьких? Дочка от чахотки сгорела, зятю лишь бы чекушка была, а мальцы на мне! Как выкормить? Да я... понадобится — что хошь сделаю!
Агаша кивнула.
У нее-то история была не лучше, она честно и сказала.
Тетка кивнула.
— Давай-ка вместе держаться. Тебя как зовут-то?
— Агаша.
— А я Матрена, значит. Вот и познакомились.
— Странно, что с детьми им нужны бабы. Нигде не нужны, а им и ничего?
Вроде Агаша и шептала, а случается такое — секунда, и все слова замолкают, и звучит твой голос на всю комнату.
Мужчина за столом на нее посмотрел, ухмыльнулся.
— Фабрику эту открывать собирается барыня, Варвара Ивановна Суворова. У нее самой дети есть, потому она и решила бабам, которые с детьми, помочь. На фабрике ткать будут, кружева плести, кто не умеет, обучать будут.
— А детей куда ж?
— При фабрике место для детей будет, там за ними приглядят, покормят, ну и так, письму-счету поучат. Так Варвара Ивановна распорядилась. Все уж строится, как об-щее-жи-тиё готово будет, так и переехать можно будет.
— Общее — чего?
— Житие. Это вроде большого дома рядом с фабрикой, чтобы не через половину города на работу бежать, а рядом жить, значит. Кому надобно — там комнату дадут.
— Да разве ж так бывает? — ахнула Агашка. — Зачем оно барыне надо?
Мужчина вздохнул.
Видимо, объяснять пришлось не в первый раз, да и не в последний, но куда ж деваться?
— Вот смотри. Когда ты ради детей прийти решилась, ты ради них работать хорошо будешь?
— Костьми лягу, — бухнула сидевшая рядом Матрена.
— Костьми — не надо. Обучат вас, и работайте добросовестно. Деньги вам платить будут, меньше, чем в другом месте, но зато кормить будут завтраком и обедом в заводской столовой. Туда, кстати, тоже работники нужны будут. Ежели кто готовит хорошо.
— Я могу, — пискнула одна из баб. — Я кухаркой была у Агеевых...
— Так скажи о том, не молчи. Ты не думай, это со стороны кажется, что барыня тратит много, а на деле ей же и выгода, только не сразу она видна. Чтобы вы у нее работали, чтобы другие фабриканты вас не переманили, чтобы не с пустым брюхом за станком стоять — так много и не сделаешь. И с детьми тож... они в школе грамоте обучатся — им и станки потом легче дадутся. Считай, у барыни, ежели она еще одну фабрику захочет, уже рабочие будут, как вырастут.
Агафья хмыкнула.
— Так когда то еще будет?
— Время быстро летит, оглянуться не успеешь. Вчера меня в солдаты забрили, а сегодня уж и отставник. Так-то, девка...
Агафья кивнула, а тут и номер сорок три выкрикнули.
* * *
В комнате было чисто, аккуратно, стол, за столом мужчина сидит, перо при нем, книга конторская.
— Ваше имя?
— Агаша... Агафья Митрохина.
— Полных лет?
— Осьмнадцать.
— Грамотна?
— Нет.
— Дети есть?
— Братья и сестры мои. Сироты мы, дяденька.
— Сколько малышей?
— Пятеро, дяденька. Старшему девять, младшей три годика.
— Живете где? Собственный дом?
— Нет, дяденька.
Какой уж там дом? Агаша только вздохнула... раньше-то, пока тятенька жив был, у них и дом свой был, а сейчас... на Сенной угол нашли, уж и тем счастливы.*
*— в те времена — окраина Петербурга и откровенные трущобы. Прим. авт.
— Понятно. Шить умеешь?
— Как все, дяденька.
— Кружево плести? Готовить? Может, у тебя какие умения есть?
— Тятенька мой покойный сапожником хорошим был, я за ним следила. Научилась кой-чему.
— Сапоги сама стачаешь?
— Ежели простые, дяденька. Сложные мне не по руке, тятенька многому не учил, говорил — баба.
— Угу... номер держи.
— Чегось это такое? — Агаша осторожно взяла в руки медную тяжеленькую бляху.
— Не потеряй... чегось. Идешь, собираешься, берешь детей, вещи свои, да и приходишь сюда завтра поутру. Всех отвозить будут на фабрику, она от города не близко. Вам с детьми комнату выделят и на довольствие поставят. Поняла?
— Поняла, дяденька. А на довольствие — это как?
— Кормить — поить будут, и крыша над головой будет. Так вот. И учиться пораньше начнешь, чай, станок сам себя не запустит.
— Благодарствую, дяденька.
— А когда поняла — иди, собирайся, да и приходи с мальцами. Жетон не потеряй!
Какое — потеряй!
Агаша его за пазуху сунула, еще и рукой придерживала. Домой летела — словно на крыльях. А там...
Чего нищему собраться? Только подпоясаться, у них и добра-то, два тюка с тряпьем. Подхватили, да и пошли себе.
Никто Агашу и не хватился, разве что Васька Кот злился долго!
Девка хорошая из-под рук ушла! Уж он бы на ней деньгу зашибал! Ух!!!
* * *
Человек поутру пришло много, Агаша со счету сбилась. Не больно-то она грамотна, по пальцам еще посчитает, три раза посчитала — сбилась.
Потом телеги подъехали, все уселись, вещи погрузили, да и тронулись.
Агаше, конечно, боязно было. А только что тут погибать, что там.
Жетон при ней был.
В пути их еще и покормили, раздали всем по ломтю хлеба с мясом, малые так и вцепились. Дома-то уж и забыли, как мясо выглядит.
Дорога сначала плохая была, а потом выправилась, кони резво пошли. Сказали, что барыня дорогу сделала для удобства. Камешками мелкими отсыпала.
Долго ли, коротко, доехали. Забор высокий, строения квадратные, к одному из них телега и подкатила. Агаша, было, заробела, но малЫе ж за спиной, куда тут бояться? Подошла к дверям, там жетон показала, ее и пропустили внутрь.
И первым делом отправили всех в баню.
Выдали здоровущий кусок едкого мыла, которым Агаша и оттерла и себя, и детей. Тряпье приказали как следует выстирать и прогрели на специальном поддоне, чтобы насекомых не осталось.
И ей, и детям выдали новую одежду, хоть и самую простую. Ей и девчонкам платьица, мальчишкам штаны и рубахи простого серого полотна.
— Теплая одежда — обувь есть?
— Все с собой.
— Пишем... в счет заработанного. Выдадим.
— А как это?
— Когда работать начнешь, будет у тебя с рубля десять копеек удерживаться, пока долг не отдашь. Поняла?
— С рубля?!
Агаша и денег-то таких в руках не держала! Тятенька, разве что!
— А ты думала, сколько получать-то будешь, деревня? Барыня сказала — рубль в месяц, это для начала, а потом прибавить можно будет, когда наловчишься.
— Двенадцать рублей в год?!
Агаша так за горло и схватилась.
Это ж... шутка такая? Да?!*
*— помним про цены, если считалось, что 4 р/год хватит для военной пенсии. Это — очень неплохой заработок. Прим. авт.
Мужчина только головой покачал. Не она первая, не она последняя. А ведь все и правда просто.
За работу надо хорошо платить, а сытые и довольные рабочие и не уйдут никуда, и бунтовать не будут.
— Да не шучу я, не шучу. Пошли, комнату вашу покажу! Смотри сюда, это общежитие. Где баня — видела?
— Да.
— Раз в неделю и сама, и детей обязательно туда, и все тряпье на стирку. Кто соблюдать не будет — выгонят.
— Ой! Да я ж хоть кажный день!
— Каждый — не надо. Тебе скажут, в какой день приходить, и пойдешь. Чтобы ни вшей не было, ни клопов. Мылом почаще мойся, поняла?
— Понимаю.
— Вот. Туда смотри. Здание фабрики. Там учиться будешь, там и работать. Рядом с фабрикой столовая. Вам объяснят. По звонку встали, пошли, поели, по звонку обратно за станки вернулись.
— П-поняла.
— Это не в счет зарплаты. Вон там — детский сад, рядом — школа.
— А энто чего такое?
— С утра встала, ежели ребенку семи лет нет, им в сад идти. Ежели семь есть — в школу. Там их и учить будут, и покормят. Пока ты на работе, они там. Вечером с тобой, в комнате.
— Поняла.
— Насчет тепла не беспокойся, печи есть, топить будут. Тепло будет. Так... вот ваша комната.
Комната была небольшой, может, четыре на шесть метров, но Агаша и с того едва не заплакала. После угла-то, за грязной занавеской!
Окно!
Стол стоит, рядом с ним три табурета, в углу... мамочки мои! Кровати! Три кровати и каждая в два яруса. Шесть человек спать сможет! И не все в куче, а кажный, отдельно! Да где ж такое видано-то? В углу чего-то...
— Вешалка это. Сюда все свое развесить можете.
— Ага...
— Вот замок и ключ. Уходишь — запирай. Люди все разные, ушки для замка снаружи есть. Поняла?
— Да.
— Сейчас подушки-одеяла принесу. Разбирайтесь тут.
— Подушки? Одеяла?!
Мужчина хмыкнул, да и вышел. А Агаша в полном шоке опустилась на пол, да так и сидела, пока младшие кровати делили, кому какая по душе пришлась.
Господи, Боженька, неужто и так бывает?
Не сказки это, не бред?
Она конечно, еще посмотрит, но...
Когда правда это — век она будет за барыню Бога молить! И детям-внукам накажет!
Неужто спасены они?
Господи?!
* * *
С утра Агаша сидела в большой комнате, а рядом с ней еще четыре женщины.
И перед ними — машина.
Агаша смотрела внимательно. На сытый-то желудок чего не поучиться? Когда с утра гречкой накормили, да с маслом? Да добавки дали сколько захочешь?
МалЫе тоже поели, да она их довела кого до школы, кого до садика, там их на пороге встретили, и пообещали после работы вернуть.
Агаша в себе не сомневалась, она завсегда на работу хваткая была. Вот и сейчас, раз ей показали, два показали, а на третий она и сама попробовала.
И закрутилась машинка, полетели нити под руками.
— Молодец, — похвалил преподаватель.
Из-под рук девушек выходила так называемая 'коричневая сетка'. Потом ее опалят, отбелят, починят, сделают вышивку — и будет уже красивое полотно. Но на первом этапе — вот так.
Нормы на день девушкам поставили, Агаша посмотрела — ничего так, жить можно. И сделать спокойно, и еще небольшой запас времени останется. За лень — штраф. Если случайность — там ничего не будет. Всякое бывает, машинка поломалась, к примеру, за это не оштрафуют.
Если заболела — три дня тебе на поправку, и лекарь придет, посмотрит, чем ты таким заболела.
Это тоже из оплаты не вычтут. Если уж больше трех дней не работаешь, там тебе наполовину оплату за пропущенные дни срежут.
Агаша едва от счастья не плакала.
Так-то чего ж не работать?
Дети пришли — сытые, спокойные, довольные, их учат, их кормят, лечить их тоже будут, ежели что. Как при таких условиях да не работать в полную силу?
Агаша и старалась, не разгибая спины.
Постепенно рвение ее приметили, поставили начальницей над пятеркой плетельщиц, зарплату прибавили... Агаша подсчитала, что лет за пять достаточно скопит. А все одно — с фабрики не уйдет.
Дурой надо быть — такое место потерять.
Остальные женщины тоже за место свое держались.
Двух дур, которые невесть где самогон достали и нарезались, за ворота выкинули, на них глядя, остальные быстро поумнели.
И потекли рабочие дни...
А спустя пару лет у Агаши и жизнь заладилась, с одним из охранников, военных отставников. Барыня Суворова против свадеб ничего не имела, абы работа не страдала, так что Агаша, к тому времени старшей над цехом поставленная, к мужу переехала, в его комнату.
Им и домик обещали, как прибавление в семействе пойдет.
Так-то что ж не жить?
Прежнюю свою жизнь Агаша вспоминала, как страшный сон. А про Ваську Кота и вовсе забыла.
Об одном жалела — мамочка не дожила.
Когда б раньше фабрика строиться начала, и матушка б тут работу себе нашла, и не померла раньше времени. Но так уж получилось.
А Агаша тут и поработает, сколько получится. И младшие ее растут, как тот дяденька и сказал — оглянуться не успеешь, старший уж и к механизмам примеряется, мастером быть мечтает, научиться их чинить, а то и делать хочет. И вроде как будут его учить. И куда ей отсюда? И зачем?
Хорошее место. И люди тут хорошие.
* * *
Лафайетт в гневе швырнул письмо в угол.
Он!!!
Собирается вести войска на Париж!
Да что за бред безумный!?
Он, один из тех, кто столько боролся, чтобы принести в эту несчастную страну свободу и демократию, он, защитник равенства и братства — и он же обвиняем — кем!?
Теми, кто шпаги-то поднять не может?
А и поднимет, так обгадится от испуга при виде первого врага!
Робеспьер, Марат, Дантон... да будьте вы прокляты, негодяи!
Талейран... этого ругать не хотелось. Кое-что он все же сделал, предупредил честно, Лафайетт не любил епископа Отенского... хотя какой он там сейчас епископ, он вообще сейчас не во Франции, хотя и все знает, но вот в этот раз Талейран не соврал. Интересно, отчего так?
Или...
Лафайетт даже себе не признавался, но та встреча с гадалкой повлияла на него чуточку больше, чем стоило бы. Она — знала. Что она сказала Талейрану?
Об этом не узнает никто, но к Лафайетту, к Демулену, к Мирабо Талейран относился чуточку иначе.
Нет-нет, внешних признаков не было. Но само ощущение... ах, это так сложно описать словами, когда ты говоришь о Хромом Дьяволе! Бывает ли дьявол вообще благосклонен? И в чем это выражается?
Тебя сожрут с улыбкой и извинениями? От этого, безусловно, легче.
Лафайетт был уверен, сейчас Талейран предупреждает его не просто так. Но пишет честно. И если Жильбер вернется в Париж, ему не сносить головы. Мадам Гильотина работает без отдыха, Гильотен сотворил чудовище. Хоть целый день убивай... да, именно убивай. Не казни.
Когда Жильбер перестал верить в справедливость Национального собрания? Когда перестал доверять своим братьям? И это — не Талейран сделал. Это он сам, все сам.
Он не поедет в Париж.
Поедет его письмо.
'Министр внутренних дел уведомил меня об акте законодательного корпуса 21-го сего июля и о доносе, подписанном шестью его членами. Если бы меня спросили о моих принципах, я ответил бы, что, являясь постоянным защитником и проповедником прав человека и суверенитета народов, и всюду сопротивлялся властям, враждебным свободе и не делегированным народной волей, и всюду подчинялся властям, формы и границы которых определены свободно составленной конституцией. Но меня запрашивают о факте: предложил ли я маршалу Люкнеру итти вместе с нашими армиями к Парижу. Я отвечаю на это лишь четырьмя коротенькими словами: нет, это не правда'.*
*— Лонгви. 25 июля 1792 г. Год свободы 4-й. Реальное письмо. Прим. авт.
После получения этого письма, Собрание принялось решать самый важный и насущный вопрос. А именно: 'есть ли основание для предания Лафайетта суду'. Голосование закончилось позорным результатом: 406 голосов против. 124 за, но это уже ничего не решало.
Друзья об этом написали Лафайетту. Маркиз получил письмо, подумал — и спустя три дня просто исчез из войска. Растворился в воздухе. Уехал.
Дураком маркиз не был, и отлично понимал, если начались такие дискуссии, если не могут решить, считать его предателем или нет...
Рано или поздно будет и обратный вариант. Четыреста — за. Сто двадцать — против.
И покатится его голова по эшафоту.
А не хочется.
И на языке горьким привкусом отдаются слова: вам было бы легче умереть на скаку, умереть и не узнать...
Не узнать, в какую клоаку они превратили Францию. Не узнать, какое... что представляют из себя другие революционеры. Не лишиться своей веры и своих идеалов.
Маркиз дезертировал. Сломленный и раздавленный крушением своей мечты, он отправился обратно, в Америку. Там он и будет доживать остаток своих дней.
Так будет лучше.
Как же это больно! *
*— в реальности он бежал к австрийцам, там его посадили за шпионаж, и он пересидел в тюрьме весь террор. При Наполеоне вернулся во Францию, но порулить ему уже никто не дал, так что остаток жизни маркиз прожил вне политики. Прим. авт.
* * *
Пруссия наступала на Верден.
Если бы спросили Варю, она бы сказала, что это — ни о чем.
Город не выстоит. У него сильно разрушены укрепления, пушек там маловато, и люди... да, люди — это важно. Революционный дух, преданность своему делу, храбрость — должно быть все это и немного больше. Но это если идти стенка на стенку.
А если у тебя из сотни пушек только десять стреляет — ты патриотизм никуда не зарядишь.
Так оно и вышло.
Жестокая математика войны — три тысячи защитников и двадцать тысяч захватчиков. Потом, правда, еще шестьдесят тысяч подошли.
Кто-то сомневался, что Верден пал?
Он честно держался аж целую неделю, но силы были настолько неравны...
Всего у герцога Брауншвейгского было сто пятьдесят тысяч человек. Он бы и еще пригнал... городской совет Вердена подумал недолго, аж целых два часа, и проголосовал — сдаться. А кто их удержит?
Комендант крепости?
Он бы возразил, но был убит во время последнего обстрела.
Так что Верден благоразумно сдался, и прусские войска пошли дальше. На Париж!
Роялисты были счастливы.
Простая мысль, что победа Коалиции не несет французам ничего хорошего, в голову им не приходила.
Импортные освободительные войска?
Это вы кому другому расскажите.
Импортные миротворцы приходят только ради завоеваний. И платить за такую помощь втрое приходится. Но тогда французы были еще не в курсе.
Впереди была битва при Вальми.
Впрочем, Варе было не до того. Она как могла, делила время между домом и работой. А еще были девочки, и малыш Луи, которого не бросишь, и медленно, со скрипом и треском, разворачивалась фабрика, и требовались новые здания... деньги улетали, как в трубу, но ничего, там еще на шесть таких труб хватит, это не считая побрякушек.
А еще была светская жизнь, чтоб ее черти сожрали два раза! И всегда — не ко времени.
Хорошо еще, муж лишних проблем не доставлял. Приезжал в гости, осторожно пробовал разговаривать о том, о сем, с детьми общался, приглядывался. Хотя чего глядеть — Кешка его копия, хоть под ксерокс клади! Только что окраска Варина.
Ну, пусть ездит, пусть смотрит. Глядишь, что-то у них и наладится.
* * *
В Париже было неспокойно.
Вражеская армия на границе никому не добавляла радости. И что делать?
Для начала — избавиться от тех, кто может встать на сторону врага. Лафайетт сбежал вовремя. А летом в Париже начались страшные беспорядки.
Король умер, но есть же маленький Людовик Семнадцатый...
Именно об этом и разговаривали Марат и Робеспьер, сидя в спальне у Марата. Нет-нет, не подумайте чего, просто у Марата было сильнейшее раздражение на коже, и потому ему надо было лежать с компрессами из серы и ртути, которые ему прописывали, ну а Робеспьеру несложно поговорить именно здесь. Не в отхожем месте ведь?
— Мы можем не выдержать. Ты думаешь, они идут сюда просто так? Ни на кого не надеясь?
— Тюрьмы забиты сторонниками короля. И если Коалиция войдет в Париж... нам наверняка ударят в спину.
— Дантон просто тряпка! Этот Конвент... от этих болтунов никакой пользы, — глаза Робеспьера горели. — Надо действовать решительно, надо брать власть в свои руки.
— Свои руки... да, мы бы с тобой справились.
Кожная болезнь не щадила, чесался лидер революции, как не всякий блохастый щенок, но зато и свирепости себе начесал — на целую псарню.
Робеспьер покривился. Но надо было сказать честно.
— Ты должен быть нашим лидером. Я бы справился, но... не после того случая.
— Далась тебе та гадалка, — проворчал Марат. К его чести, не ухмылялся, и не издевался, так что Робеспьер его простил. Вот правда, знал бы, что такая вонь пойдет — не трогал бы мерзавку. Но теперь уж поздно.
— Так получилось.
— Черт с ней. Авось, она давно уже подохла где-то в уголке. Давай подумаем, как лучше сделать...
Робеспьер кивнул.
План негодяев был прост. Спровоцировать беспорядки, под шумок надавить на Национальное собрание — и создать свою 'власть над властью'. Они-то справятся с внешней угрозой. А вот весь этот балласт, все эти пекари и лекари, которые набежали на теплые кормовые местечки... меньше уворуют, кстати! Еще и на страну больше останется, опять-таки, что Марат, что Робеспьер не воровали. Им нужна была власть, а не деньги, так тоже бывает.
И их заговор увенчался успехом. В середине лета 1792 года Национальное собрание, после беспорядков, обстрелов и давления аккуратно сменилось на Конвент.
Депутат Верньо произнес трагическую речь:
'Национальное Собрание, принимая во внимание, что опасности, угрожающие отечеству, достигли высших пределов;
что священной обязанностью Законодательного Корпуса является принятие всех мер для его спасения;
что действительными мерами спасения отечества могут явиться лишь те, которые касаются самого источника зла;
что источником этим является, главным образом, чувство недоверия, вызываемое поведением главы исполнительной власти в войне, объявленной его именем конституции и национальной независимости;
что недоверие это вызвало во многих частях империи заявление в пользу отнятия у Людовика XVI делегированной ему власти; с своей стороны, постановляет следующее;
I. Французский народ приглашается к созыву Национального Конвента.
II. Глава исполнительной власти временно отстраняется от власти, пока Национальный Конвент не выскажется по поводу тех мер, какие должны быть, по его мнению, приняты для утверждения суверенных прав народа и сохранения свободы и равенства.
III. Чрезвычайная комиссия представит в однодневный срок проект организации нового министерства.
IV. Министерство, существующее в настоящее время, временно сохраняет свои функции.
V. Чрезвычайная комиссия в однодневный же срок представит проект декрета о лишении престола принца Людовика.
VI. Всякий представитель общественной власти, всякий солдат, унтер-офицер, офицер, какого-бы ни был он чина, всякий генерал, находящийся при армии, будет объявлен недостойным изменником отечества, если при настоящих тревожных обстоятельствах, покинет свой пост.
Власть полностью перешла в руки Марата и Робеспьера. И уж они-то ей распорядились — от всей широкой души.*
*— все те же мемуары Шоммета. Хотя урезанные — в нашей истории король был еще жив. И эти события состоялись в сентябре 1792 года. Прим. авт.
* * *
Охоты Варя не любила.
Что в них интересного?
Носятся себе толпой по лесу, какую-то паршивую лису гоняют вдесятером. И что?
Ну, затравишь ты ее, а зачем? Мех тебе не нужен, лисиц не кушают, так какого-растакого ты природу переводишь? Ты эту лису растил? Кормил? Они в дикой природе всяко больше нужны, чем такие горе-охотнички.
Сама Варя никого гонять не собиралась. Вы охотитесь? Вот и отлично, а она аккуратно свернет в сторону, проедет немного по лесу и найдет удобный пенек.
Спешится, лошадь к дереву привяжет, а сама на пенечке устроится и посидит себе с отчетом по фабрике. Управляющего ей Андрюша нашел хорошего, это не отнять, но проверять-то надо?
Или с набросками. Или что-то для Лавуазье запишет, что вспомнит. Да уж найдет, чем заняться!
Хотя бы просто пирожки скушает и квасом запьет, на воздухе так аппетит разыгрывается, быка бы слопала! Посидит в тишине, отдохнет...
Варе ее жизнь нравилась, но уж очень все иногда вокруг кипело и бурлило. То двор, то фабрика, то университет, то знакомые, крутишься — на небо поглядеть некогда.
А оно голубое, и облака на нем красивые, вон то вообще на павлиний хвост похоже, каждое перышко видно! Варя поудобнее устроилась на плаще, умостила голову на подходящий корень.
Хорошо!
— Вань, смотри, она уже готова!
— Вот и хорошо, останется только юбку задрать!
— Сама справишься — или помочь?
На поляну медленно, верхом, выехали Сырохнев Иван и с ним еще двое дружков. И откуда они тут взялись? Хотя... в форме? На охоте же и гвардейцев, как собак нерезаных! Варя скрипнула зубами.
Впрочем... В такой ситуации паниковать и резко дергаться смысла нет. Варя даже не шевельнулась.
— Валите отсюда куда подальше.
Мужчины переглянулись.
Иван спрыгнул с седла, медленно, наслаждаясь своей властью, сделал два рассчитанных шага к Варваре. За ним спешились и его дружки.
Привязали коней, принялись окружать, обмениваясь похабными шуточками.
Варя даже и не подумала подняться, только руку заложила за голову совершенно небрежным жестом.
Иван ухмыльнулся, глядя сверху вниз на Варвару.
Сейчас эта дрянь заносчивая ему за все ответит! За унижение, за свое поведение, за отказ... как она вообще смела ЕМУ отказать?!
Немного сбивало с толку странное поведение жертвы. Варвара не орала, не бежала, не пыталась ругаться — она просто лежала и смотрела с презрением.
Иван встал на колени рядом, провел пальцем по шее женщины, положил пятерню на вырез, туда, где начиналось роскошное кружевное жабо. Оскалился, вырывая его с корнем.
— Готова, дрянь? Ты сейчас нас всех...
Ничего нового и интересного Варя не услышала. Да и слушать не собиралась. Еще и подзадорила.
— Всего трое? Ну, может, я со скуки и не подохну, а то с тобой в постели только молиться оставалось. Ни фантазии, ни техники, чихнуть не успеешь, а все уже закончилось.
Ответом ей была ругань, но Варя не вслушивалась.
Математика была проста. Их трое — она одна. Бежать — не получится, она не такая хорошая наездница. Значит, надо драться на своих условиях.
И — убивать.
Если сразу убить одного и ранить второго, третий может и растеряться, и сбежать... жестоко?
А групповое изнасилование, оно приятнее, конечно. А потом можно поплакать. Нет уж!
Здесь нет понятия 'превышение необходимой самообороны'. Здесь есть 'не добила? А почему?'. И вот это Варе очень нравилось.
Иван полапал ее несколько секунд, но видя откровенную скуку на лице Варвары, перешел к решительным действиям. Задрал юбку, навалился сверху, руки зашарили у нее в трусах...
Вот!
Сейчас!
Пока один пытается ее изнасиловать, а двое смотрят, только что слюна не течет... и никто не руки не держит, а зачем? Она ж не сопротивляется, совсем не сопротивлялась именно поэтому.
Рука со стилетом вылетела из-под затылка, ударила Ивана в шею, под подбородок — тот и мяукнуть не успел. Таким ударом, если правильно его нанести, убиваешь мгновенно.
Мужчина обмяк. Варя дернулась, что есть сил... вылезти из-под этой туши!
НУ!!!
— Ах ты ж...!!!
Матюги, летящие по лесу, она слушала, как райскую песню. Потому что ругались не те двое.
Ругался мужчина, чей голос она знала.
Ее законный пока еще супруг, Александр Васильевич Суворов. И клинки зазвенели... ага! Суворов с ходу, оценив диспозицию, разговаривать не стал, вытащил саблю, да и рубанул сплеча. Сейчас двое дружкой отступали, один ранен, но их же двое, а Александр — один.
Как бы помочь?
Ладно, сначала она хоть под руку не полезет, потом видно будет. Александр весь злой, глаза бешеные, Варя наконец-то вылезла, пинком перевернула тело, выдернула стилет. Кровь чуть на руку попала...
Х-хэсь!
Еще один оплошал, и остался только один.
— Я ничего не сделал!!! — заорал он. — Я даже пальцем ее не тронул!!!
Варя — тоже.
Пальцем не тронула. А вот сук швырнула, хороший, увесистый, так он душевно мерзавцу по ногам пришелся, что тот споткнулся, отвлекся, и Суворов своего шанса не упустил, нанес саблей прямой укол в грудь.
Да-да, сабля — колюще-режущее оружие, ей и так и этак бить можно, это не шпага.
Мерзавец осел, Суворов шагнул вперед.
— Варя, все в порядке? Варенька?!
И столько тревоги было в его голосе, столько... отчаяния?
А, понятно, он же видит и разорванное платье, и синяки, и Ванька, гад такой, сверху полез... Варя шагнула вперед, объяснить, что все нормально — и споткнулась, подвернула ногу, охнула...
И ее тут же подхватили сильные мужские руки, прижали к себе, ощупали...
— Варя, не молчи, Варинька, любимая моя, как ты?!
Варя и хотела бы — не ответила. С такой силой ее прижимали... уффф! А, вот...
— Все в порядке. Он не успел, я его убила.
Теперь в лютый шок впал уже Александр.
— Ты — ЧТО!?
Варя молча показала стилет.
— Я так и решила, одного положу сразу, а там... как получится. Откуда ты здесь?
— За тобой поехал, поговорить хотел, может, вместе покататься, а тут Потемкин... я отвлекся. Потом догнал... а тут такое! Сволочи!
Варя кивнула.
— Сволочи. Обиделся несчастный, не обломилось ему сладенького, мстить пришел.
— Варя... — Александр вдруг опустился перед ней на колени. — Прости. Я правда... я не поверил тогда.
Варя потянула его вверх. Можно бы повредничать, да что там! У самой рыло в пуху по самые уши!
— Вставай. Оба мы хороши. Ты не поверил, я обиделась, дети вот... им досталось.
— Дети, да... и Кеша... какой же я дурак!
Варя прикусила язык вторично.
Кажется, происходит примирение семьи? Да еще на самых выгодных для нее условиях?
Ладно, за такое она даже насильников простит. Наверное.
Или не простит. Перебьются. Отпоют непрощенными!
— А что теперь с этими... проблемы будут?
Суворов даже не задумался.
— Сейчас... вот мой плащ. Завернись получше.
Варя послушалась. И завернулась, и плащ застегнула, платье-то и правда... это в полевых условиях не починишь.
Стилет вернулся в ножны. Митчелл будет доволен, его уроки пригодились. Надо поблагодарить.
Мысли текли медленно. Она убила человека.
Варя прислушалась к себе.
Нет. Ее не тошнит, она в порядке. Просто чуточку заторможена, но это не страшно, ей сейчас не бегать. А убила... и что? Это — справедливо. Если бы ее тут изнасиловали втроем... Убили бы?
Или рассказали всем? Или еще какой план был? Все равно, ей потом бы в России жизни не было, а Варя так не хочет. Ей нравится ее родина. Это — дом. Ну и просто самая лучшая в мире страна.
— И что теперь?
— Уезжай отсюда. А я разберусь.
Варя молча кивнула.
— Хорошо. Я... буду ждать?
— Я приеду вечером.
Александр подсадил жену в седло, и конь прянул с места. Ему тоже не нравилось это место, тут пахнет кровью и смертью...
Ванька!
Суворов подошел, посмотрел на Сырохнева... отличный удар, Варюта! Ровно один, под подбородок, и ведь научил кто-то! Интересно, кто?
Надо будет потом поблагодарить этого человека, если б не он... Александр мог бы и опоздать.
А Ванька, стало быть, соврал. И тогда врал, и потом... из-за этого негодяя Александр своего сына не признавал! Столько времени потеряно! Столько лет!!!
И ведь мог бы никогда не узнать, не признать... захотелось пнуть тело, но в этом уже нет смысла.
Сволочь!*
*— если посмотреть портреты Александра Суворова и Аркадия — можно заметить сходство. Глаза, губы, мне все же кажется, что Аркадий был Суворовым по крови. Прим. авт.
— Что здесь происходит?!
На поляну выезжала императрица. И придворные за ней... Определенно, он вовремя отослал Варю.
Суворов поклонился.
— Матушка, дозволь с тобой наедине поговорить? Я их убил, но не просто так. Заслужили.
Екатерина и не задумалась.
От Суворова отечеству польза, от этих троих — только навоз. Надо выслушать.
— Говори, Александр Васильевич. Оставьте нас.
А Суворов врать и не собирался. Убил. За дело. Разве что про Варин удар умолчал, сказал, что всех троих приговорил. Виновен по всей форме, уж прости, государыня, не сдержался.
Екатерина думала недолго.
Потом подозвала Шешковского, махнула ему рукой, шепнула пару слов.
— Варвара подтвердит?
— Да, государыня.
Почему-то Суворов в этом не сомневался.
— Ежели Степан Иванович мне так и доложит, то кары не будет. Поделом. — Екатерина терпеть не могла насильников. И гуманность проявлять не собиралась. — Скажи, что один тебе на дуэль вызвал, а еще двое сзади напали.
Суворов кивнул.
Ну да, шито белыми нитками, кто поумнее, тот поймет, но это будет общепринятая версия. Никакого урона репутации Варвары. Сейчас это самое главное.
* * *
— Убью, — припечатал Митчелл.
Тимофей и Григорий переглянулись. Кажется, они собирались в долю. Варя покачала головой.
— Если останется кого, Александр был настроен решительно.
Мужчины переглянулись еще раз.
Не то, чтобы они готовы были кого-то терпеть рядом со своей барыней, но... если не просто муж, а человек, который тоже готов показать зубы? Суворова они знали, так что...
— Поеду, разузнаю, — решил Тимофей.
Варя кивнула.
— Митчелл, спасибо тебе. Я сегодня ударила, как ты учил, снизу вверх, под нижнюю челюсть.
Митчелл довольно улыбнулся.
— Я рад. Стилет почистила?
— Н-нет... — Варя извлекла из волос заколку. — Сейчас займусь.
— Давай сюда, сам сделаю.
Варя послушно отдала оружие самозащиты. Улыбнулась.
— Даже не ожидала, что так получится, но и плакать не буду.
— А чего тут плакать? Тебя, что ли, пряниками, угощать собирались? Нет? Вот и поделом!
Варя кивнула.
Да, нравы тут простые, какое-растакое превышение допустимой самообороны? В ее случае даже общественного порицания не было бы. Скорей, поиздевались бы над неудачливыми насильниками.
С бабой — не справились! Тьфу, дебилы!
Все равно, как-то не очень досуг клеился. Варя честно выпила чай с мятой, чтобы успокоиться, но мята, видимо, была неправильная. И когда хлопнула дверь, а потом в комнату вошел ее супруг, Варя аж дернулась. Но Суворов выглядел подозрительно спокойным и довольным.
— Саша?
— Все в порядке. Шешковский был?
— Да. Я все рассказала, как было.
— Степан Иванович все доложил императрице, и та приняла решение. Я не виноват, ты тоже, все хорошо.
Варя выдохнула.
— Слава Богу. Саша... спасибо тебе.
— Ты бы и сама отбилась.
— Не знаю, — качнула головой Варя. — Спасибо.
Протянутая вперед рука чуть дрогнула, Александр перехватил тонкие пальцы, коснулся их поцелуем. Потом видя, что не отталкивают, притянул женщину к себе, дотронулся губами до волос.
— Варя... я виноват, я знаю. Я тебе не поверил — тогда.
— Это — прошло. Я простила.
Суворов выдохнул. Значит, просьбы о прощении пропускаем, уже легче.
— Я понимаю, это будет не слишком быстро, но может... может, мы попробуем опять пожить вместе? Хотя бы как друзья, не как муж с женой? У нас дети, и Наташа будет рада, и... Варя, я дурак, я так бы хотел наверстать пропущенное, с сыном! Пожалуйста!
Варя тихо фыркнула.
— Поверил, что Кешка — твой?
— После такого сомневаться глупо.
Варя спорить не стала. Если уж человек до конца проникся, до глубины души!
— Давай попробуем. Кеша — добрый и ласковый, он все поймет. А ты сможешь его видеть каждый день, играть... кстати! У нас же еще Ванюшка есть, Дашин сын. Мальчики вместе воспитываются, и каждый день в Зимний ездят, к малышу Луи.
— Пусть ездят. Я не стану мешать, я понимаю...
— Не переживай. Все сложится. Главное разъяснилось, остальное не так страшно и важно.
Суворов выдохнул.
Он ожидал худшего. Но если Варя так мирно настроена... рискнуть?
— Да. Варюта, я понимаю, я много ошибок наделал. Но может, мне разрешат опять ухаживать за своей женой? Я буду стараться.
Варя подняла брови.
— А ты за мной ухаживал? До замужества?
Суворов опустил глаза, признавая свою вину.
Ну... нет. Пару раз увиделись и поженились. Влюбился — да. А вот с ухаживаниями не сложилось, отцы обо всем договорились.
— Я сейчас, в двойном объеме... ты не против?
Варя подумала пару минут.
— Мои условия выслушаешь?
— Да.
— Кататься туда-сюда долго. Бери своего Прошку, да и переезжайте в этот дом. Андрюша его купил с запасом. На всех хватит.
— Хорошо.
— Пока поживем, как друзья, там посмотрим, как у нас складываться будет. Просто детей ты любишь, и захочешь с ними побольше времени проводить. Наверняка.
— Да.
— Про нас с тобой... Александр, я научилась жить без тебя. И мне нравится моя жизнь. Если ты сейчас начнешь ломать меня под себя, мне действительно проще будет развестись. Я не шучу, — Варя сделала шаг назад, смотрела серьезно и строго. Правда, рук не отняла, и это давало надежду. — Если у тебя отнять твои войны, твоих солдат — ты будешь счастлив? Вот и у меня есть то, без чего я себя не мыслю. Мои друзья, мои дети, мое дело... я не готова от них отказываться. И не стану.
— Я видел тебя в Академии.
— И?
— Я... я постараюсь понять.
— Если тебе что-то не нравится или вызывает недоумение — не руби сплеча, обратись ко мне. Я объясню.
— Хорошо.
— И, — Варя вдруг проказливо улыбнулась. — Не дари мне, пожалуйста, цветов. Я их жутко не люблю.
— Не любишь?
— Они вянут, — коротко объяснила Варя. — Мне нравится, когда они растут и цветут, а не когда умирают у меня в вазе.
А вот это Александр мог понять.
— Согласен.
— Тогда я распоряжусь, пусть приготовят покои.
Варя выглядела спокойной и собранной. Но рук не отнимала, и это давало надежду.
Может, еще не поздно? И все у них получится?
Должно же ему повезти!
Господи, помоги! Это задача посерьезнее, чем взятие Измаила! Турок убивать можно было, а вот как найти дорогу к женскому сердцу?
* * *
— В то время, как наши доблестные солдаты, не жалея свих сил, защищают родину, изменники, подло прячущиеся за их героическими спинами, мечтают нанести подлый удар! Они подрывают нашу обороноспособность...
Марат был великолепен.
Глаза горели, голос гремел, он обличал, указывал, зажигал сердца своей речью. Он вдохновлял на борьбу...
Нет, скорее — на расправу.
— Не уезжайте на фронт, оставляя в тылу врагов Отечества и Свободы!
А точнее — врагов лично Марата и Конвента.
Париж сейчас, словно котел, в котором одновременно рагу, суп и кисель варится, что вперед поспеет, то и главнее, а остальное — сожрут.
И не все Конвентом довольны.
Идут шепотки, что при короле лучше было. И что другие бы получше справились. И...
И тюрьмы такими полны.
Там и аристократы сидят, недобитые. И швейцарцы, которые вовремя не удрали, и просто дурачье, которое рот на замок закрывать не научилось, и ворье всякое разное, и их еще охранять надо, кормить, и случись что... Бастилия пала?
И другие тюрьмы так можно разметать, опыт у народа есть, сами же научили.
А если этих крикунов выпустить, что они делать будут?
Правильно.
Ударят в спину. Марату, естественное, и его личному и любимому Конвенту. Но там-то ладно, половина дурачья, тоже. А вот сам Марат...
Свою шкуру пламенный революционер ценил дороже собольей.
Да что там!
Марат отлично понимал, что устроить революцию с таким королем, как Людовик Шестнадцатый — это даже не половина дела. Ну какой король был из Людовика? На букву 'Хэ'. Нет, не хороший.
Его свергнуть даже ворона могла, если б то было нужно вороне. Нерешительный, вялый, глуповатый, всех достоинств — что в нужной семье родился, остальное недостатки. Наследника — и того сколько лет сделать не мог!
Это — ерунда. Власть, считай, сама свалилась Марату в руки.
А вот удержаться...
Расставаться с властью Марату не хотелось. А ведь тут, если с властью, то и с головой, гильотина работает без перерывов и выходных. Каждый день Сансон на площади, каждый день казни.
И все равно...
Всех — не казнишь.
Там же не одна сотня людей уже в тюрьмах, палач-то справится, да тем более, с новой машинкой, но могут быть недовольства. А зачем оно Марату, когда Верден со дня на день падет?
Пойдут прусаки на столицу, может, и бежать придется. Тогда этих всех из тюрем выпустят, и получится в государстве два центра силы, а то и больше. Сама Марат. Соперники его. И король. Который, нравится, не нравится, а самый настоящий. В Российской империи сидит теперь, под крылышком у старухи Екатерины, и не достать его там, не дотянуться!
Пока Марат в Париже, он считай, вместо короля. А если он отсюда уйдет... власть может, и будет, но не та, ой, не та.
Нет.
Надо...
Марат тряхнул головой.
Надо еще раз кровью всех повязать. Чтобы, буде прусаки пришли, они тут не удержались надолго. И Марат принялся составлять план.
Красивых речей тут мало будет, тут еще люди нужны, небрезгливые...
* * *
Утром пришло известие, что пал Верден.
Пока он еще правда, держался, но считай, просто предвосхитили события. Санкюлоты заволновались.
Понятно, им-то ничего хорошего не светило, ни при каком раскладе. И так жить плохо, а если король вернется, так поди, втрое припомнит. И как родителей его приговорили и убили, и как аристократов на гильотину посылали...
Марат распорядился раздавать оружие, и выкатил на улицы несколько бочек с вином.
Этого оказалось достаточно.
Произнести пару речей, поставить с десяток крикунов — и довольно.
Уже к трем часам толпа разъярилась и потребовала крови. И Марат распорядился перевезти в аббатство Сен-Жермен тех священников, которые отказались признать новую власть.
Начать с малой крови, так сказать...
И поехали тюремные кареты аккурат мимо крикунов, бунтовщиков, подогретой вином и разъяренной толпы... кто первый крикнул — стой?!
Кто кинул камень?
Теперь и не узнать уж.
Полетела грязь, за ней камни застучали по каретам, порскнули в разные стороны кучера и охранники — и санкюлоты ринулись вытаскивать из карет несчастных стариков.
Больных, голодных, усталых, и практически не сопротивляющихся.
Легкая жертва.
Что может сделать тот же кюре, которому уж за шестьдесят лет перевалило? У которого руки трясутся от голода и усталости? И цепи — не снять?
Только молиться, чтобы все скорее закончилось.
И на мостовые Парижа брызнула алая кровь.
Не первая, не последняя, горячая, мгновенно становящаяся черной, смешалась в пыли... только на лицах убийц она так и осталась красной. Брызнула, засохла, словно у мифических вампиров...
Станислас Майяр на это внимания не обращал.
— Вперед! В аббатство!!!
Толпа отправилась к аббатству Сен-Жермен, и их впустили. Испугались?
Нет.
Марат предупредил Майяра, да и заплатил вдобавок... звенели колокола, били набат, гремели барабаны, раздавались крики: 'Казнить!!! Казнить их!!!'.
Майяр приказал принести список заключенных и принялся зачитывать имена. Начался самосуд.
Нескольких человек и правда отпустили. А остальных просто забивали там же, во дворе тюрьмы.
Швейцарцев, аристократов, священников — всех. Майяр не знал жалости.
Погиб королевский камердинер. Убили полторы сотни швейцарских гвардейцев, перебили всех священнослужителей — пощады удостоились только несколько уголовников. Они-то власти точно не угрожают!
Людей забивали саблями, топорами, дубинками, толпа зверела все сильнее и сильнее, стоявшие в задних рядах ругали и били стоявших впереди, потому что не могли дотянуться до врагов революции, впереди стоящие отвечали тем же. Потом уж догадались притащить скамьи и ящики, чтобы луче видеть происходящее.
Мужчины, женщины... все сейчас на одно ополоумевшее от крови, звериное, хмельное страшное рыло. Даже — не лицо.
У чудовищ лиц не бывает. А вот клыков и когтей у них достаточно.
— Маркиз де Сомбрель! За преступления против народа и свободы...
— Стойте!!!
Крик был таким страшным, что Майяр аж шарахнулся. Едва с ящика не упал, который использовал вместо трибуны.
— СТОЙТЕ!!!
Из толпы вылетела девушка.
Молодая, в дешевом платье, с растрепанными волосами.
— Мой отец никогда не совершал преступления против народа! Он всегда — ВСЕГДА был другом народа, и инвалиды от него видели только хорошее! Спросите их самих!!!
Толпа заворчала.
Майяр мог бы приказать, чтобы эту дуру сразу убили. Мог! Но... захотелось поиздеваться!
— И вы тоже, мадемуазель?
— Я на все готова ради Франции и Свободы! Умоляю, пощадите моего отца! Никто из военных не видел от него зла, он делал, что мог!
Майяр ухмыльнулся.
— Тогда вам не составит труда сделать, что я скажу.
— Мария нет... — маркиз пытался прогнать дочь, но та уперлась — не свернешь! Характера у этой девушки было не меньше, чем у Майяра, и поглядывали на нее с симпатией. Еще немного, и получится новая героиня, а такое им не надо, ни Марату, ни Майяру... идея пришла быстро.
— Мы отпустим вас и вашего отца, если вы выпьете кровь врагов революции!
Девушка побледнела, как смерть.
А кто-то с хохотом уже орал: ДА!!! ВЕРНО!!!
Кто-то уже тащил кружку, а кровь... крови во дворе было более, чем достаточно. Запах стоял, как на скотобойне.
Девушка страшно побледнела.
Казалось, она упадет сейчас в обморок, Майяр ждал этого. Тогда толпа накинется, и просто растерзает и девку, и ее отца... кто-то уже сделал шаг вперед, кто-то заворчал...
Мария сделала шаг вперед.
И взяла кружку с кровью.
Это просто вино.
Это такое соленое вино.
Это... НЕВАЖНО!!!
Она поднесла кружку к губам — и одним глотком выпила все ее содержимое.
Не думать, ни о чем не думать, просто делать...
А потом кинула кружку перед собой, чтобы все увидели — пустая.
Капелька крови стекла из уголка рта, Мария машинально вытерла ее ладонью — и толпа взорвалась ревом и хохотом.
— Молодец, девчонка!!!
— ХорошА!!!
Майяр, чувствуя, что теряет вдохновение, заорал громче всех!
— Вы выкупили своего отца, мадемуазель! Вы доказали, что вы друг народа!
Маркиз подхватил дочь за талию.
— Мы можем уйти?
— Жан, возьми десяток ребят, да проводи друзей свободы! — крикнул Майяр. — Чтобы никто не обидел по дороге!
Уходят?
Вот и отлично! Центр должен быть только один — ОН! Смотреть должны только на него!
И забегая вперед, все у маркиза с дочерью было хорошо. Их не казнили, они просто потихоньку уехали из Парижа — и затерялись на просторах страны.
А что Мария де Сорель едва дошла домой, что потом ее всю ночь жестоко рвало желчью, что даже спустя двадцать, тридцать лет ей будут сниться кошмары, и она будет просыпаться с криком ужаса, это уже неважно. Совсем неважно.
Главное-то она сделала!
Отца спасла, озверелой толпе не поддалась. И что еще надо?
А кошмар — это просто сон, и он уже развеялся. Для нее.
В тот день в Париже были убиты около пятисот человек, но резня на этом не остановилась.
Она просто поменяла место.
Сальпетриер. Бисетр. Ла Форс. Консьержери. Монастырь Кармелитов.
Везде убивали людей, везде лилась кровь, везде вершился самосуд...
Париж умылся кровью в те страшные дни.
* * *
— Позвольте!
Суворов был искренне изумлен, когда в первый же вечер после переезда, наткнулся на Наташу и Наполеона, которые душевно играли в шахматы возле камина. Наполеону было неуютно в Питерском климате, да и Наташа после Смольного предпочитала места потеплее.
— Папа, что-то не так?
— Наполеоне?
Бонапарт развел руками.
— Да, Александр Васильевич. Должен признаться, наши семьи были знакомы и раньше, некогда мой отец помог графу Прозоровскому, а когда мадам Барбара приехала во Францию, мы случайно встретились.
— И никто мне не рассказал.
Впрочем, возмущался полководец уже по инерции. А что и как ему надо было рассказывать? Здрасте, я Наполеоне Бонапарте, я знаком с вашей супругой? Ага-ага.
— Благодаря Наполеоне, я всегда знала, как у тебя дела, он часто мне писал, и я ему, — кивнула Наташа.
Александр расплылся в улыбке.
Дочь он любил, и та история с перепиской оставила рану на душе мужчины. Мерзавка Мари! Подделывать переписку! Интересно, что бы она еще подделала?
Гадина ядовитая!
— Я не знал, что ты любишь играть в шахматы.
— Наполеоне любит, и мне нравится. Играть в шахматы, читать... у нас еще будет время об этом поговорить, а пока — прости. А то мне мат поставят.
Суворов хмыкнул.
Он подозревал, что его ждет еще много потрясений в этом доме — и не ошибся. Все здесь было непривычно, непонятно, и отношения странные, и люди, и сердце дома — Варвара Суворова, которая носилась, как вихрь, мчалась то в Академию, то в Зимний, то на фабрику, но все равно для каждого находила время, улыбку, теплое слово...
Теплое...
Вот это ощущение.
Странно, но в этом доме было намного теплее, чем в гостях у любого из родственников.
А раньше у них никогда так не было.
Неужели потому, что он... Александр пытался вспомнить их семейную жизнь... но все же так живут? Они ехали, куда ему надо, Варвара следовала за ним, он сам выбирал для нее круг общения, но и это понятно! Женщин нужно направлять, разве нет?
Или не нужно?
Александр смотрел, как Наполеоне и Наташа играют в шахматы, как Шарлотта и Наташа в четыре руки подбирают мелодию для 'Маре белла донна', как Михаил, которого называли то Митчелл, то Мишель, учит мальчиков кидать ножички в цель, и Варвара с огромным удовольствием к ним присоединяется, как Тимофей приводит в дом отставников, чтобы Варвара поговорила с ними, как Даша и Матвей (или все же Дениз и Матео?) влюбленными глазами смотрят друг на друга, а Даша еще умудряется суетиться вокруг Варвары, как Григорий трогательно ухаживает за Летицией, как носятся по дому младшие Бонапарты, а с ними и еще трое детей, не особо разбирая, где король, а где кто-то другой... да-да, Екатерина Вторая не стала возражать против визитов Шарлотты и Карла к Варваре Суворовой. Она справедливо рассудила, что проще обеспечить детям безопасность, чем давить, требовать и запрещать. Так что визиты были регулярные.
Как Ферзен рассказывает что-то Андрею и Марии, а потом к ним присоединяется и Варя...
А про месье Лавуазье и говорить не стоит! Этого и выгнать не получилось бы. И господин с забавной фамилией Кулибин... обычный мещанин, но после первой же беседы с ним, Александр понял, почему Варя его пригласила и относится весьма уважительно...
Семья?
Такая странная, необычная и семья.
Александру хотелось стать ее частью. Но как это сделать, он пока не знал. Может, получится со временем? И он приглядывался. Разведка — альфа и омега любой войны.
И, неожиданно, обнаруживал себя то за шахматной доской, то в классной комнате над картой, то споря с тем же Лавуазье, что лучше для армии...
Как же это все странно! Но так интересно!
* * *
— Даже погода против нас! Что за мерзкая страна?
Герцог Брауншвейгский закономерно был недоволен.
Дождь лил, как из ведра.
Он успел взять Лонгви и Верден, и сейчас войска союзников двигались в сторону Парижа через Аргоннский лес. Хотя лесом это могли назвать только во Франции.
Скорее, это был гибрид из болот и долин, украшенный деревьями.
Реки Эр и Эна изрядно избороздили ландшафт, образовав множество небольших холмов и глубоких долин, а те уж заросли небольшими деревьями, кустарником, папоротниками.
Есть там дубы, каштаны, даже сосны есть, но в России это в лучшем случае назовут перелеском.
У герцога Брауншвейгского тут было около девяноста тысяч человек, у французов — пятьдесят пять тысяч. Две соединенные армии Дюмурье и Келлермана, все равно не добирали численностью. Но пушек у них хватало.
Дюмурье отставил пока в сторону нападение на Нидерланды и пошел атаковать Брауншвейгского с тыла. Келлерман соединился с ним в деревне Сент-Менехуль.
Теоретически, герцог мог пойти вперед, но что тогда устроят у него в тылу французы? Армию же кормить надо, снабжать...
Оставлять в тылу такую опасность?
Нет, надо сначала разбить французов, а уж потом... и Брансуик под проливным дождем взяв тридцать пять тысяч человек, двинулся отрезать Дюмурье через северные леса.
Келлерман ждать не стал, и тоже двинулся вперед, занимая позицию практически в тылу противника, между Сент-Менехульдом и Вальми.
И начал сражение с артиллерийской дуэли.
Конечно, 'бонапарты' не было ни у тех, ни у других. Но и так... сначала французам мешал дождь и туман, но потом они пристрелялись, и прусаки начали нести серьезные потери. К тому же, им-то надо было нападать!
Французам — что?
Стой себе, один фланг на холме к западу от Вальми, второй на горе Ирон, и стреляй — не хочу.
Они и стреляли.
А прусакам надо было двигаться вперед, надо было захватить пушки... правда, стреляли они в ответ тоже метко, и подорвали французские обозы с боеприпасами, но Келлерман сдаваться не собирался. Французы стояли насмерть — и Брансуик сдался первым.
Может, если бы он не отступил, не вышел из боя, и сложилось как-то иначе, но — увы. Вечером Брауншвейг сказал, что здесь и сейчас они сражаться не будут.
Не просто так.
Этой ночью к нему прибыл гонец, от его величества Фридриха-Вильгельма. И приказал в битву не вступать.
В Польше поднималось что-то весьма нехорошее, так что войска ему будут полезнее дома.
А Франция?
А она никуда не сбежит, она преотлично подождет еще немного.
Герцог ругался и плевался, но приказ короля же! Поди, поспорь! Гильотины у Фридриха нет, но ради герцога можно и палачом обойтись. И даже с позолоченным клинком, для блезиру.
Пришлось дать знать Брансуику — и отступать.
Ночью они обошли противника и начали стремительное отступление на северо-восток.
Силы были примерно равны к этому часу, так что Келлерман не стал преследовать врага. Главным для него было, что войска направляются ИЗ Франции. Остальное — ерунда.*
*— у меня других версия пока нет. Франция могла упасть в руки союзникам, ну, посопротивлялась бы полгодика, не больше. Но они оставляют поле боя, при явном преимуществе и уходят. Вывод — им пообещали больше в другом месте. Шакалы-с. Прим. авт.
Время шло, закончилась осень 1792 года и наступила зима. А с ней и Рождество.
Только вот мира пока на земле не было...
* * *
— Тетушка ВАрвара, у меня к вам есть разговор.
— Что случилось, Лотта?
Варвара привычно обняла Наташу, поцеловала, потом порция ласки досталась и Шарлотте. А чего она просто так тут сидит?
Девочка не отстранялась. Прижалась на секунду... да, и такое бывает. Шарлотта искренне полюбила свою спасительницу. Может, потому что и Варя, не задумываясь, отдавала девочке свое душевное тепло? Делилась, радовалась успехам, вытирала слезы, честно хранила все тайны и давала полезные советы. А как можно иначе?
— Мы с Наташей поговорили... чтобы выйти замуж за Константина, я должна принять православие.
— Должна, — чуточку неуверенно согласилась Варвара. Вот отродясь она этим вопросом не интересовалась. Для нее брак — это ЗАГС, а чего тут еще всякие выдумывают? Венчание... это для фотографий. Разве нет?
В двадцать первом веке так стало для многих, очень многих.*
*— просьба не закидывать автора камнями, что вижу, о том и пою. Обряды можно выполнить, но очень часто за ними не стоит настоящей веры, осознания, ответственности, понимания сути происходящего. Это наша беда, а не вина, надеюсь, со временем мы исправимся. Прим. авт.
— Мне нужна крестная мать и крестный отец. Я уже поговорила с бабушкой Катрин, и мы приняли решение... — последние слова прозвучали чуточку неуверенно.
— Какое?
— Я хотела бы, чтобы моей крестной мамой стала ты.
— А папа?
— Григорий Александрович.
Варя и не раздумывала.
— Ну вот, будет у меня две дочки. И еще сынок прибавится. Вообще отлично, всегда мечтала о большой семье. Обещаю быть самой лучшей тещей для твоего мужа! А если будет обижать — сожру!
Шарлотта хлюпнула носом — и кинулась Варе на шею.
— Тетя...
Варя погладила ее по волосам, обняла, рядом пристроилась Наташа.
— Мама, я знала, что ты согласишься! Я ТАК рада, мы с Лоттой будем, как сестры!
— Я тоже рада, — кивнула Варвара. — Я же вас обеих люблю. И Карла тоже. Когда церемония?
— В начале зимы. Я бабушке Катрин скажу...
Варя промолчала.
Было у нее подозрение, что Екатерина Вторая и так обо всем знает. Она и Варину реакцию предсказать может, и шпионов у нее в Зимнем — полк бегает. Наверняка.
Вот сколько исторических анекдотов про нее ходит, то она оказывается там, где не надо, то слуги ей доносят... нет, это не просто так. Есть у нее глаза и уши, есть!
И хорошо.
Лично Варе скрывать нечего, а лояльность к руководству — она всегда засчитывается.
Так и вышло.
Чуточку забегая вперед, в начале зимы Шарлотту окрестили под христианским именем Мария.
Мария Григорьевна, по крестному отцу.
Потемкин светился от радости, Варя тоже была рада за свою дочку, про Екатерину и говорить нечего. Императрица могла храм одной улыбкой освещать!
Такой прибыточек!
Так всей Европе носы утереть!
Шарлотта четко показывала, что сложится у нее с Константином, не сложится (пусть Костя только попробует дернуться! Бабушка его сама сожрет!), она останется в России! Это — заявка!
Варваре, кстати, от императорских щедрот тоже хорошего отвалилось. К ее землям еще изрядный кусок добавили, и крепостных из казны выделили.
Варя вздохнула, и отправила их часть на фабрики, часть в имения к супругу.
Освобождать? Ага, выгнать на произвол судьбы людей, которые не знают, что делать со своей свободой, невероятная гуманность. Иди и подохни с голоду под забором! Нет уж! Кто захотел — пошел на фабрику, там они ассимилируются, отработают свой долг, а там и пусть идут, куда захотят. Или остаются — их право. Подарок пришелся, как нельзя кстати.
Потемкин и Суворов окончательно сдружились. Суворов все равно не одобрял разгульный образ жизни Светлейшего, но теперь уж что — родственники. Придется терпеть и принимать друг друга, как есть.
Шарлотта была рада, малыш Карл держался одной рукой за Варю, второй за Ферзена, который не отходил от сына Марии-Антуанетты. Наташа сияла собственным светом и поглядывала на Наполеона, который тоже был в храме. Варвара за него попросила, а Екатерина и не против. Гений же! И такой полезный!
Со стороны Франции доносился тоскливый вой, гордые галльские петухи одним махом лишались половины хвоста, да и на вторую покуситься могут! Пощечина всей Франции выходила увесистая, дочь Франции отказывалась фактически, от веры и отечества. Но поди, поспорь с ней?
Папа Римский прислал человека, чтобы поговорить... Лотта и думать не стала. Поинтересовалась, одобряет ли Папа происходящее во Франции. Нет? Ну, так и она не одобряет, и показывает это самым ясным способом. Это не она отреклась от Франции, это ее родина убила ее родителей. А сейчас убивает всех, кто был им верен, убивает священников, убивает даже женщин и детей... вам такое нравится? Так себе и берите!
Варе на это было глубоко наплевать.
У нее есть семья, есть ее дети, есть ее дело, а что там теперь во Франции? Да какая разница!
Хотите — войте, хотите — лайте, только ей не мешайте. А то ведь можно и того... суп и из петуха отлично варят! А она — ест все.
1793
* * *
В Париже царило ликование.
Дюмурье разбил австрийцев!
Келлерман прогнал прусаков!
Франция будет свободна!
Коалиция потерпела поражение!
Ура, товарищи!
Не радовались только несколько человек, которые и понимали, откуда ноги растут у этих невероятных побед. Они победили?
Нет, они просто не проиграли.
Если бы прусаки не отправились делить Польшу. Если бы не умер Леопольд...
Только вот это — не вечное.
И спустя пару лет эта ситуация повторится, кто бы сомневался. Новый император сядет на трон, закончится Польша, и куда обратятся все взоры? Правильно, на Францию.
Робеспьер это понимал. Понимал и Дантон, и Марат...
Только вот понимать — мало. Надо еще управлять, делать, надо ставить страну на ноги, а вот этими-то способностями пламенные революционеры и не обладали. Они могли сделать революцию.
Они не могли сделать промышленность, сельское хозяйство, торговлю, финансы... да что там! Робеспьер — адвокат, Марат — врач и журналист, Дантон — тоже адвокат. Отличная профессия, кто б сомневался. Но денег в казне не прибавится, какие речи ты не произноси.
Марат нарушил тишину первым. *
*— в реальности эта компания друг друга не любила, аж кушать не могла, но у нас история идет чуточку по другому пути, и жаба вынуждена дружить с гадюкой. Прим. авт.
— Я буду краток, друзья, — заметил, как поморщился Робеспьер, и улыбнулся. — Мы с вами — голос народа. Мы те, кто пытается что-то сделать. И мы все трое понимаем, что не усидим на троне.
Робеспьер посмотрел выразительно. Марат качнул головой.
— Нет. Не при Людовике Семнадцатом.
— Он еще ребенок. Его можно и устранить, — Дантон детей не любил. Ни в каком виде.
— Найдут другого. Россия велика, — отмахнулся Марат. — Не считайте Екатерину глупее себя, это слишком хороший рычаг давления. И все подтвердят.
С этим сложно было спорить.
— Что ты предлагаешь?
— Устранить можно и нужно. Но еще... народу нужно что-то такое... что его будет отвлекать от голодного брюха.
— К примеру?
— Война. Швейцария, Бельгия — они рядом, в Швейцарии сейчас беспорядки, Бельгия тоже слаба, а у нас есть войска, которые можно послать туда. Дюмурье, Келлерман... они справятся. Жаль, Лафайетт сбежал.
— Жаль, — согласился Робеспьер.
На гильотине мерзавец смотрелся бы великолепно.
Дантон качнул головой.
— Народ понимал и любил Лафайетта.
— Нас тоже любят.
— Но воевать мы не можем. Плохо, что Лафайетт сбежал, он был идеален. Исполнитель, без амбиций, преданный делу революции... вернуться он не захочет. Не уговорим.
— Ничего, Дюмурье справится. Бельгия?
— Да. Если мы не можем дать народу хлеба, пусть у него будут хотя бы зрелища. И мечты о великих победах, тоже неплохо для быдла.
Пауки в банке переглянулись.
Им в руки попала власть, и отдавать ее никто не собирался. А вот удержать...
Сколько погибнет мужчин на войне?
Сколько женщин и детей умрет от голода, от холода, сколько лишится дома?
Что будет с Францией?
На это им было наплевать.
Власть, собственное благосостояние и возможность сожрать конкурента. Вот это их волновало. А остальное... это они — уникальны. А обо всех остальных думать — голова заболит.
* * *
Александр ехал домой в самом преотличном настроении.
Домой, да...
С некоторых пор, домом своим он числил не фамильный особняк, в котором было подозрительно пусто и холодно, а дом, который купил Андрей Прозоровский.
Дом, в котором находится место всем. И Андрею с его Марией.
И Даше с Матвеем. И Вариным друзьям, и Летиции с Григорием, и всему выводку Бонапартов, и как ни странно, Александр чувствует себя там просто замечательно. Ему уютно.
Ему нравится приезжать — и слышать детские голоса, нравится сидеть за ужином рядом с Варей и ухаживать за своей женой, нравится вечером в гостиной спорить с мужчинами о войне или политике, нравятся неспешные вечера у камина и разговоры о жизни, пожалуй, единственное, что его до сих пор раздражает — спят они с Варей в разных спальнях.
И рука не поднимается перейти в наступление.
Раньше Варя так не могла, а сейчас как посмотрит иногда — болваном себя чувствуешь. Так она изменилась...
Раньше скандалы закатывала, ругалась, ногами топала, тарелки била, сейчас хоть бы раз голос повысила, а слушают ее и слушаются, как никогда.
Фабрика ее, магазин, ателье... иногда даже мысль закрадывалась, что не Варвара это, двойник, подменыш... нет, в храм Варя ходила, как и раньше. А Андрей и Наташа с ней, считай, все время были.
Никто ее не подменял.
Просто Варя совсем другая стала. Новая.
Раньше ее наука не интересовала, а сейчас Александр в подарок ей вез 'Магазин натуральной истории, физики и химии, или Новое собрание материй, принадлежащих к сим трём наукам, заключающее в себе важные и любопытные предметы оных, равно как и употребление премногих из них во врачебной науке, в экономии, земледелии, искусствах и художествах'. Новый номер вышел, и Суворов знал, что Варя его купить не успела.
А дома...
Сидят двое мальчишек, ругаются.
Как тут было мимо пройти?
— Что не поделили?
Кеша и Ваня посмотрели с одинаковым выражением.
— Задание делаем, — отозвался Кеша.
— Не получается, — поддержал Ваня.
— Что за задание?
— На ветке сидело восемь птиц. Вова сбил одну из рогатки, сколько осталось?
— Семь?
Мальчишки замотали головами.
— Не может быть так просто.
— Отчего?
— Мама сказала, что задание на сообразительность. Задания, — подвинул листок Кеша. Александр прочитал дальше.
— В коробке лежит сто копеек. Тане надо взять восемьдесят. Десять копеек она отсчитает за десять секунд, сколько времени она потратит? Восемьдесят секунд, да?
Мальчишки помотали головами.
— Пап, так просто быть не может.
— Почему?
— Потому что это мамины задачи.
— Сколько раз можно вычесть три из двадцати пяти? Восемь?
— Подсказываем? — Веселый голос Варвары застал врасплох. — Молодые люди, что я говорила про использование шпаргалок? Еще задачки добавлю!
— Нет! — возмутился Кеша. — Мам, папа ответил, но неправильно!
— Все правильно, — возмутился Александр.
— Не-а, — в глазах Варвары горели смешинки. — Вы не угадали, дорогой супруг.
— Быть не может!
— Спорим? — подначила Варвара.
— На что?
— И что бы такого с вас стребовать?
Кеша и Ваня переглянулись — и потихоньку направились к выходу из классной комнаты. Вот, пусть родители поспорят, а они пошли... там на кухне вишневое желе делали, собирались. А они тут с задачками...
Александр понял, что над ним чуточку подсмеиваются, и решил попробовать прощупать почву.
— Поцелуй?
Варя хихикнула.
— Если вы проигрываете, вы меня целуете, а если я проигрываю — я вас? Как-то интересно получается.
— Главное, что удовольствие получим мы оба. Но я не проиграю, — пожал плечами Александр. — Восемь птиц минус одна — семь.
— Ага. А семь птиц так и будут сидеть и ждать, пока их собьют из рогатки? Правильный ответ — ни одной. Остальные улетят. Это задачи не на математику, а на сообразительность. Привлеките солдатскую смекалку, Саша, один поцелуй вы мне уже проспорили.
Суворов задумался.
— Восемьдесят копеек можно отсчитать за восемьдесят секунд. Но... проще отсчитать двадцать, а потом взять остальные? Так?
— Один — один, — в темных глазах женщины сияли загадочные огоньки. — и третий номер?
— Трижды восемь — двадцать четыре.
— Это верно. Но три из двадцати пяти можно вычесть только один раз. Потом останется только двадцать два, — Варя стояла совсем близко. И пахло от нее чем-то свежим, лимонным, и розовые губы улыбались... и кто бы устоял?
— Мне остается только отдать долг чести.
Поцелуй получился легким и таким удивительно нежным.
Варя почувствовала, что у нее кружится голова. Саша не настаивал, не давил, он просто... был рядом, и его руки как-то незаметно оказались на талии женщины, и губы второй раз прикоснулись к губам, уже чуточку смелее, уже понимая, что не оттолкнут, но до конца еще не веря...
Но Варя и правда не собиралась сопротивляться или удирать.
Иногда чтобы покорить женское сердце, не надо сворачивать горы или осушать моря, побеждать турок или гонять поляков. Надо просто стоять посреди классной комнаты и решать задачки для сына.
И при этом попадаться в те самые ловушки.
Варя бросила взгляд из-под ресниц.
Александр целовал ее и даже глаза прикрыл от удовольствия. И лицо у него было удивительно беззащитным.
Оттолкнуть?
Рассмеяться?
Ей и в голову бы такое не пришло, это как по лицу ударить. Вместо этого она полностью отдала инициативу в руки мужа — и даже не сильно удивилась, когда с нее медленно сняли платье, когда опустили на удивительно мягкий ковер... кажется, он даже дверь успел запереть.
Предусмотрительно.
А потом все получилось как-то само собой.
* * *
— Саша, — Варя решила заговорить первая, потому что супруг явно чего-то ждал. Был расслабленный, а теперь, вот, напрягся.
— Да?
— У нас всегда так было?
Глупый вопрос, конечно. Но у Вари-то вообще никакого опыта не было. И сейчас она не понимала — почему ее предшественница вообще гуляла на стороне? С таким мужем?
Который не просто знает и умеет, который чувствует тебя и старается доставить тебе побольше удовольствия? Чего ей не хватало, дуре?
— Нет. Ты... не помнишь?
— Мне было слишком плохо во время родов. Я почти умерла тогда... многое забылось. Что-то я заставляла себя забывать, иначе никак было не выжить.
— Прости.
Сказано было с таким осознанием, что Варя даже не колебалась. Приподнялась на локте и коснулась губами щеки мужа.
— Забудь, как я забыла. Все прошло, и ушло в землю, и на ней выросли виноградные лозы. Ты ушел на войну, я ушла... мы вернулись и снова встретились. Стали другими, но разве так — хуже?
— Нет.
— Это главное, что стоит помнить. У нас не сложилось — раньше, но мы еще можем быть счастливы, сколько даст нам Бог. И дети у нас есть... разве этого мало?
— Если бы я не был таким глупцом... у нас бы и больше детей было!
Варя покачала головой.
— Нет, Саша. Я бы и Кешку потеряла, если бы не лежала полгода пластом. Не такая уж я крепкая оказалась, это бывает. Так что все к лучшему.
— Мы почти семь лет потеряли.
— Значит, надо не потерять еще семь. Или сколько у нас еще будет.
— Золотые слова.
Варя кивнула.
— Я поумнела за это время. Стала другой... раньше у нас бы так не получилось. И ты стал другим. Совсем другим.
— А мне кажется, я не изменился.
— Тебе это только кажется. Давай одеваться, все же это неподходящее место для... шалостей.
Александр успокоился окончательно.
— А какое — подходящее?
— Подозреваю, что в кровати будет удобнее, — сообщила Варя, поднимая с ковра чулок и разыскивая трусики. — Проверим при случае?
— Всегда готов проверить, — согласился Александр. И с интересом покосился на нижнее белье в руках Варвары.
Как-то он его изучить не успел, а как интересно сделано? Вот эти кружевные лоскутки, и тесемочки, и все это вишневого цвета... хммм...
Обязательно изучить надо!
* * *
Когда вечером в дверь деликатно поскреблись, Варя отворила, не думая.
Александр сомневался, сразу видно. То ли пустят, то ли выгонят, и Варя махнула рукой.
— Заходи. Ты не храпишь? Я опять не помню...
— Н-нет.
— Проверим?
— Со всем нашим удовольствием.
Удовольствие случилось и вечером, и утром. А вот с храпом не сложилось. Варя спала, как убитая, о чем и сообщила мужу. Какая уж тут проверка, когда она ничего не слышала? Надо повторить.
Александр не возражал.
Надо?
И повторим, и материал закрепим, и еще раз пройдемся для верности... а как это уже девять утра?
Варя фыркнула и посоветовала одеваться побыстрее, пока весь завтрак не слопали.
Одеваться-то Суворов начал, но остался в недоумении, отчего его не разбудил верный Прошка. Обычно на рассвете завсегда приходил. А тут... не нашел барина, наверное. А то бы хоть в дверь, а поскребся, а спит Александр чутко.
Ладно.
Один день — можно.
* * *
Зря Александр плохо думал про своего денщика.
Отлично Прохор понял и куда барин пропал, и у кого ночует... понял и не слишком одобрил. Опять барин свое сердце этой гулящей кошке отдает, а из кошек, сами знаете, какие хранители. Когтями разорвут, еще и с останками поиграются.
Опять барин страдать будет.
А и ничего, Прошка ему все потом выскажет...
С тем денщик и отправился будить Александра, на рассвете... не дошел. Убивать его Митчелл не стал, а вот чуточку придушить, до бессознательного состояния, затащить в кабинет и связать — запросто.
И засунуть в кресло.
Там Прошка в себя и пришел. Подергался, хотел заорать, но Митчелл еще и кляп засунул. И пальцем погрозил.
— Не дергайся. Ты куда шел?
— Ммммыыыыыы!
— Орать будешь?
— Ммммммммм!!!
— Тогда сиди до вечера.
— МММММММ!!!
— Если не будешь орать — кляп вытащу.
Прохору ничего не оставалось, как согласиться.
— Барина я будить шел.
— Куда? К Варваре Ивановне в покои?
Прохор пожал плечами.
— В походе я его завсегда бужу на рассвете.
— И раньше так делал?
— Барин приказал...
Митчелл представил себе возмущение Варвары, которую разбудят в пять утра, даже раньше, и хмыкнул. Отпустить болвана? Так мадам его пришибет чем потяжелее, у нее рука крепкая. А потом еще с мужем поссорится. А только ведь помирились.
Нет, пусть пока посидит.
— Я тебя отпущу к завтраку. А пока побудешь здесь.
— Да ты...!
Развить тему Прошка не успел — кляп вернулся на место.
— Сиди молча. Я тебе, считай, жизнь спас. Потом поблагодаришь. И учти — вломишься без разрешения мадам Барбары в ее комнаты — я за твою шкуру дорого не дам. Я еще добрый, она это терпеть не будет.
Фырканье было выразительным даже через кляп.
Митчелл пожал плечами.
— Думай, что пожелаешь, но к мадам без ее разрешения не лезь. А то сутки увязанным просидишь в следующий раз.
И вышел вон.
Он все сказал, умному достаточно.
* * *
Кто бы сомневался, что Прохор Дубасов был верным. А вот умным ли?
Если решил ввалиться и пожаловаться аккурат на завтрак.
— Барин, да что ж это делается?! Не виноватый я, не вели казнить!
Суворов чуть омлетом не подавился.
— Прошка?
— Я, барин, тебя будить шел, а вот энтот, — кивок в сторону Митчелла был очень выразительным, — аспид перехватил меня, связал и сидеть оставил! Потому я тебя, значит, и не разбудил, как положено.
Варя сощурилась. А вот таких подробностей о своей личной жизни она не помнила.
— Александр, я правильно понимаю, твой денщик ввалился бы к нам в спальню, и принялся тебя будить? Несмотря на то, что я сплю рядом?
Суворов даже глазами хлопнул.
Ну...
— Он бы постучался.
— Ага... — за столом все затихли, ожидая продолжения. Варя покрутила в руках вилку, потом мило улыбнулась и как-то так выразительно воткнула ее в ветчину, что Прошка невольно шаг назад сделал. — Прохор Иванович, правильно?
— Да, барыня.
— Прохор Иванович, если барин спит со мной в одной кровати — ты его не будишь. Сам как проснется, так и выйдет. Ясно?
Прохор даже кивнул.
Таким ласковым тоном барыня никогда не говорила. И спорить не хотелось... целее будешь.
— Ага... А...
— Дорогой супруг, — ласковый взгляд переместился уже на Александра. — Я не хочу, чтобы хоть один мужчина, кроме вас, заходил в мою спальню. Тем более, видел меня в кровати.
А еще будил Варвару в пять утра.
Это в двадцать лет тебя разбудят — ты перевернулась на другой бок и дальше спишь. В сорок так уже не получается. А не высыпаться — вредно.
Но мужу и первой причины хватит.
— Варя, но Прохор же...
— Саша, если ты считаешь, что в мою спальню можно заходить посторонним мужчинам — составь список, — мурлыкнула Варвара. — Кому, сколько, когда... или спи отдельно, чтобы Прохор мог тебя будить в любое время.
Александр замялся.
Отдельно не хотелось.
Рядом с Варварой оказалось удивительно уютно. Когда просыпаешься среди ночи, и тебя обняли, и под бочок подкатились, и даже ногу закинули... тепло так, хорошо и спокойно.
— Я...
— Я сплю без одеяла. Помнишь?
А еще без ночной сорочки. И даже без нижнего белья. Как говорит Наташа — вообще без ничего.
Суворов это сообразил — и спорить не стал.
— Так и сделаем. Прошка, если мы с женой вместе ночуем, ты к нам не заходишь. Сам выйду, понял?
Понял.
Расстроился. И на Варю смотрит, как на врага народа.
Варя ответила милой улыбкой и показательно сунула в рот ломтик ветчины. Нужен вам враг?
Обеспечим!
И погрозила Митчеллу кулаком под столом. Еще и хихикает втихаря, паршивец.
* * *
Этот разговор происходил в одном из клубов Лондона. Не самом престижном, правда, потому что участниками его были вовсе не лорды.
Не пришло еще время среднего класса, только начинают сколачиваться капиталы. И этот вопрос собрались обсудить несколько мужчин.
Мистер Гой, мистер Беллинс, мистер Пикерстиль-младший, мистер Смит... да-да, очень распространенная фамилия, но если человеку так нравится? Кто уж он на самом деле? Неизвестно. Разведка — она и в семнадцатом веке разведка, и в сто семнадцатом веке, наверное, будет. Неприметная, скромная такая, с совершенно обычной фамилией Иванов. Или Смит. Или Мартин. Кому какая нравится.
А вот тема для обсуждения была важная. Английские дельцы глупыми не были, чутьем обладали в полной мере, и опасность осознавали. Пираты, пусть они ни разу не вступали на корабль, все равно — пираты. И методы их не меняются от века к веку.
— Нас могут вытеснить из Петербурга.
Это было не объявление — констатация факта. В Петербурге сейчас действовало несколько английских магазинов, хорошо действовало, давно, и сейчас, когда Екатерина запретила ввоз товаров из Франции... догадались? Да-да, эти милые и приятные законы рынка. А тут даже не пришлось стараться и давить конкурента, за них все сделали.
И вот! Какая неприятная неожиданность.
На стол медленно положили маленькую зеленую лягушку.
— Модный дом 'Ва-сьи-ли-сья the beautiful'.*
*— да-да, автор в курсе, что это не Прекрасная, а красивая, но что поделать, если английский — такой скучный и схематичный язык? Прим. авт.
Мужчины помолчали немного.
Они отлично понимали опасность.
Варя-то применяла методы рекламы и торговли из двадцать первого века. И конкурировать с ней английские магазины просто не могли. Не знали — как. Но это бы половина проблемы.
А как насчет фабрики?
Варвара покусилась на самое ценное! На священное право англосакса продавать туземцам бусики! Как тут удивлять, если ты им бусики, а они смотрят — и тебе показывают такие же, только еще лучше сделанные? Как тут бриллианты за бусики требовать?
Правильно, никак.
И при чем тут разведка?
А при всем! Тут и воспитание англофилов, и внушение, что 'В Англии лучше', и шпионаж, и торговая война... как тут без скромных и неприметных?
И вот, им переходит дорогу Варвара Суворова.
И ладно бы — обычная баба. Но... не обычная. И устранить ее не так просто.
Графиня. Дворянка, супруга выдающегося полководца, в милости у императрицы... можно попробовать скомпрометировать, но чем? Да и как это повлияет на торговлю?
Еще и быстрее все раскупать будут, после скандала-то! Это про магазин могут не услышать, а про скандал всем интересно. А там и про магазин... сами конкурентку продвинут.
Да не в магазине дело!
Ладно бы, она предлагала английские товары! Это бы ей простили. Но русские?!
Туземцы не должны иметь своей промышленности! Или она должна работать на 'белого хозяина'!
Первым нарушил молчание мистер Гой.
— Что с ней можно сделать?
— Ничего, — коротко ответил компаньон, — у нее связи, знакомства, деньги, наконец.
— Деньги... муж щедро ее содержит, — хмыкнул Пикерстиль.
— Не муж, — коротко отозвался неприметный мистер Смит, — она сама княжна Про... Поз... неважно! У нее титул, ее брат — герцог, то есть князь.
— Деньги не бывают бесконечными.
— Не бывают. Но бить нужно не по Варваре Суворовой, — Пикерстиль чуточку лучше понимал русских, все же, его отец жил в Петербурге, и он там жил... — Ее тронуть нельзя. Но можно навсегда отбить у нее охоту заниматься этим делом.
— И как же?
Мужчина хищно сощурился.
— Она — женщина. Чувствительная, нервная... знаете, что она сделала? Она нанимает на фабрику — женщин с детьми. И обучает их, платит хорошую зарплату, детей там учат, лечат...
Мужчины переглянулись с одинаковым выражением.
Идиотка?
Как-то да.
Кого из них волновала смерть рабочего? Да наплевать на них! Рабочий нужен, чтобы выжать из него все соки, и выкинуть сухую шкурку, когда он будет подыхать от голода, холода и болезней. Сама суть накопления капитала — безжалостная эксплуатация человека. Английские фабрики так и были устроены.*
*— на ночь не читать. Автору потом три дня кошмары снились, после милых и добрых порядков 'Старого Лондона'. И вот ни разу не пропаганда, читайте источники 18 века. Прим. авт.
А тут бабы? Да с детьми?
— Если подумать, не так и глупо. Дети потом тоже будут годны на смену старым рабочим, — побарабанил пальцами по столу Беллинс. — И сразу они тоже кое-что могут делать.
— Расходов все равно будет больше, — поджал губы Гой.
Действительно, чего им-то возиться? Взял, выжал, выкинул, взял нового. И так по кругу. Бедноты в Англии хватает!
— Вы сейчас говорите не о том, — сощурился Пикерстиль. — А вот представьте себе — горит фабрика? И при пожаре погибнут и бабы, и щенки? А потом пойдет слух про фабрику на костях? Сможет ли она начать все сначала?
Мужчины переглянулись. Идея была богатая, но...
— Это — можно осуществить?
— Для этого я и пригласил мистера Смита присоединиться к нам.
Мистер Смит смотрел невинно. Голубые глаза весьма этому способствовали. И весь вид у него такой, наивно-добродушный, волосы соломенные, растрепанные, чуточку длинноватое, но симпатичное лицо, улыбка — прямо Джек-простак! Хоть ты картинку рисуй для книжки!
— Теоретически... мы можем это сделать.
— Что мы будем за это должны?
Мистер Смит улыбнулся.
Должны, конечно. Варя-то сведения собирала для себя, а эти будут для него. Хотя ему и так будет выгодно. Суворовы уверенно становятся опорой императрице, дружат с французами, вокруг них крутятся эмигранты... эту ось надо ломать вовремя. А если еще и за чужие деньги, отчего ж нет?
— Обсудим, господа! Мы всегда открыты для совместной работы.
Да-да, это просто работа.
Убийство людей, поджог, искалеченные жизни, сломанные судьбы.
Business only, nothing personal.*
*— только бизнес, ничего личного. Надо бы эти слова под 'Веселым Роджером' писать. Прим. авт.
Правда же?
* * *
Свадьба будущего императора Александра была роскошной. И Суворовы, конечно, были в числе приглашенных.
Екатерина Вторая, пристроив младшего внука (почти, чуть-чуть осталось), решила и судьбой старшего озаботиться. И нашла для него хорошую невесту.
Луизу-Марию-Августу Баденскую.
В крещении она получила имя Елизавета.
Конечно, речь пока не шла о полноценных брачных отношениях, даже в этом времени. Невесте четырнадцать, мужу шестнадцать, с точки зрения Вари, им не размножаться надо, а учебники анатомии читать. Там как раз есть глава о физическом развитии и слишком ранней половой жизни. И чем это чревато.*
*— очень советую. Нам биологичка такую лекцию прочла, что мы... нет, умнее не стали, но что в аптеках покупать — знали. Прим. авт.
Невеста была очаровательна. Жених смотрел на нее влюбленными глазами.
Бабушка умилялась, Потемкин, который слегка сдал в последнее время, сутулился и опирался на роскошную трость, улыбался.
Павел хмурился, его жена на девочку вообще смотрела, как классическая свекобра вульгарис. Вот сейчас и яд сцеживать начнет. Ладно, пока это не Варино дело. Но один взгляд в сторону Лотты, и она вспомнит эмблему медиков двадцать первого века. И будет Мария Федоровна яд сцеживать только в чашку, и только для терапевтического использования. За своих Варя и не такое в узел завяжет.*
*— можете почитать, сколько проблем было у Елизаветы из-за происков свекрови. Фу, так себя вести. Прим. авт.
— Красивая пара — заметил Александр. — И так друг друга любят.
— Угу — согласилась Варя. — Прелесть просто.
Полководец погладил супругу по руке. Варя поцеловала мужа в щеку. Думала она сейчас совсем о другом.
Александр и Елизавета. Красивая пара, все верно. Но... кажется ей, что в жизни у них все плохо сложилось? Сначала вроде было нормально, потом он загулял, она загуляла, детей не было... или были, но умерли? Нет, так хорошо она не помнила.
Вот что после Александра пришел его брат, а не сын — было. Но сейчас Николай даже еще не родился.
Свадьба шла своим чередом. Варя смотрела, как танцуют муж и жена, и невольно наткнулась взглядом на Константина и Шарлотту. Они танцевали вместе, но как-то... явно между ними ничего особо не было. Непорядок?
Еще какой.
Так что Варя изловила свою крестницу и утащила посекретничать.
— Лотта, вы с Константином ссоритесь?
— Нет, — поморщилась девушка. — Скорее, я ему безразлична.
— А он тебе?
— Не знаю... зря я на это согласилась.
Варя хитро улыбнулась.
— Знаешь, вы на кого похожи? На двух кошек в одной комнате. Они так же шипят и возмущаются.
Шарлотта фыркнула.
— Мяу?
— Почти. Ты с ним прямо поговорить не пробовала?
— Как? Вы мне не нужны, я вам тоже, но политика?
— Нет-нет, — Варя припомнила кое-что из тех самых сериалов, и улыбнулась. — Попробуй чуточку иначе?
Шарлотта послушала, подумала и кивнула.
— Попробую. А вдруг сработает?
— Даже если Константин не станет твоим мужем, пусть остается другом?
А вот с этим Лотта была согласна.
Другом — пусть.
* * *
— Мадам Барбара?
Голос за спиной Варваре был решительно незнаком. Ну и что?
После Шарлотты ее кто только так не называет!
— Месье?
За спиной Вари обнаружился мужчина лет пятидесяти — шестидесяти. Высокий, плечистый, со шрамом на лице, но странным образом, шрам его не портил. Наоборот, маскировал.
Варя вот сразу поняла — перед ней отъявленная сволочь. У него это на лице написано — человек без совести, принципов, чести, человек, который, развлекаясь, сбросит тебя в яму с медведем, а потом посочувствует медведю. И пойдет дальше, через час забыв об этом эпизоде.
Шрам — отличная маскировка. К нему просто не приглядываются.
А зря.
— Граф Орлов, к вашим услугам.
Варя очаровательно улыбнулась.
— Полагаю, вы меня знаете, ваше сиятельство.
— А еще знаю о ваших делах, мадам, — ответный оскал был вполне себе людоедским.
Варя даже не напряглась. Просто пожала плечами.
— Вполне возможно.
— И вас не интересует, что я о вас знаю?
Граф понизил голос, но не сильно. Варя невинно улыбнулась в ответ.
— Полагаю, это что-то ужасно компрометирующее. И опасное. Да?
— Да, мадам. Слово 'Аляска' вам о чем-то говорит?
Варя едва не фыркнула.
— Как и всем, граф, как и всем.
Григорий Шелехов с месяц назад появился при дворе впервые за долгое время, и к ногам Екатерины был положен первый золотой самородок.
Что-то подсказывало Варе, что Америке теперь не Аляска обломится, а от дохлого осла ушки. Ну и ладно! Самим в хозяйстве пригодится. Она помнила, в двадцать первом веке ракеты на Кубе ставили. А зачем? Вот на Аляске им тоже неплохо было бы? Нет?
— А такие имена, как Томас Холт? Брайан Хьюстон? Джордж Кастро?
Варя сдаваться не собиралась.
Вот как раз Роджера Уэбба, единственного, кто мог бы ее выдать, этот товарищ и не назвал. А значит — ничего и не было.
Принцип — никогда не признаваться, она усвоила еще в детстве. Даже если что-то и было — ничего! Никогда! Не было!!! Иначе на ребенка алкашей все повесят! Вплоть до кражи белья с веревки за десять лет до ее рождения!
— Нет. А должны?
— А вот они много говорили о вас мадам Барбара.
— Надеюсь, ничего неприличного? Милый граф, ну познакомьте же меня с этими людьми? — улыбнулась Варя.
Алехан скрипнул зубами.
— Не могу. Они умерли.
Прохвостов стало на секунду жалко. Но только на секунду.
— Боже мой, как это трагично. Они долго болели?
Теперь уже Алехан заподозрил, что над ним издеваются. И уставился на Варю своим фирменным взглядом.
Увы-увы. Варя на тот момент вспомнила замечательную детскую писательницу.
Когда умер Карл Двенадцатый?
Как, а я и не знала, что он болел?
Или что-то в этом духе. Варя представила себя в образе Пеппилотты ДлинныйЧулок, и улыбнулась.
— Вас это забавляет, мадам?
— Граф, простите, но я пока не понимаю, о чем вы? Кто-то умер, ну так что же? Я этих людей точно не убивала.
А вы?
Вслух это не прозвучало, но явно подразумевалось. Алехан окончательно разозлился.
— А стоило бы. Чтобы никто вас не выдал, мадам.
— Милый граф, я так полагаю, что совершила какое-то страшное преступление? Я, конечно, не помню, какое именно, — Варя вложила в свои слова максимум яда, — но вы обязательно всем расскажите. Мне будет очень приятно.
— Варюта?
Александр.
Наконец-то вырвался от своего собеседника, и смог оказаться рядом с Варей. И тут же без малейшей приязни поглядел на Орлова.
— Граф.
— Граф, — Орлов явно забавлялся, — а мы тут беседуем с вашей очаровательной супругой.
Варя поняла, что Суворов терпеть это не будет. Но и ссориться им нельзя. А значит — что?
Вызываем огонь на себя.
— Да, Саша, — тоном примерной девочки сказала она. — Граф Орлов обещал рассказать мне о каком-то преступлении века, но вот — не держит обещание. Все намекает, и намекает...
Орлов оскалился.
— Рассказать? А пожалуй, что! Случилось это в городе Париже, где множество людей лишились своих денег! Как это произошло? А появились некие люди, и стали уверять, что на Аляске нашли золото...
Варя даже не слушала. Она нащупала ладонь мужа и крепко ее сжала, радуясь, что брат сегодня не пришел, а Наташа сейчас с Шарлоттой и не на балу. Да и рано ей пока...
Алехан рассказывал ее же историю.
Про то, как собрали деньги, как уехали в Штаты... но про Митчелла он не упомянул! И про Роджера! И перечислил не всех 'прохвостов'.
И судя по тому, что он говорит, ВСЕЙ истории он не знает. Ему рассказывал кто-то... это точно не Брайан! И не Джордж. Они-то как раз Варину бухгалтерию изучили.
А если так — можно не дергаться. Варя дослушала, потом пожала плечами и улыбнулась.
— Граф, это очень интересно.
— Что вы, мадам Барбара. Интереснее другое — та женщина, которая стояла за этим предприятием.
— Уверена, милый граф, вы ее найдете.
— Уже нашел.
— Рада за вас.
— Я тоже рад... мадам Барбара.
— Вы подозреваете мою супругу? — Суворов даже рот открыл от неожиданности.
Хотела бы Варя — лучше бы реплики не придумала. И то... сколько дуру не играй, а надоедает.
— Милый, это очевидно. Граф сложил два и два. Ту мадам Барбару, и меня. Правда, получилось не четыре, а шестнадцать, ну это и с математиками бывает. Других-то Барбар у нас нет... если имя вообще было настоящее.
— И описание тоже.
Варя хихикнула.
— Граф, вот спорить готова, что вы — не женаты.
— Был женат, — удивился Алехан.
— Ну так жену вы не слишком любили. Иначе бы знали. Мы, женщины, становимся такими, какими вы хотите нас видеть. И внешне, и внутренне. Любой каприз по вашему желанию. Любое лицо.
— Да? — Алехан чуточку растерялся.
— Алешенька! Ты ли это?
— Аннушка? А...
Алехан развернулся — и замер.
Он-то привык к Анне Степановне Протасовой прежнего вида. А сейчас перед ним стояла этакая знойная Кармен, улыбалась очаровательно, и выглядела лет на пятнадцать моложе. Еще бы, Тимофей у нее, считай, прописался. И дело точно шло к свадьбе.
Что Варя — зря ему документы добывала? Дворянин же! Французский! Так что все можно! И доход у него такой, что половина Франции позавидует, фабрика-то раскручивается! В прошлом году убытки были, а сейчас и прибыль потихоньку пошла.
— Ан-нуш-ка...?
— Алешенька, что ж ты...
— Это — ТЫ!?
И столько удивления было в глазах Орлова, что Варя не удержалась, расплылась в улыбке.
Ага?! А вот так тебя, гада! Привыкли, что она страшненькая?! А она — красотка! Настоящая! Взгляд, улыбка, движения, сейчас, когда она себя чувствует привлекательной, она даже держится совсем иначе.
Даже голос чуточку изменился, стал ниже, чувственней...
— Глазам своим не верю!
— А ты поверь. Разве мне так плохо?
— Ты настоящая красавица. Но... как?!
— Как и любая женщина милый граф, — вздохнула Варя. — Вообще — любая. Надо уметь это увидеть и показать, и для этого даже закон нарушать не обязательно. И на Аляску ехать. Или куда вы там меня посылали?
— Алеша? Что тебе нужно от мадам ВАрвары?
— ВАрвары?
— Ну да, ее так принцесса прозвала...
Варя молча потянула Суворова подальше от разговора. Пора смываться по-английски, не прощаясь. Надо же какая вредная нация, но и у них же что-то хорошее нашлось!
Полководец, хоть и не знал, что такое ретирада, но военный маневр осуществлял умело. И Варя оказалась за занавеской, в алькове.
— Что было нужно Орлову?
— Он уверен, что я в Париже аферами занималась. Надо полагать, другой Барбары ему не попалось, — фыркнула Варя.
— А ты занималась?
— Конечно, — согласилась Варя. — Сам видишь, что в Париже творится. Это тоже все я. И Бастилию тоже я развалила... наверное.
— Что ты... я и не думал!
— Саша, — Варвара понимала, что здесь и сейчас его надо убедить. А то... хуже будет. Это уж точно. — Я действительно была в Париже. И застала революцию. Но подозревать меня из-за этого? Ты вот можешь представить меня в роли... атаманши? Это же не на день, не на два, это придумать, продумать детали, вот этим всем заниматься... ты бы смог?
Суворов даже головой потряс.
— Нет. Варя, я понимаю...
— Варвара — имя нередкое. Ну и что?
— Варя, а чем именно ты занималась в Париже?
— Ну... вот этим самым. Аляской.
— Варя, я серьезно. Орлов наверняка пойдет к императрице, и я должен знать, чтобы защитить тебя.
Варя коснулась щеки мужа.
Защитить.
— Саша, а если бы я правда была вот этой мадам — как — ее — там?
— И что? — Суворов даже не подумал сомневаться. — Ты — моя жена. А французы меня не волнуют.
Варя быстро поцеловала мужа в щеку. И даже зажмурилась от удовольствия.
Оказывается, вот и так бывает. Когда тебя просто любят. И защищают от всего мира. И плевать ему, Варя это натворила или нет. Она — его жена. А Франция может идти... к Робеспьеру!
Своя. Любимая. Семья. Буду защищать.
Дура ты, Варька, такого мужика не ценила. Это важнее любых синих глаз и красивых мышц.
— Я даже оправдываться не буду. Пусть обвиняет. А я жила. Воспитывала Наташу, Аркашу, гуляла по улицам Парижа, рисовала иллюстрации к книге брата, о многом думала... химией увлеклась, математикой.
— Да, месье Лавуазье! Я про него совсем забыл!
В разуме Александра научная работа не слишком сочеталась с мошенничеством. Обычно на то и на другое ума просто не хватает, выбирают что-то одно. *
*— не путаем махинации в науке, с теми же грантами или статьями, и профессора Мориарти. Первое и было, и будет. Второе — уникальный случай. Прим. авт.
— Много читала. Про Аляску тоже читала, рассказы, интересно было. Тихая и спокойная жизнь, с чашкой кофе по утрам, со сказками по вечерам...
Ага. И кофе было, чтобы с кровати подняться, и сказки были — такого понарассказала, до сих пор икается некоторым. Но ведь не вранье же!
— Я тебе верю, Варюта.
Скорее, не веришь, что у Вари хватило бы ума. Ну и ладно! Варя согласна была на такой расклад.
— Спасибо, Сашенька.
— Пойдем? Полагаю, императрица скоро нас позовет.
И как в воду глядел. И часа не прошло — позвала.
* * *
Личный кабинет Екатерины.
Алехан Орлов на диване.
Супруги Суворовы.
Екатерина точно не гневалась. Наоборот — выглядела удивленной, но спросить-то надо!
— Саша, Варя, проходите. Я полагаю, Алеша уже сказал о своих предположениях.
Варя кивнула. И неожиданно хихикнула. Екатерина посмотрела с удивлением.
— Я не вижу ничего смешного?
— Простите, ваше императорское величество. Тартюф вспомнился. Где он убеждает Оргона верить Дамису. Я во Франции была на спектакле, вот там он так и клялся, что злодей. Я тоже могу!*
*— верь, брат мой, я злодей, бесстыжий и лукавый, я изверг, лиходей, клятвопреступник, тать, убийца, блудодей — не стану отрицать! Скромный человек, да. Прим. авт.
Екатерина тоже хихикнула.
— И ты отрицать ничего не будешь?
— Ээээ... ничью жену не соблазняла. А по остальному — как прикажете, ваше императорское величество.
Алехан тоже хохотнул, но глаза оставались неприятными.
— А мужа соблазняла?
— Неоднократно, — легко согласилась Варя. — И дальше буду.
'Жертва соблазнения' сначала кивнул, а потом тоже хохотнул, таким, чисто мужским смешком.
— Обвинения Алехана имеют под собой основу? — жестко спросила Екатерина. Шутки кончились.
Варя ответила взглядом на взгляд. Ей просто надо выдержать. И ответить чистую правду на вопрос.
— Нет.
И даже не солгать. Какие у него основания? Да никаких, чистые догадки! А основания — это улики, доказательства, свидетели...
— Ты была в Париже, когда все это началось.
— И у меня есть все рассказы про Аляску. Интересно написано, — согласилась Варя. — Но денег я туда не вкладывала. Не предлагали.
— А вложила бы?
— Не знаю. У меня их не так, чтобы много было. Не разгуляешься. На книги хватало, а вот на бриллианты — уже нет.
— Понимаю.
— Мне, ваше императорское величество, было чем в Париже заняться. В Швейцарию мы часто ездили, жили там, по стране я путешествовала... в России — лучше.
Екатерина кивнула.
— Да... дома — лучше. Идите, а ты, Алеша, останься.
— Да, ваше императорское величество.
Суворовы и пошли.
* * *
Варя поделилась со своими людьми только утром. Не за завтраком, а потом уж, в модном доме.
Даша прижала руки к щекам.
— Ох! Это он и сюда явиться может?
— Выкину, — рыкнул Матвей.
— Не удумай, — погрозила пальцем Варя. — Убьет. Или еще как нагадит... не провоцируй. Посылай ко мне — и все дела. Понял?
Даша закивала. Она поняла, и до мужа донесет, никуда Матвей не денется.
— Знать бы, что у них случилось, — вздохнула Варя. — Орлов говорил примерно о половине... но что с остальными?
— Может, его... того? — задумался Митчелл. — Нет Орлова, нет проблемы?
— Сейчас это будет признанием нашей вины, — отрезала Варя. — Не удумай!
С этим мужчина согласился.
— А что делать?
— Ждем. Главное — запомнили? Ничего не знаете, не ведаете, посылайте ко мне. Точка.
Все переглянулись, да и согласились. А чего спорить?
Барыня права. Их дело маленькое, возить, куда надо, и по дому шуршать. А барыня умная, науки превзошла, самого Лавуазье знает. Вот, к ней и идите, она еще подальше пошлет, куда наука не ходила!
Хотя все подозревали, что так легко Орлов не уймется. Не тот человек, не та ситуация.
И оказались правы.
Дня не прошло — явился с визитом, подгадав момент, когда Суворова не было дома.
Варя прятаться не стала, вышла с улыбкой.
— Граф, я рада вас видеть.
— Неужели?
— Вы мне не верите?
— Не верю, мадам Барбара. Я даже не уверен, что вы — та самая Прозоровская.
Тут уж у Вари рот открылся непроизвольно.
— А КТО я?
— Не знаю. Расскажете?
— Расскажу, — печально согласилась Варя. — Значит так. Лежала я в хрустальном гробу, сны видела, а потом меня как поцелуют! А гроб как с цепей сорвется, как об землю шмякнется, я от удара попой о землю проснулась, смотрю — принц стоит.
— Хватит нести чушь, мадам!
Пушкина Алехан не перенес. Оно и понятно, поэт пока еще не родился.
Варя ответно уперла руки в боки. А плевать мне на каком боку у тебя тюбетейка!
— Нет, граф! Это с меня довольно! Вы меня обвиняете просто на основании моего имени и характера?! Не слишком ли жирно?! Хотите, чтобы я невесть в чем созналась? Допустим! А дальше что будет?
Алехан сощурился.
— Не знаете? А я вам скажу. Доложите вы императрице, что это как бы я. И мне за это будет одно большое ничего!
— Ээээ?
— А что эта мадам такого сделала против России? За что ее карать?
А вот этим вопросом Алехан не задавался. Как-то правовая сторона вопроса прошла мимо. И то, где Орлов, а где законы?
— Она мошенница.
— И где пострадавшие?
А вот тут — упс.
Если только во Францию ехать, и искать. А это достаточно опасное занятие. Сейчас там любого титулованного на гильотину пристроят. За что?
За хвост!
— Но тем не менее...
Варя покачала головой.
— Я действительно жила во Франции. И меня, с легкой руки Шарлотты, зовут мадам Барбара. Ей так привычнее выговаривать, вот и все. Не надо приписывать мне того, на что я не способна.
Алехан подумал немного.
— Может, я и ошибаюсь, — неохотно признал он. — Но...
— Я очень подходила к портрету? — уточнила Варя.
— Внешность... темные волосы, темные глаза... да, я понимаю, это ерунда. Но ведь и характер!
Варя пожала плечами.
— Характер... граф, женщин с сильным характером много. Просто мы стараемся этого не показывать. Зачем? Проще быть слабой, хрупкой и пусть мужчины работают вместо нас. Вот, императрица, княгиня Дашкова, Анна Протасова, и это еще далеко не все.
Алехан невольно рассмеялся.
— Мир, мадам ВАрвара?
— Мир. Хотите чая с пирогом?
Когда Суворов явился домой, Варя честь по чести сидела и пила чай в компании Орлова. Еще и обсуждала с ним что-то, рисовала на листке, и Алехан смотрел с явным интересом.
— Добрый день, — Суворов невольно насторожился, с но Орлов махнул ему рукой.
— Добрый, Александр! Садись, тут мне твоя жена такое рассказывает!
— Что — рассказывает?
Варя похлопала ресницами.
Историю она помнила плоховато, но... чего это там есть, а тут нет? В Англии, значит, скачки и традиции, а у нас что — хуже?! Да Орлов такой стадион отгрохать может — обзавидуешься, и порода орловских рысаков по всему миру загремит! Скачки, обычные, рысистые, в колесницах... *
*— 1780 год — лорд Дерби. А мы что — левые?! Прим. авт.
И обязательно — шляпка.
Варя себе положила, если сбудется, то она обязательно выставит свою лошадь на бега, назовет Довером, и будет орать: 'Давай, шевели своей толстой задницей!!!'.
Хотя в обморок тут точно никто не упадет. Не те люди, не то время, тут как бы самой не упасть. И детей туда точно пускать не надо, так лексикон пополнят — у родителей уши завянут.
Кстати! И про букмекеров она тоже Алехану расскажет.
Если она правильно понимает характер этого человека, будет — УХ! Он как раз и отгрохать все сможет, и поставить, и имя его в веках останется. А время у него, кажется, еще есть... не то, чтобы она идеально помнила историю, но случай с перезахоронением Петра Третьего — это ж История. Вот так, с большой буквы!
Когда Павел решил тело отца перезахоронить, и приказал Алехану нести перед гробом корону. И тот понес. Со спокойным лицом, кажется, даже с улыбочкой... кто-то писал, что Орлов плакал?
Брехня!
Этот если и заплачет, то только от сырого лука! Такая матерущая сволочь, что смотреть страшно! Не человек — танк! Все на своем пути сметет! И кажется, даже Павла пережил... точно — время есть.
И Варя продолжила рассказывать дальше, даже ипподром изобразила. *
*— идеально Варя, конечно, не знает, но основной принцип — арена, вокруг нее места для зрителей, плюс конюшни, охрана, склады, это не так сложно. Все уже было в Риме. Прим. авт.
* * *
Когда Орлов ушел, Александр Васильевич притянул к себе жену.
— Мне уже надо ревновать?
Варя подумала.
— Нет.
— Точно?
Избавиться от тревог и сомнений у Саши не получалось, хорошо хоть спрашивать научился. Варя поцеловала мужа в уголок губ.
— Точно. Орлов — он интересный, с ним хорошо разговаривать, делать какие-то дела, но упаси Бог в такого влюбиться. Или жить рядом с ним. Он просто... стирает тебя. Переделывает под свое мнение, и ты рядом с ним невольно становишься такой, как он захочет тебя видеть.
— Я думал, женщинам нравятся сильные мужчины.
— Да. Но Орлов... когда он полностью переделает тебя под свое представление о прекрасном, ему будет уже неинтересно. И он пойдет дальше, а ты останешься стоять, как забытое зеркало. Ты тоже сильный, но у тебя это нашло выход. А он... есть такое выражение, мятущаяся душа. Мятежный демон, дух изгнанья... это красиво звучит, это прекрасно выглядит, романтично так, но Боги упаси связаться с такой романтикой. Рядом с демоном должна быть демоница. Иначе — все.
Суворов промолчал.
Он-то про Орлова думал проще. Сволочь это, абсолютная и законченная. Но если Варе хочется...
Главное он уловил. Его жена не желает с Орловым никаких интрижек. Ревновать не надо. Все.
* * *
— Великий князь Константин Павлович.
— Ваше высочество, — той же любезностью ответил Константин.
Девочка, уже почти девушка, сжала руки в кулаки.
— Я прошу вас уделить мне пару минут, князь.
— Пожалуйста, — согласился Константин.
Идею бабки женить его, он воспринял плохо. Ему еще даже шестнадцати нет, а тут о свадьбе заговорили. Понятно, не сейчас, потом, но ведь это все равно свадьба! Это навсегда!
Шарлотта потупилась.
— Князь, скажите, как вы относитесь к возможности нашей свадьбы? Только прошу вас, не лгите мне из жалости! Вы же меня не любите, вот и не надо жалеть!
Константин хмыкнул.
— Не люблю, все верно. И не уверен, что хочу жениться на вас.
Хотя девушка была хорошенькая. И громадные глаза, и кудрявые волосы, и платье, которое выгодно подчеркивало хрупкую фигурку — Шарлотта была дочерью одной из самых обаятельных женщин своего времени, это было заметно.
— Я понимаю, — Шарлотта перебирала пальцами бахрому веера. Та пока держалась. — Я тоже не в восторге от этой идеи.
— Бабушка сказала, что на моей кандидатуре настояли именно вы? — удивился Константин.
Ему это даже польстило. Девушка предпочла не Сашку, а его! Но так ли все просто?
— Мне показалось, что у нас есть кое-что общее, — Шарлотта подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. Уже сейчас девушка была ниже Кости, почти на голову. — Вы не хотите власти, и я тоже. Мои родители дорого заплатили за свою корону, я не желаю править. Ваш брат рано или поздно будет великим правителем, а я просто хочу обычную спокойную жизнь. Насколько это возможно. И мужа, который будет меня пусть не любить, но понимать и уважать. А я постараюсь понимать и уважать его.
— Вы не надеетесь на любовь?
Константину стало интересно. Шарлотта вздохнула.
— А можно ли полюбить человека, которого тебе навязали насильно? Я — принцесса без места, вы — великий князь великой державы, вам только пальцами щелкнуть — женщины десятками будут падать.
— И будет их привлекать мой титул, — хмыкнул Костя. — Я понимаю, ваше...
— Прошу вас, просто Шарлотта или Лотта. Хотя бы на время разговора. Меня хоть и крестили Марией, но это имя мне привычнее.
— Лотта. Вы хорошо говорите по-русски, кстати.
— Меня учили. Меня вам фактически, навязали, но я не хочу быть камнем на вашей шее.
— А что вы предлагаете, Лотта?
— Разговаривать. Общаться. Дружить — пока нам не исполнится по восемнадцать лет. А потом вместе решить, чего мы хотим. Может, вы полюбите другую. Может, у меня вспыхнут чувства. Я не знаю сейчас ничего о будущем. Но пока никто не помешает нам быть союзниками. Если вы откажетесь от меня, ко мне выстроится очередь из аферистов, которые захотят мой титул и статус. А к вам?
— Аферистов не выстроится. Но аферистки будут, — пошутил Константин. — Понимаю. Вы хотите использовать нашу помолвку, чтобы жить спокойно.
— И стать друзьями. А если мы захотим ее расторгнуть через несколько лет, я помогу вам. Или вы мне. И мы останемся друзьями. Разве это плохо?
— Никогда не пробовал дружить с девушкой.
— Вы ничего не теряете, если попробуете.
Константин улыбнулся.
— Давайте заключим союз, Лотта. Я согласен. У вас нет выбора, у меня нет выбора, я смотрю на своего брата, ему повезло, ему нравится Лиза, но кто сказал, что другая, которую найдут вместо вас, понравится мне?
Шарлотта энергично кивнула.
— Мы можем дать друг другу время. А это самое ценное, что есть на свете. Его всегда не хватает.
— Времени? О, да!
Юноша и девушка переглянулись.
Сейчас они делали первые робкие шаги к взаимопониманию. Вырастет ли из него любовь?
Они не знали. Но попробовать-то стоит!
— Костя, чем вы хотите заниматься в жизни?
— Я хочу быть военным.
— Какой-то определенный род войск? Кавалерия, артиллерия... или вы мечтаете быть полководцем, как Суворов, Кутузов, Потемкин?
— Вам это правда интересно?
— Конечно, — кивнула Лотта. — Моя подруга, Натали Суворова. Ее отец нам много чего рассказывает, и Наполеоне Бонапарте тоже, и Михаил Илларионович... жаль, что вы не успели на турецкую кампанию. Но мне кажется, что войны еще будут. Османскую империю надо добивать. И пролив должен быть наш... ну, то есть русский...
На оговорку Константин уже внимания не обратил. Он был согласен с собеседницей, да так, что они в результате на час застряли в классной комнате, у карты, споря, что нужнее и куда отправлять войска в первую очередь. Удержится ли Селим? Кто может ему помочь?
Кто может быть союзником России?
Нельзя сказать, что молодые люди сразу прониклись друг к другу симпатией, но начало было положено. И они собирались общаться и дальше.
А свадьба?
А это еще не скоро, если вообще будет.
Дружба — оно надежнее.
* * *
Пока Варя занималась своими делами, мир жил по своим законам. Как известно, если в мире никто и нигде не воюет, вы просто чего-то не знаете. Человек так устроен — жить спокойно он не может, надо ему пойти и навоевать себе проблем на известное место.
Вечно власть имущим кажется, что у них земли не хватает, или там, денег мало, или еще вариант — топать за гробом Господним, хотя что с ним делать — так и так непонятно. Зато выгодно со всех сторон.
В этот раз место зачесалось у Польши.
Станислав Август Понятовский и так-то приличным королем не был, его таланты лежали совершенно в другой области. Стыд сказать — причинным местом трон себе заработал. Подсуетился, да и подлез вовремя к Екатерине Второй, она и порадела.*
*— полякам может не нравиться. Но это — их история. Пока они ее переписать не могут. Прим. авт.
Сидел, конечно, держался, но можно сказать — на русских штыках.
А полякам это не нравилось. И почему бы? А, нет, не о чести речь и не о гордости, просто глядя на красивого и раззолоченного Станислава, каждый думал, что у него то самое место толще. И позолоты могло быть побольше. Так что...
Ежели вот именно ОН на трон сядет, так может, российской императрице он еще и побольше понравится?
А что польские магнаты сделали, чтобы о них Екатерина Вторая узнала? Конечно, самое умное, что могли. Собрались вместе, поругались, да и создали Тарговицкую шляхетскую конфедерацию. Выбрали себе в главари Станислава Потоцкого и дружно выступили за отмену польской конституции.
Правильно, а зачем людям какая-то демократия? Для холопов пан — лучше любой конституции. Как пан скажет, так быдло и должно делать, а не мечтать о правах и свободах, обнаглели, понимаешь, при этом русском выкормыше!
После этого Потоцкий бодренько раздал все самые лучшие должности союзникам и их родным, и принялся подкапываться под Понятовского. Через пару лет он бы, конечно, пристроил седалище на трон, но... не успел.
Пока шла война с Турцией, Екатерине было не до поляков. Да и потом, какое-то время. Потемкин тут размахнулся, назавоевал новых земель, но их же надо цивилизовать, охранять, какие-то укрепления ставить, еще и казаки взбунтовались, им домой хотелось.
Для них-то все просто. Если перестали стрелять в турок — значит, идем домой. А что земли не только завоевать надо, но и удержать?
Что война заканчивается не с последним выстрелом, а когда на завоеванной земле русский язык родным станет — они не понимают? Нет, даже и не задумывались. Их дело сделано, им домой охота!
Пока новую территорию осваивали, хоть начерно, крепости кое-какие занимали, оружие завозили, гарнизоны расставляли... вот кого тут выделишь на Польшу? На свое-то не хватает!
А пару месяцев назад Екатерина и смогла высвободить несколько корпусов. И отправила в Польшу.
И — нет.
Воевать особо не получилось.
Храбрые польские паны бодренько погнали вперед холопов, внушая им, какая честь защищать родину (и лично панское состояние) от злобных русских.
Холопы умирать не хотели, им что те были, что эти, так что войска маневрировали, да мало того, главнокомандующим был Юзеф Понятовский, так что кузен ему писал, и просил не связываться.
Так-то русские еще могут договариваться!
А если начать войну... ну что им та Польша? Они вон, османов как приложили! Селим, говорят, не знает, то ли травиться, то ли вешаться, а на троне сидит только потому, что янычар почти не осталось, бунтовать некому. И поляков русские размотают по кустам, и забудут, где положили.
Увы, в этот раз Екатерина не уговаривалась.
Точно, Потемкин помешал, вот спрашивается, почему он бедного Станислава не любил? Чем ему такой красивый мужчина не нравился? Так что в конце января Екатерина подписала акт о втором разделе Речи Посполитой. На уши, горло, нос... половые органы и хвост. А отходы разделки, пожалуйста, подайте императрице.*
*— анекдот такой есть. Отходы разделки достаются слугам народа. Прим. авт.
Россия получила все земли до линии Динабург — Пинск — Збруч, Полесье, Подолье и Волынь. А ведь их тоже обустраивать надо!
Паны ж о холопах не заботились, только о себе! И где взять столько сил?
Пруссии отдали Данциг, Торунь, Куявию и Мазовию. И так еще, по мелочи. Обе стороны пожали друг другу руки, подписали конвенцию и даже устроили по этому поводу пьянку. То есть балы и приемы.
Что думали по этому поводу поляки? А панов спросить забыли.
* * *
— Варя, собираемся.
— Что?
Александр удивленно посмотрел на супругу.
— Варя, нам надо съездить в имение.
— Нам? — искренне удивилась Варвара. — Кому это — нам?
Александр понял, что жена возмущается, но — чем?
— В мое имение, управляющий написал.
Варя кивнула.
— Отлично. Езжай, когда вернешься?
— А ты?
И столько удивления. Варя даже хмыкнула.
— Саша, что тебя заставляет думать, что я куда-то поеду? Тем более, сейчас, когда у меня дел по горло?
Дел и правда было — не продохнуть. Фабрика развивалась и расстраивалась, подряды от казны оказались золотым дном, а поскольку Варя воровать не собиралась, и выполняла все честно, это и было отмечено. А Варе и правда было не нужно.
Ну, получит она десять копеек с рубля, а не пятьдесят. И? У нее и так деньги есть, ей интереснее развиваться и расти, чем вульгарно рубить капусту здесь и сейчас, а потом хоть трава не расти! И вообще, она дворянка, а не какое-то там быдло из низов общества. У нее честь есть. Совесть и ответственность перед своей родиной. Незнакомые слова?
А вот этим дворяне и отличаются. Они своей стране служат, а не обворовывают ее. И Суворовы как раз и получались тем самым образцом дворянства. Муж служит, жена тоже... ну, как может, самое женское дело — тряпки.
Правда, производство саперных лопаток пришлось отдать Демидовым, в металлургию Варя даже и лезть не собиралась. Свят-свят-свят!
Название сохранится — и ладно. Саперная лопатка Суворова!
Ага, сохранится! Уже по всей России пошло — суворочка. Наташа хохотала до икоты, вот не ждала она, что так получится... что ж, своего рода бессмертие получается.
Демидовы тоже были довольны. Это ж каждому солдату... там ТАКИЕ объемы производства! Варя отдала им лицензию, и честно получила свои пять копеек с рубля. Но даже это обещало быть такими суммами, что жуть брала.
Ничего, как раз будет, что пустить на строительство первого дирижабля. И Иван Петрович почти пляшет от радости, ему ж надо много чего заказывать, и эксклюзивно, и Павел Григорьевич Демидов, с Николаем Никитичем, кажется, тоже оценили перспективы.
И сейчас ей куда-то уезжать? Смеяться изволите?
— Мы же помирились?
— Да, и что?
Супруги смотрели друг на друга, как те самые исторические бараны. Ворота вроде старые, а поведение — новое? Варя сообразила первой, выдохнула.
— Саша, ты рассчитываешь, что все будет, как прежде?
— Надеюсь, нет, — честно сказал полководец. Скандалами и ссорами он сыт был по горло, это в двадцать лет, может, хорошо, а когда тебе уж за пятьдесят перевалило, спокойствия хочется. Тепла и уюта. — Но почему ты не хочешь ехать?
— Потому что у меня тут дел по горло. Давай договоримся. Ты мой муж. Мы помирились, мы воспитываем детей, все хорошо, да?
— Да.
— Но жить твоей жизнью я не смогу, у меня и своя есть.
— Варя?
— Нет-нет, я не о мужчинах, — махнула рукой Варя. — я про мою фабрику, про школу, про модный дом, про Академию и месье Лавуазье, про моих друзей — понимаешь? Я не могу и не хочу все бросить и бежать за тобой, сломя голову.
— Я не прошу бросить, — чуточку растерялся Александр.
— Да? А вот я не вспомню, как ты начал? Варя, нам надо? Варя, ты можешь? Варя, не хотела бы ты? Нет?
Суворов потупился. Крыть было нечем.
— Я хотел, чтобы мы все, вместе, семьей, ты, Наташа, Кеша...
Варя вздохнула.
— Александр, я понимаю, — она чуточку смягчилась, когда поняла, что мужчина просто поступил, как привык. И что они и правда все в его представлении числятся семьей. Это хорошо. — Ты просто распорядился, как привык. И думал, что я вот сейчас встану и начну собираться? Приказания отдавать, вещи складывать?
Раньше-то так и было?
Почему сейчас так не получится?
Два вопроса были пропечатаны на челе мужа капс локом. Варя вздохнула, подошла к Александру и обняла его.
— Саша, так уже не будет. Я говорила, у меня есть свое мнение, своя жизнь, и я не готова их положить ради тебя. Я отвыкла.
— А как ты теперь все видишь? — Александр действительно пытался понять. Не дурак ведь, не тиран. Для него все было просто и ясно, жена да последует за мужем своим.
Но если муж сам отказался?
Если жена привыкла жить без него? Если только согласилась его простить? Завоевать — мало, надо еще удержать и удержаться. Как быть здесь и сейчас?
— Саша, если ты хочешь сейчас съездить — я не против. Пожалуйста, я могу даже спросить Кешу и Наташу, поедут они или нет.
— Спросить?
— Саша, а как ты это себе представляешь? Лотта и Наташа крепко подружились, вряд ли Лотта отпустит нашу дочь — надолго.
— Ну... да.
— И Кеша, Ваня — они сейчас рядом с малышом Карлом. То есть Луи, все время путаю, никак не привыкну. У них тоже есть обязанности. Я могу их спросить, хотят они поехать или нет, потом просить императрицу, но — только так.
— Я понимаю.
Об этом Александр тоже не задумывался. А тем не менее... королевские интересы тоже надо учитывать. Если уж дети в случай попали!
— Я съезжу один. Ненадолго. Вы меня будете ждать?
— Конечно, — кивнула Варя. — А если захочешь, чтобы мы с тобой куда-то поехали, скажи об этом заранее. Мы обсудим, как лучше сделать, может, и вместе поедем. Но уж точно не тогда, когда у меня сто дел и я не знаю, за что хвататься.
Александр кивнул.
Логические выкладки он понимал и принимал. Жена не просто так отказывает, по вредности характера, у нее уважительная причина.
— Хорошо, Варюта.
Варя хитро сощурилась.
— Уезжать когда будешь? Завтра?
— Планировал послезавтра.
— Вот и отлично. Успеем как следует попрощаться.
Александр улыбнулся.
— Я буду о тебе все время думать. А ты?
— А я буду думать, когда ты вернешься.
— Я постараюсь вернуться как можно скорее.
— Я буду ждать...
— Очень?
— Очень-очень.
Отвечая на поцелуй, Варя подумала, что жизнь налаживается. Если с мужем можно договориться — это хороший признак. И хороший муж.
* * *
13.07.1793
Шарлотта поднялась по ступенькам дома и постучала в дверь.
Нелюбезная служанка заставила себя ждать, но наконец-то...
— Опять вы, гражданка?
— Гражданка Корде, — Шарлотта старалась, чтобы голос не дрожал. — я прошу вас, доложите обо мне Марату! Поймите, я ничего от него не хочу, просто рассказать про заговор! Завтра, послезавтра может быть уже поздно! Неужели он не думает о своей безопасности?!
Нож под корсажем холодил кожу.
Служанка скорчила рожу, но все же соизволила пройти в дом. Шарлотта осталась ждать на крыльце.
Ах, Франция, ее любимая несчастная Франция!
Но сколько можно терпеть? Кровь льется каждый день, колесо террора безжалостно перемалывает судьбы человеческие, а эти... для них и слов-то нет! Сравнивать такое с нечистотами — незаслуженно оскорблять удобрения!
— Пройдите, гражданка Корде. И благодарите друзей за ваши рекомендательные письма, гражданин Марат уделит вам пару минут.
Шаг, второй...
Вот и комната.
В ней стоит большая глубокая ванна — в последнее время зуд стал вовсе нестерпим, и Марат принимал гостей, не вылезая из лечебной ванны. Шарлотта подумала, что это его карает судьба! Надо бы подойти поближе. И хорошо бы, служанка ушла...
— Вы позволите?
Голос звучал хрипло, но Марат списал это на естественное волнение.
— Прошу вас, подойдите, гражданка корде. Вы сказали, у вас есть свидетельства измены?
Шарлотта выразительно покосилась на служанку.
— Колетт — верная и честная гражданка. Но если вы так хотите — иди к Симоне, Колетт.
Служанка фыркнула и вышла, хлопнув дверью.
Шарлотта выдохнула, сделала еще шаг вперед.
— Да. У меня есть письма, которые свидетельствуют, что в Коне зреет заговор против Конвента.
— Что ж. Скоро все заговорщики лишатся голов. Дайте мне письма.
Марат протянул руку, и какой же мерзкой она показалась Шарлотте. В язвах, буграх, рытвинах, нездорового цвета, словно это не человек, а просто такая гигантская жаба... и тряпка на голове, и вонь... уксус, что-то острое от ванны, кислое... не стошнило бы!
Рука сама собой легла на грудь.
Марат понимающе усмехнулся.
И почему все женщины считают, что именно за корсажем надежнее всего хранить ценности?
Бабы...
Любой нормальный мужчина туда и посмотрит, и полезет... несмотря на свою болезнь, Марат был вовсе не против любовных утех, и на Шарлотту глядел вполне оценивающе. Симпатичная, каштановые волосы, темные глаза, выразительное одухотворенное лицо... пожалуй, он бы не отказался поговорить с ней о революции. Симона его жена, но... это же не измена, это — так!
Шарлотта наконец достала что-то... но что это?
Марат даже не успел осознать, что происходит. Шарлотта ударила так точно и уверенно, словно тренировалась годами.
Нож вошел под ключицу между вторым и третьим ребром. Клинок проник в лёгкое, рассёк сонную артерию, эту рану не вылечить, не зажать... брызнула кровь.
— Ко мне, дорогая!
Шарлотта и не пыталась бежать. Она спокойно смотрела, как в комнату влетают люди, мужчины, женщины, и впереди всех та служанка... в нее вцепилось не меньше десятка рук. Но девушка не собиралась сопротивляться.
Симона вцепилась в нее, затрясла, как терьер — крысу, Шарлотта смотрела отстраненно.
— Убила! — крикнул кто-то.
— Убить ее! УБИТЬ!!!
Глаза засверкали гневом, стиснутые в кулаки руки взвились вверх. Шарлотта была не одна, в приемной у Марата были еще люди, и друг его, Жак Луи Давид...
Еще несколько секунд — и Шарлотту разорвала бы, но Жак ее и спас.
— Нет!!! Стойте!!! Ее надо судить и казнить по закону!!!
Это подействовало.
Руки не разжались, о нет! Но Шарлотту потащили куда-то, она не сопротивлялась. Разве что обернулась на крик Симоны.
— Убийца!!! Ты враг революции!
— Тирании, гражданка.
— Ты... он обещал на мне жениться, а ты... ты убила революцию!
Симоне было глубоко плевать на все революции мира. Но свадьба-то не состоится! И поди, найди еще другого дурака! То есть такого выгодного супруга!
Шарлотта смотрела бесстрастно.
— Я понимаю ваше отчаяние, гражданка и прошу у вас прощения. Но для борьбы с тиранией все средства хороши.
— ТЫ!!!
Если бы Симону не остановили Шарлотта точно не дожила бы до гильотины. А так...
Девушка впала в странное отупение, и оказавшись в камере думала только об одном.
Она убила чудовище.
Франция спасена?
Кто знает... но может, она не будет единственной? За ней придут другие? И террор закончится!
Только это и поддерживало Шарлотту.
А еще осознание того, что все будет быстро. Ее не будут пытать, не будут мучить. Суд — и гильотина. Все прошло быстро, так удивительно быстро... и земная жизнь, кажется, тоже прошла. А теперь ее ждет жизнь вечная.
Шарлотта сама уверенно поднялась на окровавленный помост — и с него шагнула прямо в синее-синее небо. И навечно осталась в народной памяти скромной героиней, которая не пожалела своей жизни для прекращения злодеяний.
Прощай, Шарлотта!
* * *
Варя как раз была дома, когда в прихожей раздался шум.
— Интересно, кто это к нам? — удивился Наполеон, который на тот момент случился дома. Вроде никого не ожидали? Свои войдут тихо, а это точно кто-то чужой, но кто? Варваре уж и визитов-то особо не наносят, знают, что Суворова дома не сидит.
— Мне тоже...
На пороге оказался Ферзен.
— Аксель? — удивилась Варя. — Что с вами?
Ферзен был в таком состоянии... то ли обнять, то ли налить вина, то ли накормить снотворным. Что происходит?!
— Можно к вам? — глаза Ферзена горели адским пламенем.
— Можно. Что случилось?
— Мне просто не с кем об этом поговорить, поделиться, а вы поймете, — уверенно сказал Ферзен.
— Что — поймем?
— Марата убили!
Эту историю Варя знала. Но — она точно ли повторяется?
— Кто убил?
— Какая-то дворянка, Корде... Шарлотта Корде.
Да. Значит, история не слишком отходит от намеченного пути. И Варя не так сильно на нее повлияла.
— За что? — удивилась Варя. — У нее кого-то казнили?
— Вроде как она хотела остановить террор.
— Убийством, ага, — покладисто согласилась Варя. — Действует, кто б сомневался, Сансон свидетель.
Ферзен хохотнул.
— Все равно, это хорошо! И правильно!
Варя вздохнула.
— Давайте, что ли, выпьем за ее здоровье. Хотя... ее уже приговорили?
— Пишут, что да. Кто бы сомневался, это зверье... ох, мадам, что творится во Франции! Людей на гильотину отправляют, голову потерять — легче легкого! Мужчины, женщины, даже дети! *
*— да-да. Эта прелестная революция в цивилизованной Франции была очень толерантной, казнили — не делая различий. Прим. авт.
Варя устало кивнула.
— Да, граф. Я могу только приветствовать, что один подонок нашел свою смерть...
— Кхм? — уточнил от двери Тимофей.
— Марата убили, — сообщила Варя.
— Туда ему и дорога!!! Да, туда!!!
Возражающих не было. Были — сожалеющие. Шарлотта Корде одна, а этих сволочей сколько? Дворянок на них не напасешься!
Так что дружно посидели, выпили за упокой души хорошей женщины, и понадеялись, что это еще не конец. Уж очень Ферзену хотелось увидеть гибель тех, кто лишил его любимой.
Да и Варя не отличалась милосердием.
Робеспьера бы еще прибили!
Она ему ничего не забыла, не надо! Сама бы уничтожила, да рук марать не охота. Гадина ж, а отвечать за нее придется, как за человека!
И поздно ночью мелькнула забавная мысль.
А ведь хорошо, что муж сейчас в отъезде. Еще и такое увидеть для него было бы слишком. Пусть он догадывается, что Варя не ангел, но вот так, откровенно радоваться смерти... нет, признать Марата человеком Варя все равно не могла. Видела ж и его, в Париже, и его дела... как там в библии? По делам их узнаете их?*
*— Евангелие от Матфея 7.20. прим. авт.
Неважно, что говорит человек, если из-за него льется кровь, а он пачками подписывает смертные приговоры. Точно так же, как не интересовали бы Варю слова Гитлера, к примеру.
Освенцим есть? Газовые камеры есть? Ну и все, какие слова? Ты не человек, ты сволочь, чего тебя слушать? Марат, Дантон, Робеспьер... таких и было легион, и будет легион. И все во имя всеобщего блага, и люди верят, и пока не возьмутся сами за ум, колесо террора не перестанет крутиться. Просто сменятся белки, которые в нем бегают.
Все равно.
Хорошо, что вот эта конкретная белка добегалась, но слишком мало.
Хорошо, что муж ее сегодня не видел — такой. Александр бы не понял. Наверное.
* * *
— Модель — работает.
Иван Павлович откровенно любовался летающим по комнате дирижаблем.
Правда, размером тот был с крупную кошку. И главным в нем был мотор.
Варя тоже любовалась. Вот что значит — правильно поставить задачу! А уж как на дирижабль смотрел тот же Игнат! Глаза горели!
Это ж!
НЕБО!!!
И большего ему и не надо.
— Теперь бы нам просчитать рентабельность. Ну и риски. То, что работает на модели, не обязано срабатывать на объекте.
Кулибин задумчиво кивнул.
— Да... надо строить нечто большее. И как оно себя будет вести?
— Братья Монгольфье справились.
Про одного из них Варя даже знала. Сейчас в Париже, пристроился кем-то незаметным, живет себе спокойно. Но не вывозить же его сюда? Тоже еще, княжна Тараканова!
— Так и мы справимся, — пожал плечами Кулибин. — Я так вижу, пока для людей оно не слишком гоже. А вот грузы какие перевезти, да на большое расстояние — в самый раз будет.
Варя кивнула.
Все верно. Эпоха железных дорог пока не началась, самолетов тоже нет, а на своих двоих — это долго. И корабли не везде пройдут.
А как дирижабли помогут в освоении новых земель!
Но вот с горячим воздухом как-то и не того... для малявки нормально, а с крупным дирижаблем замучаешься. А чем его тогда надувать? Варя напрягла память. Конечно!
Гильденбрандт... Гильденстерн... то есть Гинденбург, кажется! Дирижабль, который был наполнен водородом и взорвался. Вот если бы их наполнять гелием, они бы не взрывались, но это и в двадцать первом веке дорого и муторно, а уж сейчас? Нереально.
Разве что водород... Лавуазье с ним работал, и будет продолжать работать. А про электролиз Варя уже подсказала, и лейденские банки уже есть.
Ну, что ж!
Даже если какой-то из дирижаблей и взорвется... а вот в авиакатастрофах меньше людей гибнет? Только самолетов пока нет. Появятся, там будет другой вопрос...
— Делаем, — решила Варя. — деньги есть, желание есть, материалы... надо думать! Может, тот же бамбук, или бальса... короче — это нам в академию наук, и копать — копать — копать.
Иван Петрович улыбнулся.
— Как же с вами приятно работать, Варвара Ивановна! Но вы же понимаете, что это дело на несколько лет? Потребуются деньги, опыты, не все они будут удачными...
Варя кивнула.
— Иван Петрович, я понимаю. И знаю, что у нас будет только один шанс произвести первое впечатление. Так что медленно, тщательно, с проверкой всего и вся. А месье Лавуазье вам наверняка поможет. И Игнат, вот... если рабочие руки нужны будут, у нас на фабрике таких хватит!
Присутствующий тут же месье закивал головой. Игнат не отставал.
— Нам еще надо будет научиться получать водород в больших количествах. И думаю, в плохую погоду эти летуны будут не слишком удобны?
— В снег и град — безусловно, — согласилась Варя. — Но это же не каждый день! Так что давайте работать! Нас ждут великие дела!
А что? Может она оставить миру пару исторических фраз? Вполне!
— А так тихо жилось мне в Новгороде, — картинно вздохнул Кулибин. Вот явно же переигрывает. Ага, старичок немощный, а служанок за тылы хватает — те аж пищат. Но особо не возражают. Кавалер, хоть и в годах, но не сволочь и не жадина, это важно. А если их затея удастся... там еще кто кого хватать будет! Женщины — они на известных людей в любом веке западать будут.
Варвара фыркнула.
— Иван Петрович, погодите! Вот те же Демидовы узнают про ваше изобретение — вас же в покое не оставят.
Судя по горящим глазам Кулибина, ничто земное было ему не чуждо.
Не оставляйте!
А уж он-то со всем нашим удовольствием! Покорять небеса!
Мечта — сбывается!*
*— я читала про дирижабли. На тот момент это было достаточно выгодно. До железных дорог еще лет 30 — 40, а это — интересная альтернатива. И Кулибин реально мог такое сделать, почитайте, что он творил 'на коленочке'. Даже в наше время — взрыв! Прим. авт.
1794
* * *
Малый совет был созван экстренно. Хотя какой там Совет, просто во дворце оказались.
И Потемкин рядом, и Орлов, он последнее время в Петербурге много времени проводит, строит под столицей грандиозный ипподром, и Суворов был неподалеку...
Когда Макаров начал докладывать императрице о случившемся в Польше, мерзко стало всем.
— Что? — Екатерина вроде и не гневалась, а сказала так, что мороз по коже прошел у всех присутствующих.
Было, было — отчего.
Поляки опять отличились.
Не понравилось им деление, наверное, они просто не любят математику. И — началось. Хотя это уж было вовсе подло и грязно.
После передела в Варшаве были расквартированы русские войска. И вот, когда началась пасхальная неделя, когда военные шли в храмы, не имея при себе оружия, поляки на них напали.
Колокола костелов послужили сигналом для начала резни.
Кто-то, конечно, сопротивлялся, но большинству было просто нечем. В храм же шли! Не в кабак какой! И пасхальная неделя!
Поляков грех не пугал, ксендзу лапку позолотят — тот им и не такое отпустит.
И вот, семнадцатого числа, все началось.
Польские власти устранились от всего.
Предупредить? Помочь? Нет, не слышали таких слов.
Оружие раздавалось всем желающим, так, что в нападении участвовали не только военные, но и гражданские. А предводителем выбрали некоего Костюшко.
— Костюшко? — императрица явно про него раньше не слышала.
— Он, государыня, недавно приехал из Америки. Там сражался за независимость, и во Франции жил, и вроде как тоже связи имеет.
Екатерина сверкнула глазами.
— Опять! И Америка, и Франция! Вольно ж вам пакостничать!
И выражение лица у императрицы было весьма нелюбезным
Она сейчас думала, что гнойник во Франции надо вычищать. Зря она, наверное, отказалась в прошлый раз от участия, в этот... да, через пару лет как раз и можно попробовать ударить. И Карл сядет на трон, и... и просто — нельзя оставлять под боком (почти рядом) рассадник революционной заразы. Так прижечь надо, чтобы вся Европа еще триста лет чесалась!
И Америка...
Может, оттуда корни идут?
Независимость им подавай!
Екатерина положила себе усилить давление на Канаду.
Канада будет вассалом России, еще Аляску добавить — и Америка рядом, под присмотром. А получится, так и еще куски у нее отгрызть.
— Дальше что было?
— С утра поляки закричали: 'москалей — на ножи' и бросились резать всех русских, кого видели. Мужчин, женщин, детей...* Управлял негодяями член городского магистрата, Ян Килинский.
*— вот не думала, что это — оттуда. Зарождение гадины, прим. авт.
— Магнат?
— Сапожник, государыня.
— Ну-ну...*
*— есть записки очевидца. Л.Н. Энгельгардт записал, что творили 'светлые польские эльфы'. Орков бы стошнило. Прим. авт.
Вслух Екатерина ничего не сказала, но явно подумала про Францию. Где такие же сапожники... да-да, пекари, лекари, аптекари устроили террор. Короли до него не додумались, а эти... и чего каждый аптекарь лезет государством управлять? Делал бы клистиры, оно б полезнее было.
— Генералу Игельстрому удалось спастись.
— А сколько погибло?
— Более двух тысяч, государыня.*
*— около 2200 человек. Мужчины, женщины, дети. И это только в Варшаве. Прим. авт.
— Это все плохие новости?
— Нет, государыня. Двадцать третьего Ясинской устроил резню в Вильно. Правда, там погибших меньше, около пятисот человек.
Кажется, Екатерину это не порадовало.
— Александр Васильевич?
— Да, матушка?
— Командовать надо? Или сам поймешь?
— Так точно, матушка.
Екатерина сжала руки в кулаки так, что перстни впились в пухлые пальцы.
— Не жалей, понял? Чтобы от одной мысли крестились и прятались! Чтобы навек запомнили — нельзя лить русскую кровь!
— Так точно, государыня. Впереди все разбежится — позади разрыдается.
— Вот, так и делай, — кивнула Екатерина. — Гришенька, друг, приказ подготовь?
— Исполню Катенька.*
*— в нашей реальности Потемкин тогда был уже мертв, Екатерина потеряла интерес к жизни, и поляки дешево отделались. Прим. авт.
— А мне, государыня, дозволь в казармы? Готовиться к выступлению?
Екатерина кивнула, и Суворов вылетел за дверь. А императрица посмотрела в окно, как раз туда, где горела Варшава, по улицам ее ходили поляки, напившиеся русской крови, а чудом уцелевшие женщины и дети сидели в заложниках, и не знали, что им принесет следующий день.
— Впереди разбежится — позади разрыдается? Хорошо сказано.
Потемкин положил ей руку на плечо.
— Съезжу, Катенька, друг мой сердечный?
— Нет, пожалуйста, Гриша. Останься. Тяжко мне без тебя, сложно...
— Тогда останусь. Навсегда я с тобой.
Екатерина молча кивнула. Хорошо, когда есть опора.
— И мне съездить не дозволишь, государыня?
Алехан улыбался. Ядовито так...
— А и поезжай, Алешенька, — кивнула Екатерина. — Сашка Суворов все же добр избыточно, так ты поправь, чего надо будет. Не то он со своим благородством все дело... нет, бунтовщиков-то он разгонит, спору нет. Но их напугать надо. До кровавых слез. Ты — сможешь, а вот в Сашке такого нет.
Алехан и не спорил.
— Во мне, матушка, на троих хватит.
Екатерина это знала. И кивнула.
— Поезжай. Засиделся ты, видно же, давит.
Алехан кивнул.
Польше при этом вот никто не посочувствовал. Даже Макаров.
* * *
Наполеон влетел домой воодушевленный, словно ему конфетку посулили. И даже дали авансом.
— Я опять еду на войну! С Михаилом Илларионовичем! И Дерфельден тоже там будет!
Варя только вздохнула.
Наполеон был рад и горд. И ведь не удержишь его, такого!
— Куда?
— Поляки бунтуют.
Варя задумалась.
Что она помнила про поляков? Что их три раза поделили на части. За доброту и ласковый характер, не иначе. Еще про Черчилля и 'гиену Европы'. И если уж Черчилль так сказал, значит, поляки и правда при нем самовыразились. Не в хорошем смысле слова, нет.
Два раза уже состоялось, вот, и третий, наверное, не за горами?
— Будь осторожнее.
— Там какой-то Костюшко бунт поднять решил. А королек в Польше слабенький, вожжи не держит, вот, придется идти на помощь, — с улыбкой поведал несостоявшийся император.
И кто бы тут удержался?
— Тебя бы на трон, ты бы их всех по росту построил.
— Меня? На трон? — Наполеон аж шарахнулся от мадам Барбары. Вот еще, такие шуточки! — Не хочу! Мне и в генералах уютно будет!
— А в маршалах? — подколола Наташа.
— На маршала согласен.
— Ты и так уже почти генерал, — улыбнулась Варя. — И такую полезную вещь изобрел!
— Если бы не вы, — честно сказал Наполеон. — Как-то здесь легче думается.
— Это ты еще изобретение Кулибина не видел, — посулила Варвара. — Приедешь — покажу.
— Какое? Ну, хоть в двух словах?
— Помнишь братьев Монгольфье?
— Воздушный шар? Да!
Глаза у Наполеона горели.
— А Иван Петрович придумал, как туда мотор приладить... короче, будет такой шар лететь куда надо, при любой погоде.
— Летучий корабль?
— Да. Летучий корабль.
А и то — почему нет? Дирижабль... если вспомнить французский, это просто — управляемый!
Даешь летучие корабли? Крылатые птицы неба!
— А ведь с него, наверное, и гранату можно бросить? — задумался Наполеон.
Военный. И ничего тут не поделаешь.
— А то и легкую пушку установить? Ты подумай? — предложила Варя. — Или что-то такое?
— Обязательно! Я как-то подумал, что бы со мной было... я бы остался во Франции, а там вот все это, гильотина, прочее, наверное, меня казнили бы.
Варя покачала головой. Но промолчала. Зато Наташа не стала стесняться.
— Революция — свинья, которая пожирает своих детей. Давайте дождемся, пока она сожрет всех подонков, а потом вы пойдете и посадите на трон малыша Луи?
— Прогуляемся, — согласился Наполеон. — А прекрасная дама будет ждать своего рыцаря?
— И даже ленту ему приготовит. И писать будет, — тряхнула головой Наташа. — А он прилетит на летучем корабле!
— Я буду счастлив. Только жди меня.
Варя сощурилась. Наполеон целовал Наташе руку, как своей Прекрасной Даме. А ведь не шутит, кажется?
* * *
Этот разговор состоялся чуть позднее, когда все уже отправились спать. А Варя постучалась в спальню к Наполеону.
Просто дежа вю — в Париже было то же самое.
— Мадам?
В этот раз Наполеон, правда, был спокойнее. Авось, тетушка ему уши не оторвет?
— Мне показалось, или тебе нравится Наташа? — не стала тянуть кота за хвост Варя.
— Да, — Наполеон тоже не имел привычки отступать. — Она умная, красивая, с ней интересно и легко. Я понимаю, она богатая невеста, а я пока не слишком выгодная партия...
Варя подняла руку.
— А вот с этого места — цыц. У тебя есть — ты, это важнее всего. Если у вас сладится, я буду рада.
Наполеон явственно расслабился.
— Действительно, мадам?
— Мне кажется, что ты будешь хорошим мужем для Наташи, если все получится. Но она пока о тебе так не думает, как ты о ней.
— Я знаю. Я для нее только друг... я подожду, сколько понадобится.
— Вот, как раз, на войну сходишь — и она о тебе побольше подумает, и ты в чинах прибавишь, — кивнула Варя. — Я поговорю с мужем. Если вы с Наташей сами договоритесь, шанс у вас будет. Понял?
Наполеон отлично понял, и аж засветился. Ну правда, пока он не особо выгодная партия, иностранец, пусть дворянин и есть чин, но этого все равно мало! Наташа — не простая дворянка, к ней уже очередь из женихов стоит. Просто девушка никого не выделяет, она заботится о подруге, она с удовольствием посещает Академию Наук,. Занимается делами вместе с матерью... кто-то начинает о браке думать раньше, кто-то позже. Наташа из поздних. Но мадам Барбара одобряет ее поведение, и не торопит,, и мужу не дает. А если Наташа и правда его полюбит?
— Если Наташа... если мы... я все сделаю, чтобы она была счастлива.
Варя кивнула.
Если вспомнить историю, мужем Наполеон как раз был хорошим. Жозефину не выгнал, сколько лет с ней был, гулял... ну, в меру. Чего ж не бегать налево, если это норма жизни и бабы сами на тебя прыгают? С любовницами расставался по-честному, не как Генрих Шестой. Тот казнил, а Наполеон даже полякам помог в обмен на прелести мадам Валевской, ха, сначала государство прогуляли, потом из-под юбки достали.
Ему Наташу можно доверить.
Что уж... Варя понимала, что она невольно, но причинила вред своей дочери. Наташа уже никогда не станет тенью мужа, не растворится в семье и детях, не сможет жить, как местные светские дамы. Потому она и выбрать себе никого не может, слишком уж у мужчин четкое представление о роли женщины в семье, а она не дура, она это видит. И управлять собой не позволит, и запереть в имении не даст, а Наполеон ее поймет и не станет ограничивать. Это важно. И принципы у них примерно схожи, у него строгое отношение к браку и семье, у Наташи тоже...
Будет хорошая пара.
— Вот и договорились. Отправляйся на войну и гоняй поляков, а Наташа тебя подождет. Слово даю.
И вышла за дверь.
Наполеон упал на кровать и расплылся в дурацкой улыбке.
Натали!
Когда из растрепанного подростка выросла такая красивая девушка? Когда она успела запасть ему в сердце? Он не знал ответа, но... это было что-то очень теплое, уютное, словно пушистый котенок свернулся в ладонях. Не столько любовь, сколько нежность, забота, желание защитить...
Как он сможет отдать Наташу другому? А вдруг она будет несчастна в браке?
Матушка уже одобрила, Летиция была уверена, что Наполеон может и к принцессе посвататься. А если та не оценит — тем хуже для принцессы.
Мадам Барбара тоже одобрила.
Осталась сама Натали. Но Наполеону казалось, что и он девушке небезразличен.
Отец?
Ну... Наполеон понимал, что будет сложно, но — пусть! Если что, они с Наташей и без родительского благословения проживут! Уж как-нибудь! Даже если из России придется уехать, он уже нигде не пропадет! Справится! И жену свою с детьми сможет обеспечить!
Только вот полякам надо объяснить, что скалить зубы на сильного соседа — плохая затея, можно и зубов, и головы лишиться! А как вернется, так и начнет ухаживать.
Натали... любимая?
* * *
Домой Суворов заглянул только через сутки, вымотанный до предела. Получил тарелку борща, съел ее и завалился спать.
Варвара разбудила его через восемь часов.
Прохор даже под руку не полез.
Какие-такие побудки на рассвете? Барыня так выразительно пообещала, что любого прибьет, кто ее супруга разбудит, что весь дом ходил на цыпочках и чихать выходил на улицу. Прохор и близко не совался, вместо этого вещи собирал.
Поди, генерал-то опять половину забудет.
Выспаться полководцу удалось, и проснулся он в самом отличном настроении. Варвара сидела рядом.
— Варюта? Иди сюда?
Варя хмыкнула, но спорить не стала, так что разговор задержался.
— Будешь меня ждать?
— Буду, конечно. Размотай их там по кустам, ладно?
— Обещаю.
— Не вздумай никого жалеть. В лицо тебе будут улыбаться, и ударят в спину Подлый народ.*
*— А. А. Бестужев-Марлинский, 'Вечер на Кавказских водах в 1824 году'. А можно и еще покопаться, поляков носом потыкать в подвиги предков. Прим. авт.
— Не буду.
— И за Наполеоном там пригляди. Талантливый же мальчишка.
— Хорошо, Варюта. Ты тут за меня помолись, ладно?
— Слово даю, — Варя обязательно сходит в храм. Тем более, что на территории фабрики его как раз достроили и освятить его надо, и священника уже пригласили, и даже дом для него нашли. — и схожу, и помолюсь, и ходить буду. Побереги себя, любимый.
Суворову даже уезжать понравилось.
Варя провожала — правильно. Без слез, без истерик, без криков просто стояла и смотрела вслед. Перекрестила на дорогу и платком помахала.
Только вернись живым, с остальным — справимся.
А в голове так и вертится 'Реквием' Роберта Рождественского.
Когда ты, грядущее? Скоро ли?
В ответ на какую боль?..
Ты видишь: самые гордые
вышли на встречу с тобой.
И в сердце давится горький стон.
Варя знала, еще не время ей терять мужа, он точно должен выжить у поляков, и даже в Италию сходить... кажется. Через Альпы... нет, в Швейцарию. Но разве от этого легче?
Сколько русских не вернется? Сколько женщин заплачет?
Сколько раз еще надо повторить?
Встречайте трепетную весну,
люди Земли.
Убейте войну, прокляните войну,
люди Земли!
Будет новая весна, и новая война, ты ошибся, поэт. Ты писал стихи кровью своего сердца, а мы, жены, матери, дочери, родные и любящие — с кровью вырываем свои сердца из груди. И отдаем уходящим. Самим умереть легче, чем вот так провожать и гадать, кто вернется. Они ведь не станут прятаться за чужие спины, они пойдут вперед, поведут за собой солдат, и в них так же будут стрелять.
Варя крепче прижала к себе с одной стороны Наташу, с другой — Шарлотту. Константин тоже уходил на войну, и девушка провожала его. Летиция была в Москве, кстати — беременная, и Наполеона провожала Наташа.
— Не плачь. Не плачьте о тех, кто уходит в бой.*
*— Владислав Крапивин. Испанская песня, 'Мальчик со шпагой', музыка Дунаевского. 1975 год. Тревога с радиомачты ударила в мир голубой. Не плачьте. Не плачьте. Не плачьте. О тех, кто уходит в бой. Прим. авт.
— Мы не будем, — хлюпнула носом Шарлотта. — Ресница попала.
Конечно, ресница.
* * *
Демьян обходил территорию.
Фабрика большая, конечно, но отставной солдат не жаловался. У него своя территория, у Евсея своя, дальше будет Онуфрий...
Такой уж порядок.
Фабрика большая, да не просто фабрика, а еще и общежития, и школа, и садик, и столовая, и даже клуб, в котором собирались бабы посплетничать, новости послушать, а там к ним, на огонек, и солдаты заглядывать стали. И за всем этим пригляд нужен.
Забор, он кое-где есть, а кое-где и нету, и не огородишь такую-то территорию забором. Пока — не получится. Хорошо хоть шлагбаумы на дорогах поставили, и людей тоже... Его дежурство с восьми вечера до двух пополуночи, потом на его место Ефим заступит, а Демьян отсыпаться пойдет. Повезло ему. Завтра пятница, у него смена будет с двух ночи до восьми утра, а вечером можно как раз в клуб сходить. Варвара Ивановна так дело поставила, что там не только для баб всякое разное лежит, а еще и газеты привозят. И человек есть, который новости читает.
А новости интересные, поляки бунтуют, супруг у барыни как раз там... дай Бог ему здоровья. Хорошие они люди — Суворовы, барыня особенно...
Пару лет назад думал Демьян, что жизнь кончена, кому он в сорок с лишним нужен-то? Отставник, только и умеет, что стрелять в кого скажут.
Ан нет.
Нашел его сослуживец, Тимка, предложил поработать за хорошие деньги, так Демьян и в Петербурге оказался. Не совсем в столице, конечно, неподалеку. До столицы тут доехать можно за несколько часов. Думал о плохом, а оказалось, рай тут настоящий. Комната своя, платят, не обижают, три рубля в месяц, да на всем готовом... так-то чего ж не работать?
Барыня — и то хорошая, со всем уважением, не просто эй ты, Дёмка, нет! Демьян Наумыч, вон оно как. А там, глядишь, и остальное наладится. И семья будет, и детишки, и дом свой отстроить можно будет, управляющий, Савва Титыч, уж заговаривал о фабричном городке. Даже планы рисовали, и вроде как по земле договоренности были. Так-то чего не жить?
Против чего барыня возражала строго, так это против блуда. Потом болезни пойдут, да и так... ни к чему. Кто-то ругаться будет, кто-то ревновать, если законным браком хочешь — пожалуйста. А гулять тут не смей. В город — и в бордель!
Сказано было увесисто, да и выгнали одного кобеля за гулянку, как только баба пожаловалась. Остальные поняли и хвосты прижали.
А Демьяну одна девушка понравилась. Лукерья, Луша.
Она горничной у барыни работала, а там барчук... поди, откажи. Случилось, хоть и против воли, а как живот на нос полез, так ее и выгнали на улицу. Идти некуда, она на фабрику кинулась, вот, и работает тут, и дочке ее уж годик есть, смешная такая малышка... Луша, вроде, и сама не против...
Мысли совершенно не мешали мужчине патрулировать территорию. И тень, которая метнулась из-за спины, он заметил. И совершенно машинально, как привык, упал на колени и чуть в сторону, чтобы нападающий перелетел через него.
А то ж!
Повоюешь с теми же турками, мигом наловчишься. Там же еще и татары, а эти любили часовых снимать, специально ходили. Прозеваешь — и ты труп.
Так и получилось. Мужик, хэкнув, врезался в землю, и Демьян тут же оказался сверху, ударил ладонью по шее, принялся стягивать руки за спиной.
Меньше минуты прошло, картина поменялась.
Демьян достал свисток — и дунул в него. И ответом донесся еще один свист с соседнего участка.
Евсей?
* * *
Картина прояснилась к утру.
Савва Титыч, допросив пойманных татей, числом четыре штуки, помрачнел и принялся писать письмо барыне Варваре. А еще приказал удвоить патрули, не ходить по одному и за детьми приглядывать. А спустя несколько часов и барыня примчалась. Влетела в ворота верхом, словно за ней черти гнались.
— Что случилось?
Демьян не подслушивал, просто на тот момент рядом оказался. Совершенно случайно. Общество попросило. А окно там так и так неплотное, через него слышно хорошо. Вот.
— Варвара Ивановна, это конкуренты.
— Какие, ..., конкуренты?
Выражение Демьян запомнил. Ругалась барыня по-барски, витиевато! Ему поди, так и не сложить, вот что значит образование.
— Хозяева Английских магазинов. Знаете таких?
— Так у них, вроде, разные хозяева?
— Не совсем. Да и договариваются они между собой. Ваш торговый дом им поперек горла встал. Начинали-то вы для элиты работать...
Варя кивнула.
Ну да.
'Василиса Прекрасная' так и задумывалась, для элиты, так и работает.
А ведь люди попроще тоже одеваться хотят, вот Варя и решила создать более простую линейку магазинов. 'Василиса Премудрая'. Там и готовое тебе платье, и обувь, и всякое прочее... постепенно получился такой универсальный магазин. Он рос, разрастался, Игнат, который обнаружил в себе хорошие способности к управлению, занимался им. Конечно, к Савве Титычу мотался чуть не каждый день с вопросами, но постепенно... раскрутится!
— Ну да. Ты по порядку расскажи, Савва Титыч?
— Вот. Как вы разворачиваться начали, нагличане, стал быть, и поняли, что вы им конкуренткой станете. Не то им страшно, что у вас магазин будет, а то плохо, что вы без них обходитесь. У вас же англицкого товару и нет, считай, все наше...
— Ну да. Так и было задумано.
А почему нет? Что у нас — хуже сделают?
С точки зрения жительницы двадцать первого века, в России могли делать все то же самое, что и в Европе. Быстрее, дешевле и качественнее. Единственное, на чем лежало проклятие вечной криволапости — это автомобили. Вот как ни крути — но пока всех чиновников в России на отечественное авто не пересадят, не будет в ней хороших машин.
Варе, конечно, приходилось побегать, разыскивая мастерские и заключая договора, но так же лучше! И вообще, даешь протекционизм в восемнадцатом веке!
— Это нагличанам и страшно. Что где-то без них обойтись могут.
Варя кивнула. Смысл она понимала.
— И что они решили?
— Тут дело такое, барыня. Всего татей шесть было. Четверо поджигать пошли, а заказчик и кучер, который всех привез, на дороге остались, мы всех перехватили. Допросили, вот... задача такая была, поджечь фабрику и общежития, да так, чтобы как можно больше людей погибло. Потому и на дело пошли после полуночи. Чтобы спали уже все, точно...
— А что охрана у нас может быть?
Варя потерла лоб, сообразила, что ее просто недооценили, и сощурилась.
— Савва Титыч, ты подумай, может, нам еще собак бы, к охране? Не злых, а таких... нюхастых? Вольер для них построить, или еще чего?
— Можно сделать. А с нагличанами чего?
Варя мило улыбнулась. Да так, что у Саввы морозец по позвоночнику пополз. Барыня? А вот не забывай, где и как вы встретились! Обидеть Варю может всякий, не каждый сможет уцелеть.
— А с ними я сама разберусь. Имена есть?
— А то как же, барыня.
Демьян так потом отставникам и рассказал. Нагличане это, чтоб все у них покупали, хотели наше поджечь, а на ихнее, стал быть, цены задрать.
И любви с того к альбионцам не прибавилось. Даже наоборот... как помочь — мужчины, конечно, не знали. Там дела барские.
А вот что горе случилось, что спустя месяц сгорел магазин, стоящий напротив Музыкального клоба в доме под номером 71, на углу Невской и Луговой Миллионной улицы, вход с улицы Миллионной... Варя даже тут и ни при чем была.
Это отставники уж своим умом дошли. Сами и собрались, сами и выбрали тех, кто пойдет на дело, сами и подожгли... ИХ барыню обижать?! ИХ фабрику поджигать?
ИХ женщин и детей убить пытаться?
Когда так поступают, то это враги. А с врагами разговор короткий. А уж кто там, нагличане, хранцузы или османы... да какая разница?
Сдохнут они все одинаково.
* * *
Разозлилась Варя, конечно, жутко.
Но... скандалить?
Жаловаться императрице? Или что?
Для начала она решила собрать свой маленькой военный совет. И не прогадала.
— Барыня, этих тварей не по морде бить надо, по кошельку, — высказался Матвей.
— Я бы с радостью, но КАК?
Даша кашлянула.
— Барыня, я тут намедни слышала... у нас же на англицкое сукно фиксированная пошлина.
— Так?
— Еще со времен государыня Елизаветы. И потому выгоднее его закупать, а не немецкое. Хотя то и подешевле будет, и качественнее.
Варя сощурилась.
А ведь может получиться интересная пощечина. И если Светлейший...
— Дашка — ты гений!
— Вы что-то придумали, барыня?
Варя оскалилась так, что акулы могли горько заплакать. От зависти.
— Будем бить по кошельку. Попробуем.
И отправилась к Потемкину.*
*— между прочим, еще в 1774 году Коммерц-коллегия говорила о пользе импортозамещения. И требовала вывозить не сырье из России, а готовые товары. Прим. авт.
* * *
Григорий Александрович куму ждать не заставил.
И принял, и за стол усадил... Варя тянуть не стала. Как было — так и выложила. И про фабрику, и про поджог, и про свои мысли.
Чего это у нас англичанам такие привилегии? Или как тогда дали, так сейчас и не отменили?
А почему?
Пусть торгуют на общих основаниях, да еще знают, кому они обязаны! Такие инициативы надо гробить вместе со слишком инициативными. Почему пошлины выгоднее англичанам, чем русским? Мы что — за остров?
Потемкин подумал.
Потом взял Варю, да и отправился в коммерц-коллегию. А там и чиновники забегали, как тараканы. Собрали бумаги, принесли, еще и показали, где читать и что это значит.
Потемкин подумал, взял их стопочкой, и отправился к Екатерине. Уже без Вари.
И завертелось колесико.
Екатерина Вторая, не питая такой уж искренней любви к Англии, поняла, что казна недополучает приличную долю доходов, да и историческую родину ей поддержать хотелось.
Так что императрица села, творчески переработала указы, подумала...
Обойдетесь, господа! Платить будете, как миленькие.
* * *
Чарльз Уитворт, лорд, сэр и пэр, приехал в посольство в отвратительном настроении.
Екатерина Вторая сегодня вызвала его, и увы — не просто так.
На стол перед ним лег проект документа, по которому Екатерина пересматривала торговые отношения между Британией и Россией. И не в пользу первой.
Не нравится?
А мы не задерживаем. Вам для флота много чего надо, и дерево, и пенька, да что там! Ваш флот на семьдесят процентов из наших материалов построен. Можем торговать, а можем и НЕ торговать.
Не переживайте, не пропадет у нас ничего на складах, у нас тут свои проекты. Нам флот строить надо, вам не продадим, так на свои верфи пойдет. У нас вон, под боком выход в Средиземное море, мы и там найдем, с кем поторговать.
Кажется, придется соглашаться.
Он напишет в Лондон, известит Питта, но... им просто выкрутили руки. И не попрыгаешь.
— Кхм...
Чарльз едва не кинул в слугу подсвечником, но...
— Ваше сиятельство, к вам графиня Суворова-Рымниковская.
Чарльз и думать не стал, что ей надо, да зачем... слышал он про графиню, только поговорить ранее не удавалось. Но если сама пришла... интересно, что ей надо?
— Проси.
* * *
Графиню Суворову Чарльз и ранее видел, на балах, в Зимнем, пару раз, мимоходом, только поговорить с ней не удавалось. То Чарльз был занят, то графиня с кем-то уже разговаривает или танцует, или еще чего. Случается.
Симпатичная она, конечно, Ольга Жеребцова, с которой регулярно спал посланник, ей и в подметки не годилась.
Уитворт знал, что Варвара старше Ольги лет на пятнадцать, но выглядела она... как же соблазнительно она выглядела! Мужчина же не на открытую грудь клюет, не на возраст. На что-то такое, внутреннее, манкость, притягательность... вот Варваре Суворовой Бог этой манкости для мужчин полной горстью отсыпал. Как она двигалась, как смотрела, вроде и не делает ничего такого, и платье скромное, и прикрыто все самое важное, но... соблазнительная, чертовка!
— Прошу вас, ваше сиятельство. Я сейчас вина прикажу, пирожные...
Варя качнула головой.
— Благодарю, ваше сиятельство, я ненадолго. — Улыбка у нее была недобрая, и Уитворт насторожился. — Вы уже разговаривали с императрицей?
— Да.
— Можете отблагодарить этих господ. Именно они виноваты в случившемся.
На маленьком плотном листочке были написаны три фамилии. И поставлен знак вопроса.
Уитворт поднял брови.
— Не объясните ли, ваше сиятельство...
— Объясню, — Варвара подалась вперед, оперлась ладонями об стол, и наверное, свет так упал... Уитворт аж шарахнулся. была красивая женщина, а стала... свет упал на ее лицо под другим углом, рельефно выделил черты, и на долю секунды Варвара стала выглядеть... жутко. Словно Смерть оскалилась. Черные волосы змеями поползли по столу, за влажными алыми губами блеснули острые клыки... — Не надо у нас в стране свои порядки наводить. А то ведь можно и обратку дождаться. Пока — так. А потом... я — добрая, а мой муж войной пройдет так, что от вашей Англии одна Ирландия останется. Ясссссно?
— Да, ваше сиятельство.
— Вот и ладно.
Варя развернулась — и только дверь хлопнула.
Уитворт выдохнул, отлипая от стены, и... ой! На столешнице, из драгоценного черного дерева, как раз там, где опиралась руками Варвара Суворова, виднелись... это — что?!
Дерево словно что-то разъедало. Оно обугливалось... от ее рук?
Господи, да человек ли это вообще?!
Ой, мама...*
*— посмотрите, как серная кислота обугливает дерево. Очень выразительно. Прим. авт.
* * *
Стол к утру лучше не стал, так на нем язвы и остались.
Информацию Уитворт получил, и был весьма не рад.
Так его подставить! Кретины! Из-за паршивых денег... понятно, хотели, как лучше, вышло — как всегда! Решение было принято быстро.
Если Екатерина из-за этого... придется принимать условия и кланяться. Могло и хуже быть. Такой наглости ни один монарх не спустит. Суворова ей, считай, родня... недоумки!!!
Перед Варварой Ивановной извиниться. Пока...
Через пару-тройку лет многое поменяется, императрица не вечная, так что... сын ее на многое по-другому смотрит.
А этим идиотам...
Ух он их!
Забегая чуточку вперед, примерно через два года в Петербурге ни одного Английского магазина не осталось. Разорились хозяева, вот беда-то, вот совпадение. И Варвара тут была совершенно ни при чем. Не она же донесла до всех английских торговцев информацию о том, кому они обязаны новыми пошлинами.
Страна должна знать своих героев, вот, Англия и узнала. И оценила по достоинству.
А и ничего... русские магазины ничуть не хуже!
На всю северную столицу гремит 'Василиса Премудрая'.
* * *
— Мадам Барбара, во Франции праздник, — Митчелл со стопкой газет выглядел довольным. — Дантон оказался на гильотине!
Варя захлопала в ладоши.
— УРА!!!
— Его гильотинировали по приказу Робеспьера!!!
Варя откинула голову назад и рассмеялась, как настоящая ведьма.
— Сеющий ветер да пожнет бурю! Истинно говорю, Сет не щадит своих прислужников.
Митчелл хохотнул.
А что? Вот если б ее сейчас видели, точно бы мадам Изиду Марэ признали, даже без грима.
— Вы знали, мадам.
— Чего там было не знать? — пожала плечами Варя. — Пауки в банке рано или поздно начнут грызться. Дашь почитать, что там происходило?
— Конечно.
Варя побежала глазами по сухим газетным строчкам. Ах, как же не хватает двадцать первого века! Она бы сейчас и видюшки посмотрела, и в тик-ток залезла, и сорок разных мнений прочитала, еще бы и в каком-нибудь обсуждении поучаствовала. А тут...
Все скучно, буднично, остается надеяться только на свое личное воображение.
В начале июня 1794 года Дантон и его друзья были арестованы по постановлению соединённых комитетов и общественной безопасности.*
*— вообще, еще в апреле, но у нас он на пару месяцев больше прожил, ситуация уже поменялась. В реальной истории Робеспьер был в авторитете у толпы, а тут... время понадобилось, чтобы козу забыли. Прим. авт.
В кабинет к Варе медленно собирались и остальные, Митчелл щедро раздавал газеты.
— В шведском посольстве взял? — поинтересовался Тимофей.
— Там, да.
— А Ферзен что?
— Так на радостях с утра нажрался, что и до завтра может не проспаться.
Варя не удивилась. Мария-Антуанетта, этим все сказано.
Хорошая ли, плохая, умная, глупая... Ферзен ее любил. Себя забывал, а ее любил до безумия. И сына любит... никогда Ханс не простит себе, что не смог спасти любимую, не подхватил в седло, не увез... и на все плевать!
А вот эти комитеты он назначил ответственными за ее гибель. И не успокоится, пока Франция опять не станет монархией. В этом времени не принято жалеть врагов. Принято добивать их, а перед смертью еще и помучить. Правильно ли это?
Не Варе судить. Но Дантон свою гильотину точно заслужил. Пусть еще Робеспьер найдет там свою погибель. Хотя он, кажется, и так найдет... туда и дорога!
На гильотину тех, кто ее изобрел! Там им самое место!
Конечно, газеты не пишут о многом.
Не пишут, что Робеспьер с начала года копал под Дантона. Не пишут, что Дантон старался кое-как смягчать режим террора.
Зато написали, что Дантон хотел 'двинуться во главе вооруженной армии на Париж, уничтожить республиканскую форму правления и восстановить монархию'.
Что Дантон защищался, а человеком он был харизматичным, с громким голосом, и судей перекрикивал влегкую.
'Мой голос, — вещал он, — должен быть услышан не только вами, но и всей Францией...'
Голос — не услышали. Попросту приняли народное и демократическое решение — и заткнули обвиняемому рот. А что это он тут оправдывается?
Хотя... какая разница? Не оправдываешься — виновен. Оправдываешься — виновен. И дорога одна, на гильотину. В компании, конечно. Фабр д'Эглантин, Мари-Жан Эро де Сешель, еще кто-то... всех газеты не перечисляют.
Дантон и сам подставлялся. Если Робеспьер не воровал и жил почти аскетом (женщин не считаем, он им так и так ничего не дарил), то Дантон любил красивую жизнь. Гулянки, дорогую одежду, украшения... а во время революции это чревато.
За неделю и посадили, и осудили, и казнили.
Но Дантон держался молодцом, в отличие от многих. По дороге к эшафоту гордо держался в телеге проезжая мимо дома, где жил Робеспьер, заорал: 'Максимильен, я жду тебя, ты последуешь за мной!'.
Свидетельство палача Шарля Анри Сансона: 'Сначала на эшафот взошёл Эро де Сешель, а с ним и Дантон, не ожидая, чтобы его позвали. Помощники уже схватили Эро и надели ему на голову мешок, когда Дантон подошёл, чтобы обнять его, так как Эро уже не смог проститься с ним. Тогда Дантон воскликнул: 'Глупцы! Разве вы помешаете головам поцеловаться в мешке?..' Ещё нож гильотины не был очищен, как Дантон уже приблизился; я удержал его, приглашая отвернуться, пока уберут труп, но он лишь презрительно пожал плечами: 'Немного больше или меньше крови на твоей машине, что за важность; не забудь только показать мою голову народу; такие головы не всякий день удается видеть'.
Варя не сочувствовала ему. Но могла оценить мужество приговоренного. Она бы точно так не смогла, ей было откровенно страшно.
И словно во сне видится и эшафот, и гильотина, и палач рядом, и корзина, в которую с ужасающим стуком падают отрубленные головы... Варя содрогнулась, обхватила себя руками.
Был бы рядом муж — она бы сейчас обняла его и стало бы спокойнее. У Александра, конечно, куча недостатков, но рядом с ним спокойно — всегда. Он словно каменная стена.
— Пей, — в руку толкнулся бокал с вином.
Варя послушно осушила, закусила ломтиком ветчины, поблагодарила Тимофея.
— Не жалей их, барыня. Они сами это развязали. Все справедливо.
— Я не жалею... просто страшно, как представишь.
— А, это понятно. Но сейчас бояться ни к чему.
— А когда?
— Вот, как пойдем этот гадюшник чистить, а они шипеть и кусаться будут, там и... все одно, поздно уже бояться будет, чистить надо.
Варя хохотнула.
— Тимофей, думаешь, нам придется?
— А кому еще? Вон, Карл, его ж на трон надо, а кому этим заниматься?
— Нам опять, — вздохнула Варя. — Ты прав.
— Вот и давайте. Чтобы все было хорошо.
Варя выпила второй бокал.
Может, и правда? Будет?
А, лишь бы все живы были и здоровы, а остальное — решим. Они все вместе, они справятся... а Саши все равно не хватает.
Семья?
Да, вот так и получается, что семья... пусть разгонит ляхов и возвращается. Варя почему-то очень скучала. Да нет, не любовь, ну какая ей любовь? Просто почему-то мужа не хватает...
* * *
Суворов рассусоливать с поляками не собирался.
Какого-растакого? Вы, сволочи, бунтуете, а у меня семья, жизнь наладилась, жена и дети дома ждут!
Всех к ногтю!!!
Так что с ходу полководец и взял Кобрин. А чего он так хорошо тут стоит?
Поляки особо и не сопротивлялись.
Как ни орали паны, мол, москалей на ножи, но холопы бежать и помирать не спешили.*
*— орали-орали, из истории слова не выкинешь. Прим. авт.
У москалей оказались сабли, так что самые упертые мигом простились с руками, ножами и головами. А остальные бодренько сдались, делая вид, что их тут и не было.
И вовсе даже никто не бунтовал, все мы тут верные слуги короля и очень уважаем Россию вообще и императрицу в частности.
Суворов не поверил, и для закрепления результата через два дня разбил повстанцев у Крупчиц, а еще через три дня дошел до Брест-Литовска и повторил там.
Поляки разбегались вперед собственного визга. 'Бонапарта' особо и не требовалась. И так хорошо скакали! Хотя снарядов Суворов не жалел, понимая, что скупой платит дважды. Вон, пару лет назад он сюда не ездил, когда поляки бунтовали — и что?
И вот! Опять обнаглели!
Значит, надо сделать так, чтобы не мотаться в Польшу каждые три года. *
*— в реальности 15.09 Кобрин, 17.09 Крупчицы, 19.09 — Брест-Литовск. Что немного дает представление о качестве войска польского и его героизме. И шрапнель не нужна была. Прим. авт.
Заодно с Суворовым перешел в наступление и Ферзен. Нет, не тот, который швед, он-то остался в Петербурге. Это — лифляндская ветка семьи, и Иван Карлович России вот уж тридцать с лишним лет служил верой и правдой.
Даже не в наступление, Ферзен просто пошел на соединение с Суворовым, а тут Костюшко, который избыточно уверовал в себя, решил атаковать. Но — это тебе не безоружных резать в праздничные дни.
Вломили Тадеушу так, как он ни разу в жизни не получал, а самого еще и в плен взяли.
И сейчас Суворов с интересом разглядывал пленного поляка.
Ничего так, высокий, яркий... глазами сверкает. Не боится? А зря.
Орлов не просто так рядом крутится. Суворов бы, конечно, Костюшко в Петербург привез, но Алехан не даст. И матушка-императрица очень Александра просила к Орлову прислушиваться.
— Тадеуш, значит. И что ж тебе в Америке не сиделось, Тадеуш, чего ты сюда бунтовать приехал?
Костюшко выпрямился.
— Вы можете убить меня, но сломить польский народ вам никогда не удастся! Белый орел еще взлетит! И будет Польша от можа до можа...
Орлов оскалился.
— Белый орел, говоришь? Взлетит, говоришь?
А он ведь тоже — Орлов. Орел, да. Только не белый... не побелили? И не надо!
Во взгляде Костюшко появилась неуверенность. Видимо, он такого не ждал. Привык, что русские сразу не вешают, а потом и помиловать могут.*
*— в реальности эту пакость помиловал Павел 1й. А зря. Не впрок пошло. Прим. авт.
— Александр Васильевич, ты ж не против?
— Пользуйся, — щедро разрешил Суворов. -И вспомнив Варю, добавил. — Для хорошего человека мне бунтовщиков не жалко.
Орлову их тоже жалко не было, вот совпадение-то!
И чтобы не таскать за собой пленных, Алехан попросту и без затей распорядился одеть всех в белые рубахи, пришить сзади крылья — и перевешать зачинщиков за ноги на стенах замка.
А под стенами расстрелять каждого десятого из взятых в плен бунтовщиков.
Оставшихся отпустить, разъяснить, что так будет и со всеми остальными, и дать пинка под зад для скорости. Хотя пинки Алехан потом отменил — сапоги не отмоешь. И винить поляков было сложно, Орлов действительно был страшен. И видевшие его расправу потом еще долго орали от страха по ночам. Но все было честно.
Вы вырезали беззащитных, мы разбили вас, взяли в плен и имеем право на месть.
Ах, месть не украшает?
А настоящий мужчина украшений и не носит.
Так что 'полет белых орлов' в Польше стал с той поры нарицательным.
Лететь-то можно. А вот КУДА и КАК... и на кого наткнешься.
Может, Орлов и был неправ, но кто бы рискнул ему об этом сказать? А может, и был прав, отчего нет? Поляки-то разбегались вдвое интенсивнее! А это — экономия снарядов.
* * *
Камиль Демулен пришел в тот день домой рано.
Люси видела, что с мужем что-то не так, но спрашивать не стала — сам расскажет.
Вот уже несколько лет они жили в Англии, сначала им было сложно, потом стало попроще.
Кое-какие деньги были, Камиль устроился на работу, все же он был неплохим адвокатом, до того, как начал издавать журнал и бороться за свободу и равенство. Люсиль вела дом и возилась с малышом Орасом, а сейчас ждала второго ребенка.
Муж старался ее оберегать, но... как тут промолчишь, когда внутри все кипит? Да и Люси видела, что мужу плохо, конечно, она спросила, что случилось.
— Дантон... его больше нет.
— КАК?! — ахнула Люсиль.
И села в кресло, как стояла, схватилась за живот.
Дантон!
Боже мой, Дантон, который с самого начала был в самсой гуще революции, который побывал помощником прокурора Парижской коммуны, министром юстиции, членом Конвента, фактическим руководителем Комитета общественного спасения... и — мертв?!
Такого просто не может быть!
Жорж, в нем было столько жизни, столько ярости, столько огня!
— Люси?! — перепугался муж.
Люсиль уже взяла себя в руки, кивнула мужу на соседнее кресло.
— Я в порядке, дорогой, прошу, расскажи, что случилось? Отчего так? Несчастный случай? Возможно, что-то еще?
Камиль замотал головой.
— Нет, Люси. Все намного хуже... ты помнишь Робеспьера?
— Максимилиана? Да, конечно. Такой смешной, нелепый человечек... и еще тот случай с козой, да?
— Да. Мне написал Субербьель, ты знаешь, мы хорошо знакомы.
— Джозеф, знаю.
Люси действительно знала этого лекаря, который тоже оказался подхвачен бурным ветром революции. Одно время он даже давал ей советы по медицинской части, и неплохо разбирался в своем деле. Потом стал личным врачом Робеспьера, да и не только его.
— Жоржа обвинили в том, что он хотел двинуться во главе вооруженной армии на Париж, уничтожить республиканскую форму правления и восстановить монархию. Посадить на трон Людовика Семнадцатого.
— Что за бред!
— Конечно, бред, Люси. Но тем не менее — это сработало. Хотя на самом деле, Робеспьер просто хочет еще больше террора, а Жорж его не поддержал. Коротышка просто обезумел после той истории с козой, ему кажется, если он будет лить много крови, еще больше крови, над ним перестанут смеяться.
Люси фыркнула. Камиль вытащил жену из кресла, пересадил к себе на колени, и поцеловал в волосы.
— Не только Жорж, Люси.
— Кто еще?
— Де Сешель, Вестерманн, Филиппо...
Люси схватилась за мужа, словно за последний якорь в этом жутком мире.
— Камиль. Это же... мы бы тоже... да?!
Демулен не был склонен к самообману.
— Да, Люси. Я бы обязательно поддержал Жоржа, и результат — ты понимаешь. И я, и ты — мы бы оба оказались на эшафоте. Фабр д'Эглантин тоже, Шометт, и даже Франсуаза Эбер.
— Боже! И она тоже?
— Да, Люси. Если бы мы там остались, сегодня мы были бы уже мертвы.
Люси судорожно схватилась за живот. Внутри толкнулась малышка. Или малыш, но Люси казалось, что она носит девочку. С Орасом все было совсем иначе.
— Я... Камиль, мне так страшно!
— Я боюсь, мы никогда более не побываем в нашей любимой Франции. Я... я тоже умер там сегодня.
Люси понимала мужа. Даже слишком хорошо.
И это Камиль еще не рассказал ей подробностей, о том, как Фукье-Тенвиль убеждал судей приговорить Дантона.
— Кто более полезен для Республики, Дантон или Робеспьер?
— Робеспьер.
— Тогда мы должны гильотинировать Дантона.
О том, как де Сешель и Филиппо до конца сохраняли присутствие духа, как Дантон хотел попрощаться с другом, но палач не дал ему такой возможности. О том, как он утешал несчастного Лакруа, как мужественно принял смерть.
Он промолчал, чтобы не расстраивать еще более свою супругу. Рассказал, сколько мог, и как же это было страшно!
Субербьель предупредил друга, чтобы Камиль ни в коем случае не возвращался во Францию. И сам Джозеф тоже собирался уехать. Лучше уж вернуться к ремеслу хирурга, где-нибудь, на другом конце света, чем участвовать в этом безумии.
— Я согласна, любимый.
Камиль обнял жену.
Сегодня они потеряли многое.
Они потеряли родину, куда более не надеялись вернуться.
Потеряли веру в свои идеалы. Потеряли убеждения.
Но у них была их семья. И дети. И когда через пару месяцев на свет появится малышка, копия отца, Люсиль назовет ее Изидой.
Изида Демулен.
Они никогда более не вернутся во Францию. Камиль не солгал — смерть мечты тоже бывает весьма болезненной.
А когда дети подрастут, им расскажут о том, как их родители едва не погибли — по собственной глупости, доверчивости, наивности. В жажде справедливости и счастья для всего мира, они так и не поняли, что революция никогда и никого не сделала счастливым. Разве только тех, кто на ней наживается.
Для осознания им потребуются годы, и эти годы у них будут. И иногда будет сниться Камилю черный бархат, и карты на нем, и тонкая рука женщины, украшенная браслетами в виде змей — это ваша смерть, видите?
И скелет с косой, изображенный на карте, будет скалиться, и тянуть к Камилю руки. И лицо у него будет — Робеспьера.
Камиль будет просыпаться с криком, и Люсиль будет успокаивать его. А Робеспьер... а он свое получит!
* * *
— Они требуют продолжения войны.
Алехан Орлов хищно оскалился. Если требуют... получат! Кровью захлебнутся и зубами подавятся! У них! Требовать!
— Успокойся, — посмотрел на него Суворов. — Ясно же, народу эта война не нужна. А вот панам... они могут говорить от имени народа, но думать будут только о своем кошельке.
— Ты, Александр Васильевич, прямо как государственный деятель, — подколол Алехан.
— А что — для понимания таких вещей надо еще и деятелем быть? — фыркнул Александр. — И даже орлы твои их не научили ничему. Требуют они, понимаешь. Вольностей им захотелось!
— Неуж их мало было?
Вот что мужчинам было сложно понять, так это дикую страсть к преумножению капитала и власти. Суворов никогда властолюбцем не был, его стихия — война. Да и с деньгами, хоть и обращался рачительно, но жизнь на их накопление положить не желал.
Алексей и вообще был авантюристом. Его запри во дворце, так он через полгода оттуда хоть через окно удерет, хоть через трубу. Ему интерес нужен, игра, охота, битва, да хоть бы и скачки! Дело нужно, а не власть какая-то, прости Господи!
А тут...
Ну, прибили Костюшко. Пришел на его место некто Вавжецкий. И какая между ними разница? Да никакой! Алехан вот собирался это до конца проверить.
Вавжецкого тоже повесить и посмотреть на результат.
— Надо добавить.
— Добавим, догоним и добьем, — согласился Алехан. — Что теперь будет?
— Прагу сейчас возьмем, а там посмотрим. Если сдадутся, то домой. Если нет... тогда еще придется здесь побыть.
— А домой хочется, Александр?
Суворов вспомнил Варю — и невольно улыбнулся. Алехан даже позавидовал.
Баб у него было — строй в шеренги, формируй полки. Как раз хватит, чтобы что-то маленькое завоевать, Литву, к примеру. Но чтобы вот так смотреть, и так улыбаться... нет, вот этим судьба Алехана обделила. Жена — и та подобных чувств не вызывала.
Ну и ладно! Алехан и сам не дурак был. И отлично понимал, что с такой бабой может и не ужиться. У него хар-рактер, у нее хар-рактер, а дома что будет? Скандалы без перерыва? Но Сашка Суворов же как-то договорился?
А, ладно! Пусть их, баб!
— Как ты хочешь штурмовать Прагу?
* * *
Укрепления, которые осаждали без особого успеха вот уже два месяца.
Тридцать тысяч защитников при сотне орудий.
И двадцать тысяч осаждающих, может, чуть более при восьмидесяти орудиях, среди которых нет ни одного осадного. И при таком идти вперед и побеждать?
Безумие.
Вавжецкий потому и был спокоен, Томаш считал, что русские не смогут пойти на приступ, не решатся, не осмелятся. Это ведь безумие. Правда же?
Или нет?
У Суворова было другое мнение. И двадцать четвертого октября войска двинулись на штурм Праги. Солдаты хотели отомстить за подлую Варшавскую резню, за своих братьев, убитых безоружными, и как отказать людям в праве на священную месть?
Суворов и не собирался. Другое дело, что не все поляки виноваты, и это надо было сказать.
'В дома не забегать; неприятеля, просящего пощады, щадить; безоружных не убивать; с бабами не воевать; малолетков не трогать. Кого из нас убьют, — Царство Небесное; живым — слава! слава! слава!'*
*— Полный текст приказа здесь не привожу, но найти можно. Все коротко и по делу, как штурмовать, прим. Авт.
И на рассвете войска ринулись на штурм. Сначала все шло по плану. Ров закидывали фашинами, волчьи ямы накрывали плетенками и лестницами, и лезли на стены, откуда выбивали поляков.
Те, понимая, что пощады не будет, дрались с ожесточением обреченных. Лезли на штыки, до последнего старались достать врага, утянуть за собой, чуть ли не кусались, казалось, на стенах Праги разверзлись ворота в Ад — и все бесы безумия и кровожадности одолели сражающихся.
'Один польский дюжий монах, весь облитый кровью, схватил в охапку капитана моего батальона и вырвал у него зубами часть щеки. Я успел в пору свалить монаха, вонзив ему в бок шпагу по эфес. Человек двадцать охотников бросились на нас с топорами, и пока их подняли на штыки, они изрубили много наших. Мало сказать, что дрались с ожесточением, нет — дрались с остервенением и без всякой пощады. В жизни моей я был два раза в аду — на штурме Измаила и на штурме Праги... Страшно вспомнить!'*
*— воспоминания фон Клугена, также можно найти. Прим. Авт.
Впрочем, с остервенением дрались только рядовые. А вот сам Вавжецкий, к примеру, героически сбежал, как только понял, что польские порядки пришли в расстройство. Бешенство — оно неплохо, но на войне выигрывает не тот, у кого пена изо рта, а тот, у кого штык и хладнокровие.
Наполеон Бонапарт прикрывал наступление, лупил по полякам из всех орудий, и нанес им немалый ущерб. Кое-где враги все же попытались контратаковать, но были опрокинуты артиллерийским огнем и рассеяны. А потом Наполеону повезло попасть в склад боеприпасов.
Грохнуло так, что даже драться перестали на пару минут.
Первая колонна под командованием генерала-майора Ласси достигла моста, по которому храбро удрал Вавжецкий, и взяла мост под контроль. Поляки попытались его разрушить, но русские не давали. Удары 'бонапарты' сметали их порядки, словно крошки тряпкой со стола.
Князь Шаховский первым овладел бастионом, за что и был впоследствии представлен к ордену Святого Георгия 4-го класса ? 590.
Полковник Толстой ворвался во главе эскадрона на польскую батарею, и не обращая внимание на палившие по нему пушки, перерезал пушкарей, захватил орудия и ударил из них уже по полякам. За что и был награжден потом орденом Святого Георгия 3-го класса.
Русские не сдерживались, и сложно было их за то винить. В них стреляли с крыш и из домов, в них кидались всякой дрянью, и довели-таки до остервенения. Так, что солдаты стали быть всех, кто попадался им на глаза, не делая различий, мужчина ли, женщина...
К девяти утра польский гарнизон был истреблен и начался откровенный грабеж Праги. Правда, грабить там было нечего, паны постарались еще до прихода русских.
Суворов махнул на это рукой и приказал поджечь мост.
Орлов покачал головой, но... ладно уж! Если сейчас русские погонятся за сбежавшими, и ворвутся в Варшаву... нет, лишней резни полководцы не хотели.
Повесить бунтовщиков? Это даже как-то и правильно, это необходимость. Но пострадавшие мирные?
А они, увы, пострадали. И от 'бонапарты', которая никого не щадила, и от солдат, которые вконец остервенели, потом-то им будет стыдно, но это — потом.
И Суворов сел писать отчет. *
*— так-то реляцию, но давайте говорить по-русски? Прим. Авт.
Орлов взял у него отряд, и отправился на ту сторону, за Вавжецким. Чего это он сбежал? На него тут свои планы, и в Праге стены ничуть не хуже, чем в Брест-Литовске.
А Суворов занимался подсчетами.
Во время штурма погибло примерно полторы тысячи русских, еще человек пятьсот — семьсот было ранено.
Потерь у поляков было в десять раз больше. Только двенадцать тысяч взяли в плен, еще примерно столько же было убито или утонуло. Перебили (вот горе-то, вот беда!) весь полк еврейской легкой кавалерии. А чего они на Наполеона попробовали налететь? Пара снарядов — и нет полка.*
*— сама удивилась. Но был же, и сражался на стороне поляков. А потом евреев-кавалеристов взяли — и обидели. Окончательно. Прим. Авт.
Суворов освободился только к вечеру, а тут и Алехан явился.
— Сашка, смотри, чего я приволок!
'Чего' оказалось очень даже 'кого', и глазами сверкало, как дикий хищный зверь леопард. Пятна успешно заменяли синяки. Правда леопард получился енотовидный, с фингалами вокруг глаз.
Алехан догнал Вавжецкого на том берегу Вислы, в Варшаве. В корчме.
Горе ж!
Разгром! Запить надо!
Планировали ненадолго, но Алехан в драку не полез. Сунул пару монет трактирщику (тоже еврею), и тот выкатил героям войны аж три бочки вина. И уехать — не выпив?
Да такого святотатства душа польского пана не вынесла бы!
Дальше было дело техники. Еще пару монет служанке, и когда та потащила пьяненького клиента на сеновал, наведаться в гости... служанке — еще пару монет, Алехан любил побыть благородным, Вавжецкого в мешок — и ходу.
— Авантюрист.
— Я. Сашка, пленных мне отдай. Ты что это хочешь делать?
— Ну...
А что можно делать с пленными? Не воевать же? Пинок под копчик и амнистия?
Алехан быстро сгреб приказы, проглядел.
— Так... это — не пойдет. Спорить будешь?
— Не буду, — открестился Суворов. Взять крепость штурмом — это пожалуйста, хоть Измаил, хоть Прагу, хоть Константинополь. Но вот вся эта бюрократия потом... утомляет! Хотя и без нее никуда.
— Вот и ладно. А то у меня и письмо есть от матушки-императрицы.
Суворов только рукой махнул.
— Ну и разбирайся. А я спать пошел. Приятно было познакомиться, генерал, жаль, что долго наше общение не продлится.
Злорадство полководцу тоже было свойственно. Чуть-чуть.
* * *
Алехан пленными распорядился решительно. *
*— в реальности злой-нехороший Суворов, которого Европа прозвала 'кровожадным полудемоном', отпустил 6000 пленных. И даже пинка никому не выдал. Что навек привило полякам любовь и благодарность к русским, ага. Прим. Авт.
Отпускать?
Да щщщщас! Для начала он вывесил три десятка офицеров на просушку так, чтобы их было видно из Варшавы. И вежливо так направил туда князя Шаховского, который и сообщил, что Суворов-то добрый, а вот Орлов очень злой. Не сдадите город — он оба берега Вислы так декорирует, от истока до устья. Благо, поляков много, можно не стесняться и вешать — часто.
Храбрый польский магистрат думал аж три часа, а потом решил сдаться Суворову. Пока им Орлова не подвезли.*
*— в реальности они и без Орлова преотлично сдались, прим. Авт.
Увы — это их не спасло.
Капитуляцию-то Орлов принял, а потом начал выяснять, какая тут сволочь русских-то резала? А?
Поляки послушно выдали и тех, кто резал, и тех, кто подначивал, и тех, кто просто рядом стоял. И Орлов принялся за дело, при полном одобрении русской армии.
Всех, кто поднял руку на русских, он так же перевешал, а семьи их выгнал пинками из города. Хотел тоже повесить, Суворов заступился.*
*— в реальности, Суворов их простил. Увы. Прим. Авт.
Алехан был крайне демократичен, так что в один ряд повисли и Томаш Вавжецкий, и Берек Йоселевич, и Якуб Эпштейн... чего их разделять-то? Пусть на том свете Господь разбирается, кто тут поляк, кто еврей, кто вообще из Европы, а Орлов свою работу сделал!*
*— это — НЕ ТОТ Эпштейн. Может, предок? Прим. Авт.
— Ваше сиятельство, но нельзя же так!
Алехан лениво повернул голову налево. Так-то он смотрел, как очередную сволочь вешают. А то кого ж?
Убивал ты русских — или оплачивал их убийство, или подстрекал к нему — расплата для всех должна быть одна. Смерть. Можно не на виселице, Алехан готов в этом отношении побыть демократом. Можно клинком или пулей, ладно уж.
Молодой офицер смотрел с видимым негодованием.
— Так — как? — уточнил Алехан.
— Они же сдались! И это мы к ним пришли! Мы не должны пятнать свои руки... что о нас подумают? Что мы — дикари? Варвары?
Дмитрий Петрович Горчаков оказался тут не случайно. За действия при взятии Измаила он получил хорошую награду, вот, и в Польшу решил с Суворовым сходить. А что? Орденок или чин никому не помешают, а то и императрица отметит!
Была и вторая причина, в которой Дима не признавался никому, кроме супруги.
Поэтическое вдохновение требовало. Впечатления нужны, а то о чем писать? О коровах и стогах?
Неинтересно!
А тут подвиги, тут героизм, а вперед лезть и вовсе не обязательно. Ему и в обозе неплохо будет, главное ж не где ты воевал, а как ты на глаза начальству попал.
Сейчас вот, Дмитрий и попал. Отлично понимая, что за такое поляки не простят, хоть и сами нарвались, и Европа ославит... но если показать себя защитником несчастных?
Милосердным, справедливым и либеральным. А то ж! Убиты русские — подумаешь! Димочка серьезно собирался защищать тех, кто их убил.
С Орловым это не прошло. Суворов мог быть милосердным, Орлов... он вообще такого слова не знал. Мило — чего? Или куда?
— А не плевать, что там кто скажет? — лениво поинтересовался Орлов.
Дмитрий выпрямился — и загремел набатом. И 'несчастные и запутавшиеся', и 'надо давать второй шанс', и 'мы не можем воскресить, потому не надо торопиться убивать', и классическое: 'ах, Боже мой, что скажет нам Европа?'.
Орлов честно прослушал все до конца.
А потом покивал головой — и распорядился.
— Вы, двое!
Солдат и просить не пришлось, мигом подлетели. Вот солдатам почему-то поляков жалко не было. Совершенно!
— Взять этого кретина, облупить догола, посадить в лодку — и переправить в Варшаву. А там выпустить.
— А?! — опешили даже солдаты, привыкшие к барским чудачествам.
— Чего стоим? — рыкнул Орлов. — Если он душой за врага родины своей болеет, пусть его враг кормит и поит! А домой можешь не возвращаться, понял? Лично императрицу попрошу, сгниешь на каторге!
— Я... да я... — задохнулся от негодования Горчаков.
А потом и просто задохнулся. Один из солдат сунул ему кулаком 'в душу', чтобы барин не дергался, а второй сноровисто покромсал одежду прямо на Горчакове, не оставив даже кальсон.
— С голым задом — к ляхам!
Алехан отвернулся и продолжил командовать повешением.
После этого поляки принялись сдаваться в плен рядами и колоннами. Недели хватило, чтобы все капитулировали.
А Горчакова так и не нашли. Даже в Висле не всплыл. Вроде, кого-то поляки растерзали на улицах Варшавы, но это ж точно не Горчаков был? Не-не, разве можно было так поступать с хорошим человеком, который всей душой за них порадел? Против своих выступил? Никак не можно!
Это кого-то другого разорвали, а Горчаков, наверное, просто в теплые страны уехал. Или еще куда... и написать не мог. Некогда и некогда.*
*— был такой Горчаков. Тот еще либераст, хотя они всем родом отличались. Либерализмом и прочими извращениями-с. Прим. Авт.
А там и от императрицы письмо пришло. Очень она довольна, очень благодарна, возвращайтесь, друзья, награждать будем.
Суворов только порадовался. Поляки-то готовили магазины, снаряжали войска и собирались воевать три года. А ему тут три года сидеть не хочется, его дома ждут.
Пусть о нем что хотят, то и говорят, главное — они победили. И да, крови пролилось много, но если бы они воевали три года? Сколько бы людей погибло с обеих сторон?
То-то же.
Домой!
* * *
Переписка Екатерины Второй со Станиславом Августом Понятовским.
Станислав осознавал и каялся, ныл и плакался, страдал и просил пощады.
'Судьба Польши в ваших руках; ваше могущество и мудрость решат ее; какова бы ни была судьба, которую вы назначаете мне лично, я не могу забыть своего долга к моему народу, умоляя за него великодушие вашего императорского величества. Польское войско уничтожено, но народ существует; но и народ скоро станет погибать, если ваши распоряжения и ваше великодушие не поспешат к нему на помощь. Война прекратила земледельческие работы, скот взят, крестьяне, у которых житницы пусты, избы сожжены, тысячами убежали за границу; многие землевладельцы сделали то же по тем же причинам. Польша уже начинает походить на пустыню, голод неизбежен на будущий год, особенно если другие соседи будут продолжать уводить наших жителей, наш скот и занимать наши земли. Кажется, право поставить границы другим и воспользоваться победою принадлежит той, которой оружие все себе подчинило'.
Екатерина щадить бывшего любовника не собиралась. И любовник-то он был так себе, а король и вовсе бездарный, попугая в клетке — и то было выгоднее посадить на трон, птичка б хоть отсебятину не несла.
'Судьба Польши, которой картину вы мне начертали, есть следствие начал разрушительных для всякого порядка и общества, почерпнутых в примере народа, который сделался добычею всех возможных крайностей и заблуждений. Не в моих силах было предупредить гибельные последствия и засыпать под ногами Польского народа бездну, выкопанную его развратителями, и в которую он наконец увлечен. Все мои заботы в этом отношении были заплачены неблагодарностью, ненавистью и вероломством. Конечно, надобно ждать теперь ужаснейшего из бедствий, голода; я дам приказания на этот счет сколько возможно; это обстоятельство вместе с известиями об опасностях, которым ваше величество подвергались среди разнузданного народа Варшавского, заставляет меня желать, чтоб ваше величество как можно скорее переехали из этого виновного города в Гродно. Ваше величество должны знать мой характер: я не могу употребить во зло моих успехов, дарованных мне благостью Провидения и правдою моего дела. Следовательно, вы можете покойно ожидать, что государственные интересы и общий интерес спокойствия решат насчет дальнейшей участи Польши'.*
*— все можно найти, это не двенадцатый век. Прим. Авт.
Хотел Станислав, не хотел, но более терпеть у себя под боком этот гнойник Екатерина не собиралась. Хватит с нее примера Франции!
* * *
В Зимнем было радостно и весело, и только в покоях фаворита императрицы царило серьезное настроение. Платон не хотел праздновать победу над поляками, он слишком хорошо видел, к чему идет его дело. Не сказать, что он был так уж умен, но людей и ситуации седалищем чувствовал. И сейчас позвал к себе брата, оторвав того от симпатичной француженки.
— Николаша, поговорить надобно.
— О чем?
Николай Зубов был так же хорош, как и брат, разве что чуть более мужественный. Темные глаза, светлые волосы, породистое тонкое лицо, улыбка, надменный взгляд из-под приспущенных век — на девушек действовало убойно. Платоша был таким 'очаровательным мальчиком', а Николаша — мужчина, под два метра ростом, и мощный такой, красивый! Бабья погибель! Еще б они знали, какая Николаша сволочь, пробы ставить негде! Характер у Зубова-старшего был такой сволочной, что на конкурсе сволочей он бы уверенно занял первое место. Или хотя бы в первой тройке.
Вредный, склочный, корыстный, мелочный и завистливый — и все эти достоинства в одном человеке, и все завернуты в очаровательный фантик.
Впрочем, характер этот проявлялся только там, где Николаша не мог поиметь своей выгоды. С нижними чинами в армии, к примеру. С любыми нижними сословиями, со слугами, с крепостными... с равными или вышестоящими Николаша пресмыкался почище любого гада. Извивался так, словно хребта и не имел вовсе.
Увы — не действовало.
Такие злые люди пошли, совершенно не подвластные его обаянию. Платоша, конечно, старшему братцу способствовал, где мог, но и Платоша ж не бог весть какая сила! Пока Потемкина не было, он для императрицы был ее 'сладеньким мальчиком', 'хорошим лапочкой'. Вернулся Потемкин, и — все. Как сам Циклоп и сказал, императрице мальчики прискучили, муж нужен.
В спальню к императрице Платоша еще захаживал, но влияние терял и достаточно быстро. Екатерине просто некогда было нового любовника искать, она занята была.
Тут и помолвка среднего внука, и поиск невесты для старшего, и поляки, и французы, которые чуть не на пузах ползали перед императрицей... будешь тут! Когда малолетний король твердо заявляет, что до совершеннолетия из России никуда не поедет. Молод, глуп, к управлению государством покамест не годен и будет учиться у бабушки Катрин!
Кому-то не нравится?
А вы поспорьте! Минуты три, потом вас гвардия на пинках из дворца вынесет, а то и лично Циклоп приложится. Или Алехан Орлов, тоже сволочь та еще... регулярно наезжает! И ты поди ж!
Подружились с Циклопом!
Вместе Арену строят, собираются матушку-императрицу скачками побаловать!
Назвать хотят в честь Екатерины!
Императрица от внимания так и млеет... понятно, что при таком раскладе Зубову только и остается, что губы дуть. А вздумает под ногами путаться, так потом и не найдут.
Искать — и то будет некому!
Николаша это понимал, и брата слушал внимательно.
Платон в случай попал, так надо с того случая все возможное себе содрать! И поболее!
— О женитьбе твоей.
Николай навострил уши.
Жениться, конечно, надо. Но — выгодно. Жена — это прибыль, а сопливую романтику и любовь для дамских романов оставьте. Да и там в нее не шибко верят, недаром оно все плохо заканчивается.
— У тебя, Платоша, никак на примете кто есть?
— Есть, Коленька. Есть.
— И кто ж?
— Наталья Александровна. Суворова.
Зубов-старший задумался.
Суворов был на слуху, но вот так... его дочь Николай не замечал, они в разных мирах жили.
— Она не сговорена ни с кем?
— Императрица мне рассказала, была девка сговорена с Эльмптом, там скандал вышел, так сейчас она свободна.
— А лет ей сколько?
— Девятнадцать уж, двадцатый идет. Переборчива слишком, оттого и не замужем еще.
— Ага. Это мне подходит.
Разница в двенадцать лет Зубова не смутила, подумаешь, какие мелочи! Возраст невесты — тоже. Его бы и разница в двадцать лет не смутила.
— Я думаю, ее за тебя отдадут добром. *
*— лично автор считает, что раньше 18 лет думать о размножении не стоит. Физиология-с. Но Зубовым плевать на все, кроме выгоды. А УК РФ тогда еще не было. Прим. авт.
— Суворов? Не знаю, уж очень у него характер сволочной.
— Николаша, так в том и дело, — улыбка Платона была очаровательной. — Ты познакомься с девицей, очаруй, околдуй, ты это умеешь, я знаю.
Николая самодовольно хмыкнул.
Вот бабы... да, этих он штабелями мог укладывать. Эти на его внешность велись, летели, словно мухи на... на мед, ясно? А не на то самое, которое коровы производят!
— Допустим?
— Я императрицу попрошу, а вы с девкой ей в ноги кинетесь, романтическая история, она такое любит. Настоящая любовь, не знает преград... что там еще надо?
Платон хохотнул. Николай тоже.
— Как-нибудь разберусь, чего там девке надо. Ну, когда так, может и получиться.
— Не может, а сделай. У Суворова денег куры не клюют, он все дочери оставит.
— А сын?
— Вроде как он с женой сошелся, но его там сын — или не его, кто ж знает? И сыну там сколько лет-то? Дети — они хрупкие, кто сказал, что сынок раньше папеньки не помрет? — оскалился Платон, как никогда напоминая свою же мартышку. Мелкую, злобную и подловатую.
— С женой...
— Ее тоже постарайся очаровать. Говорили, Варька Суворова на передок слабовата, вот, и с мамочкой сможешь, и с дочкой, приятно даже, оригинально. Главное, чтобы в одной постели не оказались ненароком. *
*— Платон просто подражает Робеспьеру. В этом отношении Франция была намного непринужденнее, прим. авт.
Николай кивнул.
Да, так и сработать может. Мамашу он очарует, дочку тоже, это он умеет. Ну а Суворов согласится, никуда он не денется.
Выгодная невеста эта Наталья Суворова, надо будет поспешить, чтобы никто не отбил. И внимание опытного взрослого мужчины ей наверняка польстит...
Николай принялся составлять план кампании по завоеванию женских сердец.
* * *
Двадцать пятого ноября, в день именин Екатерины Второй, Станислав Август Понятовский прибыл в Гродно, и там, под дружелюбными взглядами русских, подписал свое отречение.
Самое забавное, что за три раздела Польши, Екатерина так и не получила ни метра польской земли.
Первый раздел Речи Посполитой был проведен под чутким руководством Фридриха II. К России отошли часть исконно русских земель, Витебск и Полоцк. А вот Пруссия и Австрия урвали солидные территории Великой и Малой Польши как раз польские исторические земли.
После второго раздела к России отошли восточная часть Полесья, Правобережье Днепра, Подолье и Волынь. А это опять земли не Польши, но Древней Руси. Как они оказались у поляков? Ой, ну что вы такие некрасивые вопросы задаете? Как-как... сами приползли! Зато Пруссия забрала себе Великую Польшу и Мазовию.
В третий раз Российская империя получила земли к востоку от реки Западный Буг и линии Немиров-Гродно. Тоже не особенно польские, если поглядеть на карту.
Пруссии достались территории к западу от рек Пилицы, Вислы, Буга и Немана вместе с Варшавой, а также территории в Западной Литве.
Австрии отошли Краков и часть Малой Польши между Пилицей, Вислой и Бугом, часть Подляшья и Мазовии.
Поляки, понЯв, что Польшу-то они проскакали, взвыли хором, и стали умолять Екатерину Вторую принять польскую корону. Ну, чтобы хоть какой статус сохранялся.
Екатерина же... отказалась.
Если мне не принадлежит ни пяди польской земли, то я не могу принять и титула. Поляки даже не знают, что я не владею ни единою пядью их земли, а предлагают стать мне их королевою...
И вообще, у нее возраст, внуки, а с такими подданными и врагов-то не надо. Сами себе на головы все накликали, сами все прогадили, сами страну потеряли. Причем выгоду и исконно польские земли поимели Пруссия и Австро-Венгрия. Виновата почему-то при этом оказалась Россия. И в Россию же поляки попросились в подданство.
Логика?
Наверное, логика испугалась штурма Праги и сбежала. Или просто жила в другом месте.
Вредная лженаука.*
*— да, и в этом тоже виновата Россия. Даже не сомневаюсь. Прим. Авт.
1795 год
* * *
Это в Польшу Суворов шел со всем войском, а из Польши он прекрасно и сам добрался.
И домой хотелось, и вообще... положа руку на сердце, Суворов пока еще не мог до конца доверять супруге. Хотелось нагрянуть внезапно и проверить.
Вот и летел.
Орлов посмеялся, но компанию полководцу составил.
А чего ему теперь тут делать?
В Гродно прибыл Потемкин-Таврический-Константинопольский, он и разбираться остался, кого назначать, кого вешать. Им тут делать уже и нечего, вроде.
В Петербург Суворов прибыл тихо и мирно, как раз под Рождество. В Сочельник.
И замер неподалеку от особняка.
Войти?
Поздно уже, почти полночь...
Он на поле боя не сомневался, под пули и ядра вперед шел, не кланялся, а тут... тут ему было страшно. Убьют — что? Секунда и жизнь вечная.
А если тебе сердце вот так, походя, об колено сломают?
Это — каково?
Третий раз он точно этого не вынесет.
Рядом кашлянул верный Прошка. Он молчал, но тоже ведь, понимал все. Просто не лез к генералу.
Александр скрипнул зубами, и зашагал к особняку.
* * *
Внутри было как-то... странно. Весь особняк украшен хвоей, ветками, яркими шариками, гирляндами... да, Варя знала, что на Рождество это не совсем то, ну и пусть! Ей так нравилось!
Они уже собрались в столовой. И на окнах горели свечи. В доме много детей, вот, все и постарались. И Наташа, и Ваня, и Кеша... да и сама Варя тоже не удержалась.
Поставила на окно свечку.
Для тех, кто в пути. Пусть дорога приведет их домой, в тепло и уют.*
*— конечно, Варя искажает смысл обычая. Но для нее — вот так. Прим. Авт.
Суворов возник в дверях, словно призрак отца Гамлета.
Уж что он ожидал увидеть?
Разгульное веселье? Роту любовников? Прыжки и пляски?
А вместо этого... все собрались за столом. Андрей и Мария де Ламбаль, теперь уже Прозоровская. Вот Матвей и Даша, Тимофей и... Боже, Анна Протасова, Григорий и Летиция, Митчелл пока один, Игнат рядом и явно ухаживает за Элизой Бонапарт, и та явно не против, вот Наташа и Шарлотта, и кто-то из Бонапартов, вот приставной маленький стол для детей, и за ним все младшие... Кеша заметил первый.
— ПАПА!!!
И повис на ноге у отца.
Александр подхватил его, чувствуя, что сердце начинает биться сильнее.
Вари-то он не видел...
Она...?
Спросить Александр не решился, ком в горле застрял. И правильно. Потому что шагов сзади он не услышал, а вот легкие руки, которые закрыли ему глаза, и веселый голос:
— Угадай, кто?
Ему и угадывать не надо было. Сына бы не выпустить из рук.
— Варюта!
— Явился? Ну-ка, быстро за стол! Ребята, давайте, приборы, все дела... Кеша слезь с отца, он весь промерз, как не знаю кто!
— Как ледник! И мамонт!
— Это кто? — не понял Александр.
Варя подумала, что не стоило детям рассказывать про палеонтологию.
— Это такой мохнатый слон. Только он давно жил.
— Я не слон.
— Вот и ладно, — за столом уже появилось еще одно свободное место, кто-то принес прибор — и Александр выдохнул.
Его здесь ждали.
Именно его. И никаких других мужчин тут не было. И Прохора, который попробовал смотаться на кухню, остановили и усадили. Куда?
На войну можно, а за стол нельзя? Кем это и чего не принято? Сейчас по сто грамм примем — и хватит говорить глупости! И давай, закусывай! Иногда лучше жевать, чем говорить!
Ну а что случилось поздно ночью в супружеской спальне, пусть останется нерассказанным. Главное, что генерал убедился: его любили, ждали и не предавали. А это — главное.
* * *
Праздники гремели.
Суворовы тоже участвовали. А то как же?
Суворов за Прагу и Польшу стал фельдмаршалом и получил фельдмаршальский жезл с бриллиантами. Еще императрица ему подарила имение Кобринский Ключ и семь тысяч душ из казны.
Не остались в стороне и другие государи.
Прусский король Фридрих-Вильгельм наградил Суворова орденами Красного Орла и большого Чёрного Орла.
Австрийский император Франц пожаловал Суворову свой портрет, осыпанный бриллиантами. Тоже почетно и приятно.
Такое дело надо было отметить. Все хотели видеть у себя Суворовых, и приходилось вертеться. Варя бы и без балов обошлась, как и ее супруг, но — надо. Тоже часть работы.
— Ваше сиятельство.
Мужчина, который склонился перед Варей, на ее вкус был слишком сахарным. Вот Суворов красавцем не был, но Варя ценила его не за внешность — за ощущение надежности и спокойствия. А этот... весь напудренный, в украшениях, в шелках, так и хочется пнуть ногой. В двадцать первом веке такое называют метросексуалом.
Пришлось подать руку и мило улыбнуться.
— Николай Зубов, мой брат, — Платон представил его, и спрятал злорадную усмешку. Знал он, как братец на баб действует. Сейчас эта тетка будет восхищенно смотреть на Николая, потом дело дойдет до комплиментов, потом танцы... к концу вечера она у брата из рук есть будет.
— Очень приятно — равнодушно сказала Варя.
Плевать ей было и на фаворита, и на его брата, можно два раза.
— Когда я увидел вас среди этой толпы, мое сердце забилось сильнее. Я спросил брата, кто эта таинственная сильфида, с такими невероятными глазами...
Судя по взгляду, у Вари было две пары глаз. И одна — в районе пупка.
Послать сразу?
Нельзя. Он же брат фаворита, если Зубов начнет гадить, будут проблемы. Варя с тоской огляделась по сторонам. Зубовы нудили какую-то романтическую чепуху.
Ваши трехдюймовые глазки, и все такое прочее... о! Орлов!
Вошел в зал, поклонился, оглядел присутствующих. Варя послала ему глазами 'СОС'.
Второй раз упрашивать не пришлось. Алехан направился прямо к ним.
— Варвара Ивановна, мое почтение.
— Алексей Иванович! Как ваши дела? Как здоровье? Как дочка?
Про дочку Орлова, кстати, Зубовы и думать побаивались. Потом и тапочек от них не найдут. И хвоста от мартышки. Алехан, мужчина решительный, поступил бы просто, а вот Суворов так не сделает.
— Все в строительстве, Варвара Ивановна. Дочка благополучна, а с вами мне поговорить бы надо о жокеях. Ливреи, форма, мужской и женский варианты...
— Конечно, граф, — Варя улыбалась Алехану. Насколько ж лучше беседовать с Орловым про скачки, чем с Зубовыми... о чем угодно!
— Ну так пойдем, потанцуем, и поговорим заодно, — Алехан, не обращая внимания на Зубовых, подхватил Варвару под руку. И уже сделав два шага мимо — обернулся. — Брысь от дамы, прохвосты. На конюшне запорю!
Платон задохнулся от возмущения, Николай тоже, но даже ругаться было поздно. Алехан уже влился в круг танцующих, сказано было негромко, а дальше-то что? Догонять и скандалить?
Дураком себя покажешь. Бежать императрице жаловаться и того хуже получится.
Вот ведь... Меченый! Тварь такая!
* * *
Варя хихикала в танце.
— Граф, вы были великолепны.
— Был?
— И остаетесь, — заверила Варя. — Как они мне надоели! Пристали, чушь несут, и прогнать нельзя...
— Чушь? Какую?
Варя фыркнула.
— Граф, мне надо поверить, что я понравилась этому сладкому красавчику?
Алехан задумался ненадолго.
— Вы можете понравиться, графиня. Вы очаровательны, и сами это знаете. Но я бы скорее, предположил, что Зубов нацелился на вашу дочку, и очаровывает маменьку.
— Шшшшшштааааа?
Шипела Варя очень активно. Алехан заулыбался.
— Почему нет? Платоша при бабской юбке до поры, до времени, братец его — погань мелкая, ему богатую невесту искать, самый резон. А кто у нас самая завидная девушка? Вестимо, Натали Суворова. И собой хороша, и одета всем на зависть, и приданое за ней громадное, и подруга ее высочества, считай, и далее при дворе будет.
— Пришшшшшибу, — пообещала Варя.
И положила себе поговорить с Наташей. Еще не хватало, чтобы ее ребенок в такое вляпался!
Про Николая Зубова она не слышала, но Платон-то у всех на виду! Жиголо и дрянь, вот он кто. И Николай, небось, не лучше.
Гнать!
Палкой!
Ей такое в семье не надо!
* * *
— Мадемуазель, вы позволите пригласить вас на танец?
Николай Зубов склонился перед Наташей. Шарлотта хихикнула и кивнула подруге.
— Я не возражаю.
— Вы ангел, ваше высочество!
Наташа улыбнулась и подала руку.
Николай собрался. Сейчас ему надо заинтриговать, зацепить, но в то же время не показать сильной заинтересованности. Прощупать добычу...
— Мадемуазель Натали, вы просто обворожительны сегодня. И платье так подчеркивает синеву ваших глаз! На этом балу вы самая очаровательная девушка!
Наташа пожала плечами.
— Может быть.
— Я имею честь знать вашего отца. Мне даже довелось служить под его началом.
— Что вы говорите?
— Да, за дело при Рымнике я произведен в полковники.
Наташа подняла брови.
— И что вы сделали для этого? Не припомню, чтобы отец мне о вас рассказывал!
А о чем рассказывать-то?
Бегал тут такой, после победы был отослан с известием, вот и получил чин. Тут и братец похлопотал. А от самого Николая пользы было, как от таракана. Мог бегать, мог не бегать, это ни на что не повлияло.
Николай расправил плечи и принялся живописать свои подвиги.
Он и на стены Рымника лично взбирался, и Измаил чуть ли не вперед Суворова брал, и бонапарту изобрел...
Может, если бы Наташа и не разговаривала с отцом, не получала писем от Наполеоне, не знала, что и как было во время войны, она бы поверила. Говорил Николай убедительно, этого не отнять.
Но — зря. И отец, и потом, Наполеоне, оба привили ей отвращение к штабным шаркунам. Вслух Наташа этого не сказала, но выглядела откровенно скучающей, Николаю отвечала вяло, а потом и вовсе сбежала под первым же удобным предлогом.
От матери она тоже кое-что унаследовала. Варю не волновало, что говорит человек, ей интереснее было, что он делает. И вот Зубов явно ничего хорошего не делал, только время отнимал. Надоел!
Зубов стиснул руки в кулаки.
Не получилось.
Он отлично видел, что девушка не клюнула. То ли уже кого-то любит, то ли не с той стороны зашел... он еще попробует осаду по всем правилам.
И не такие крепости брали! И ты не устоишь, соплячка!
* * *
Что общего было между этими двумя людьми?
Возраст?
Болезни?
Духовное звание?
Нет.
Жажда денег, власти, стремление ухватиться зубами за уже полученное и не потерять.
Казалось бы, один — сын купца, второй блистательный аристократ. Один скромен и трудолюбив, второй ненавидит работать. Да что там! Само слово — работа — внушает ему отвращение. Интриги, дело другое, но монотонный труд? Никогда!
Один хранит верность супруге, второй меняет любовниц, как перчатки.
И все же, двое мужчин сидели сейчас друг напротив друга, а мадам де Сталь, которая и свела их в своем салоне, скромно удалилась.
Лучше не знать некоторых вещей, голова целее будет.
И сидели друг напротив друга Талейран и Фуше.
Первым начал Фуше.
— Что вы хотели, Шарль?
Действительно, инициатором разговора был Шарль-Морис, а этот паук никого просто так не приглашает.
— Посмотрите, Жозеф.
Несколько бумаг были переданы из рук в руки.
Фуше взял листы, пробежал их глазами.
— Что это?
Фуше, Тальен, Баррас, Фрерон — и это далеко еще не все люди.
— А вы не догадываетесь, дорогой мой друг? — иронии в голосе Талейрана хватило бы на сотню Фуше. Впрочем — не подействовало.*
*— эти могли сотрудничать. Но в жизни бы не признались. Если кто о них читал, такие сволочи были, что слов нет. И это — комплимент. Прим. Авт.
— Почему же? Вы их сами написали.
Талейран изобразил негодование. Не подействовало, но не играть — невозможно. Характер прорывался и требовал своего.
— Я мог бы.
— И сделал?
— Нет, вот сейчас вы обо мне слишком низкого мнения, Жозеф. Я мог бы вручить вам эти списки десятью, двадцатью другими способами, и вы бы в жизни не догадались о моем участии.
А вот тут Фуше был согласен. Поймать Талейрана за хвост?
Да лучше черта ловите, оно приятнее и безопаснее.
— Допустим. И что тогда?
— Вы видите, как выглядят эти бумаги?
— Они даже написаны вашей рукой.
— Это — оригинал. Один из.
Вот этот лист выглядел совсем иначе. Дешевая бумага, серая, кое-где порванная, его явно скомкали и извлекли потом из мусорной корзины. А то и... из камина? Вот и обгорел он кое-где?
Но имена читаются. И почерк... о, этот почерк Фуше отлично знает.
— Мой человек служит у Робеспьера. И этот лист он мне добыл... Робеспьер был чуточку неловок после вина, вот и уцелело.
Фуше хмыкнул.
— Только этот лист?
— Не только. У моего человека хорошая память, что-то он просто мне рассказал. Вы приговорены, друг мой.
Друзьями эти двое мужчин никогда не были, две росомахи вообще в жизни не подружатся, но сейчас им выгоднее было рвать одного общего противника.
— И отчего же?
— После того случая с вашей милейшей супругой.
Фуше скрипнул зубами.
Ну да, умудрилась Жанна!
Жозеф в то время наводил порядок в Лионе. Понятно, он его навел, ну и себя не забыл. И вот, едет дражайшая супруга в Париж, и у заставы Вез ломается карета, сундуки высыпаются, открываются, а там... вот не поверите! И золото, и драгоценности, и дорогие наряды, и откуда оно все взялось?
Враги подбросили, точно!
Мог ли Робеспьер, который носил прозвище 'Неподкупный' пройти мимо такого наглого грабежа? Да никогда!*
*— не вру. Было. Прим. Авт.
С точки зрения Максимилиана, любой, берущий взятки или еще как-либо наживающийся за счет государства, должен был отправиться на гильотину. И — быстро.*
*— а мы такой важный факт о демократии упустили. Прим. Авт.
Но вроде все было тихо? Конечно, Максимилиан вызвал его к себе, они поговорили, и вроде бы замяли этот случай? Фуше так думал...
И тут — списки.
Талейран сидел молча, давая Фуше время осознать и самому принять решение. Впрочем, Жозеф думал не слишком долго.
— Я могу эти листы взять с собой?
— Копии, друг мой. Только копии.
— Я понимаю, — согласился Фуше. — И... если вы показали мне эти списки, это означает, что вы на нашей стороне?
Талейран очаровательно улыбнулся.
— Я на своей стороне, Жозеф. И на моей стороне нет ошалевшего от крови и собственной непогрешимости фанатика. Я предпочитаю иметь дело с разумными людьми.
Фуше ответил улыбкой.
— Я не забуду, Шарль.
— Я не дам забыть, — ответная улыбка была такой же волчьей. И глаза у мужчин оставались холодными.
Два хищника договорились поделить добычу. А что дальше?
Дальше будет вкусный ужин.*
*— в реальности это случилось чуть пораньше, но у нас история претерпела изменения, и Робеспьер пожил подольше, примерно на полгода. Прим. Авт.
* * *
— Сволочи!
Николай Зубов скрипел зубами.
Суворовы не принимали от него ничего. Вообще.
Цветы возвращались обратно. Конфеты, приличествующие случаю мелкие подарки — все, все оказывалось у него в доме. Встретиться с Натальей Суворовой он мог в любое время, но что толку? Если девушка на него вообще внимания не обращала?
Николай же не знал, что на него целое досье составили за месяц.
И кто, и что, и кого, и даже сколько он стоит.
Недорого.
Если даме так хочется Николая Зубова, это вполне-вполне терпимо по цене. Наташа почитала и фыркнула.
— На что он рассчитывает?
— На красивую внешность и обхождение. И поумнее тебя голову теряли, — преспокойно ответила Варя дочери.
Суворов был с этим согласен. Но вроде и вызывать пока Зубова не за что?
Если бы он знал, о чем думает Николай — точно бы вызвал. А Николай решил, что Суворовы ему просто должны. За что?
А за все!
Он старается, а они на него внимания не обращают?
Вот, за потраченное время, силы, за пренебрежение, за... за все! Точка!
И Наталья Суворова ему ответит, когда станет его супругой. Как этого добиться? Самым простым путем. Скомпрометировать.
Подпоить на балу, утащить в альков, а там уж, когда их найдут, кто и что разберет? Что Наташа будет сопротивляться, Николай тоже не боялся. Что она может сделать? В нем под два метра роста, в плечах косая сажень, и против него девчонка мелкая?
Платон брата поддержал.
— Императрица на меня все равнодушнее глядит, уже не балует, как раньше, поторапливаться надо, Николаша. А там и я себе невесту пригляжу. Потом, конечно...
С тем братья Зубовы на бал и отправились.
* * *
— Опять этот паразит!
Шарлотта фыркнула.
— Ты ему нравишься.
— Ага. И я, и куча других женщин, и мое приданое — больше всего.
Лотта вздохнула.
— Он красивый. Ты уверена, что он тебе не нужен?
— Знаешь, когда мужчины платят женщинам, это хоть как-то понятно. Неприятно, но увы. А когда женщина покупает себе мужа? Я что — с бородавкой на носу или с кривой спиной?
Это Шарлотта понять могла. Хотя и чуточку завидовала подруге.
Такие страсти!
А вообще...
Ей страсти не нужны! Она обойдется!
Видела она, чем это для матери закончилось, для отца. Страсти на гильотине.
Пусть у нее в жизни все будет спокойно и ровно. С Константином.
— Добрый день — Николай Зубов кланялся, а сам зубами скрипел. Негромко, конечно, чтобы не услышали.
Он! Зубов! Да его предки еще от Рюриковичей! И к этим Суворовым!
А что поделать?
Ежели эти выскочки сейчас и в фаворе, и денег у них много, у Зубовых столько нет. Матушка-императрица, конечно, Платошу жалует, и Николаше достается, но это ж — жалованное. Завтра надоест ей Платон, и перекроет она золотой ручеек. А Платоша надоесть может, еще как может!
Николай брата оценивал здраво, ничего в нем такого нет, кроме этого самого дела, да смазливой внешности. Ни ума, ни таланта, людей он еще чувствует, потому Екатерина его и не прогнала, покамест. Но — до поры.
Пока Циклоп в отъезде был, Платоша хороший карьер сделал, а сейчас вернулся негодяй, и все, как обрубили. Ни тебе чинов, ни орденов, попросил Платоша-то мелочь какую, захотелось ему австрийский орден получить, что бы матушке стоило попросить для своего мальчика?
Ан нет.
Ордена для тех, кто воевал, а не для тех, кто в зубах тапочки таскал.
Вот наверняка, Циклоп подсуетился!
Тихо-тихо, но оттирает он Платошу от матушки, отодвигает! И приходится Николаше самому постараться...
— Добрый день, граф, — Суворов смотрел не особо приветливо. И супруга его появилась... а ведь хороша, зараза! В чем-то воздушном, сиреневом... какие там сорок лет? Не дашь ей этого возраста, такая ягодка наливная! Сам бы пощупал, не побрезговал! А может, и получится, когда он Наташку за себя возьмет, так и мамаша может ему не отказать?*
*— суровая реальность времени. Кто не верит — см. личную жизнь тов. Робеспьера. Наши такими просвещенными не были, но запах демократии доносился. Прим. авт.
— У нас гости, Саша?
— Граф Зубов, Варинька.
Варвара сощурилась...
— Николай Александрович, не так ли? Чем обязаны?
— Ах да, прошу...
Суворов неохотно отступил и кивнул, мол, проходи. Вот... бирюк! К нему со всей душой, а он!
Долго тянуть Николай не стал, почти сразу перешел к делу. Вот, как только вино разлили, и тарелку с закусками на стол поставили, так и сразу.
— У вас товар, у нас купец, граф. Я намедни на балу Наташеньку видел, уж до того хороша, до того изящна!
— Товар хорош, а купец кто? — уточнил Суворов. — Брат ваш жениться собрался? А как к этому императрица относится?
— Не брат, а я, — расправил грудь Николай. — Когда позволите, стану ухаживать за Наташей, а потом любить ее буду, ценить, лелеять, пушинке упасть не дам...
— Нет, — жесткий ответ пришел от Варвары Ивановны.
Николай даже сразу и не понял.
— Простите, графиня?
— Я сказала — нет. Моя дочь за Зубова замуж не пойдет.
— Почему? — даже оскорбился Николай.
А чем он плох? Не косой, не кривой, не дурной какой, и разница в возрасте у них с невестой хорошая... в чем дело-то?
— Другой на примете есть, — жестко ответила Варя. — И Наташа его любит.
— Так это ж дело поправимое, — Николай даже плечи расправил. Он-то думал серьезное что, а тут просто бабская дурь! Тьфу!
Любовь! Какая-растакая любовь, когда дело о браке идет? Тут другие расчеты в ходу! Тут надо на род смотреть, на деньги, на связи чины, титулы, а она — любооооффффф! Бабы — дуры! И Варвара Суворова лишнее тому подтверждение.
Вот сейчас муж на нее цыкнет...
Суворов вздохнул, и кивнул головой.
— Простите, граф. У нас другой жених на примете. Не получится сделка.
Николай улыбнулся. Не был бы он светским человеком, не умей мужчина держать лицо. Всегда. Хоть ты небо на голову падай!
— Как скажете, Александр Васильевич. Как скажете...
И завел разговор о том, о сем... полчаса просидел, и откланялся.
Варя посмотрела в окно.
Ах, почему тут не Париж? Вылить бы ему на голову горшок с отходами производства! И пусть обтекает, чтобы внешнее соответствовало внутреннему!
Нельзя!
Где в мире справедливость?
— Варя?
— Да, Сашенька?
— И отчего мы Зубову отказали?
— Жиголо нам не партия.
— Жи... что?
— Если мужчина привык продаваться, он и жену продаст по дешевке.
— Так-то... Николай воюет неплохо, и человек, вроде, не самый худший?
Варя качнула головой.
Досье у них было и на Зубовых, в том числе. Тут оно еще и легче получается, тут все свои. Монетку там, словечко тут — и вылезло свинячье рыло.
Не то чтобы Суворову про это надо знать, но кое-что приоткрыть можно.
— Александр Зубов. Его папенька. Прет все, что гвоздями не приколочено. Платон Зубов — продажная девка в штанах. Николай Зубов — сначала поручик, а потом сразу подполковник. Генералом стал, как о вашей победе известие привез. Любовниц меняет, как перчатки, а то и чаще, расстается с ними плохо, поколачивает женщин. Ольга Зубова. Спит с Уитвортом, шпионит в пользу Англии. Про Валериана и Дмитрия пока ничего не скажу, серые скотинки, неприметные. Но я еще покопаю, не нравится мне этот типчик.
А еще, вот помнилось Варе плохо, но кажется, эти твари и в заговоре против Павла поучаствовали. Про Палена она точно помнила, а вот про Зубовых... смутно как-то. То ли читала, то ли слышала чего... в любом случае, ее дочери такой муженек не нужен.
Поднять руку на женщину — фу.
И не надо говорить, что по нынешним меркам все правильно, все отлично, тут многие так делают. Здесь казнят и забивают кнутом до смерти, здесь горох и розги — инструменты педагогики, а если вы своего ребенка выпорете, вам никто и слова не скажет. Но... вот — Александр.
Не идеальный, но за все Варины выходки он никогда на нее не поднял руки.
Разводиться пытался, уходил, было.
Но — не бил.
А Зубов одну из своих любовниц по кругу пустил, вторую в пинки погнал...
— Варя, а откуда ты все это знаешь?
— Собрались три дамы, посплетничали о мужьях. А наутро из шкафа выпал умерший со стыда лакей.
Анекдот дошел не сразу, но через пару минут Александр расхохотался. Сообразил.
— И кто же те две дамы?
— Милый, так приятно, что ты во мне не сомневаешься.
Суворов промолчал.
Лучше не спорить с супругой. Ему и самому-то Зубов не нравится, но если бы Варвара поддалась на его обаяние... нет? Отлично!
— Если только он с императрицей поговорит?
— То есть Платоша? Александр, мне плевать. Мы с Наташей и за границей поживем, если что. И в имении.
— А фабрика? Твои дела?
— Мои дела — это важно. Но отдавать дочь за всякое разное ради успехов и прибыли, точно не стоит. Мы ей успеем жениха подобрать.
— Согласен. Жаль, что Филипп оказался таким глупцом.
Варе было не жалко. Но она пока промолчала. Настанет минута — и она скажет, кого выбрала Наташа. А пока — помолчим.
* * *
— Отказала! Мне!!!
Николай запустил бокалом в стену.
Платон хмыкнул.
— И что делать будешь, братишка?
— Конечно, ухаживать за Наташкой! Если влюбится — сама родителей погонит! А я женюсь!
— Без приданного?
— Дадут, никуда не денутся! Все мое будет, дай время!
— Я слышал, вроде как Суворов младшего признал?
— Пффф! Дети — хрупкие. Сегодня есть, завтра нет...
— Тоже верно.
Братья чокнулись бокалами — и дружно выпили.
* * *
— Наташа, так что ты предлагаешь?
— Сначала попробую по-хорошему. Не поймет слова НЕТ, найду, как объяснить иначе, — жестко ответила Наташа.
Шарлотта кивнула.
— Действуй. Я прикрою.
И кто бы сказал, что это — принцесса?
Но смерть родителей, общение с тетушкой ВАрварой, обучение у Митчелла сильно изменили хрупкую принцессу.
Кто ей Зубов? Да никто! А Наташа своя. За своих Шарлотта из любых Зубовых сделает Беззубовых!
Так что Наташа преспокойно отправилась танцевать с Николаем. И бокал вина приняла, правда, пить не стала, так, в руках держала, и даже к губам подносила. И даже на террасу с ним отправилась.
— Наташа, вы невероятная девушка. Вы мне напоминаете нежную лилию...
Минут десять Наташа слушала весь этот бред.
Да-да, бред. После 'мадам Изиды' все вот это, сиропно-цукатное просто пролетало мимо ее ушей. Раз и навсегда поняла девочка, слова — ветер, дела — камень. Не слушай, что тебе говорят, смотри, что рядом с тобой делают. Наконец, ей надоело.
— Граф, вы меня в жены зовете или в любовницы?
Николай аж вином поперхнулся. Хорошо, отвернуться успел, а то бы оплевал девушку с ног до головы. Наташа ждала. По спинке графа она стучать не стала, вот еще не хватало. И так не помрет, а и помрет — заботой меньше.
— Наташа... вы так... вот прямо...
— И все же? Граф, все военные так нерешительны?
— Я никогда бы и подумать не мог, — Николай опомнился быстро. Если девчонка сама пошла в атаку... то что? Влюбилась? Или просто ей надо грех прикрыть? Или еще есть какие-то моменты? Тогда это и еще лучше, жена, которую можно шантажировать и держать на поводке — вообще отличный вариант. — Наташенька... неужели вы тоже меня любите?
— Это зависит от того, что я дальше услышу.
Точно, надо что-то прикрыть.
Николай опустился на одно колено.
— Наташа, милая, любимая, я предлагаю вам стать графиней Зубовой. Одно ваше слово — и я кинусь в ноги императрице, я сделаю все, украду вас, увезу...
— Угу, — отреагировала девушка. — Денег надо?
— На что?! — Николай понимал, что объяснение идет куда-то не туда, но... что он мог поделать? Поводья точно были не в его руках.
— Николай Александрович, у нас разница — двенадцать лет. О своей любви вы в других местах рассказывайте, мне — не надо. Значит, нацелились на приданое. Мой ответ — нет.
— Почему? — Зубов медленно поднялся с колен, отряхнул лосины.
— Отказа недостаточно?
— Хотелось бы узнать его причину, — мужчина придвинулся чуть поближе к девушке.
Вот сейчас, сгрести ее в охапку, поцеловать, а потом, когда расслабится, когда 'поплывет' в его объятиях... что он — не умеет с женщинами обращаться?
Да где Платон учился, там он преподавал!
Растечется, может, и до чего серьезного тут дойдет, а если повезет, и их застанут...
— За свои деньги я прикуплю управляемого мужа, а не того, кто будет мной командовать, — Наташа понимала, что это звучит цинично, но с такими, как Зубов, надо говорить на одном языке. Не поймет он про любовь, недоступна она ему, как крокодилу — политика. Сожрать — вот и вся его философия.*
*— есть подозрение, что половина политиков произошла от крокодилов. Треть — точно. А вдруг теория Дарвина не полна? Прим. авт.
— Я могу...
— Вы бы поверили? — щурилась Наташа точь-в-точь, как мать.
Зубов понял, что не поверил бы, и перешел в решительное наступление. То есть попробовал перейти. Раскрыл объятия, шагнул вперед, он уже видел, как хрупкая фигурка расслабляется в его многоопытных лапах...
Наташа упала на колени ровно за секунду до этого торжественного момента.
Загребущие ручки сомкнулись на пустоте, а девушка с силой толкнула мужчину назад. В голени.
Получилось — отлично.
Николай Зубов шагнул назад, запнулся — и упал на то самое место, на которое приключений искал. Наташа, недолго думая, вскочила — и удрала. А Николай остался размышлять о вечном — то есть о деньгах.
С одной стороны, партия хорошая.
С другой... нужна ли ему умная жена?
А, какая разница? Бабе всегда рот заткнуть можно!
Берем!
Только вот как бы получше сделать?
Наверное, стоит немного поухаживать? Для начала?
* * *
— Слова НЕТ он не понял.
Наташа разглядывала букет, злилась. Зубов прилип, как банный лист к неудобному месту, и просто ее преследовал. Что такое 'сталкер' она не знала, но готова была взорваться, как АЭС. С теми же последствиями для Николая.
А еще Платон! Который явно так нашептывает Екатерине чего не надо. Не дай Бог императрица решит соединить два любящих сердца. А то ж так страдает Николенька!
Так страдает... добить надо, чтобы не мучился.
— Он тебе точно не нужен? — Шарлотта все понимала, но вдруг?
Какой мужчина-то!
При отцовском дворе такой бы точно не простаивал, трудился бы день и ночь на ниве... хммм... пахал бы и сеял. И вовсе не разумное, доброе и вечное.
— С доплатой не возьму. Лотта, помогай! Ну зачем мне такая пакость? Ему ж только деньги нужны, он даже не скрывает! Связи, опять же... отец-то боевой генерал, а Зубов — брат проститутки!
Лотта понимала. Но...
— Твои идеи?
О, идеи у Наташи были. Хотя половину Шарлотта отвергла на подлете. Ну зачем так-то? Может, лучше сразу добить? Быстрее получится и безболезненнее!
* * *
Девушек очень удобно компрометировать именно на балах.
Но вот что поделать, если эта заразочка от Шарлотты не отстает?
Прилипла — и не отлепляется...
И не танцует, а вот записку кому-то понесла, это Платон углядел. И перехватил.
Дал лакею червонец, тот ему записочку и показал. Мол, так и так, отдать надо, барину, который придет туда-то и тогда-то.
А в записочке — приглашение на свидание.
Дорогой, приходи завтра, к шести часам пополудни в такой-то дом, по такому-то адресу, хозяйка тебя встретит и проводит. А я тебя буду в кроватке ждать.
Твоя Натали.
Конечно, куртуазно там написано, ну да Платон половину не запомнил, хорошо еще адрес не переврал.
И как таким случаем не воспользоваться?
Николай решился.
Если Наташку застанут голой, с ним в кровати... еще как ее замуж выдадут! Никуда не денется!
А друзей и свидетелей он организует! Чтобы сбежать не смогла!
И хахалю ее ноги вырвут!
Хоть посмотреть, кто может быть лучше НЕГО! Самого Николая Зубова!
За дворянином, которому передали записку, проследить не удалось, увы. Словно растворился.
Митчелл, которого Наташа тоже посвятила в авантюру, и не думал возражать. Девчонку он уже давно воспринимал, как племянницу, и предлагал решить дело проще — прирезать негодяя. Что он — по специальности не поработает разок-другой? Мы для милого дружка и сережку из ушка!*
*— П. Ершов. Конек-горбунок. Прим. авт.
И Платона можно заодно прирезать. И сестрицу их. Чего жалеть-то? Зубовых много, там еще пара штук точно останется!
Решили не торопиться — еще Варвара ругаться будет. А тут все быстро, чисто, даже элегантно.
Ладно-ладно.
Быстро и элегантно — факт. Но сколько грязи выльется?
А вот и посмотрим!
* * *
Поздно вечером за доходным домом наблюдали несколько гвардейцев.
Главным, конечно, был Николай Зубов. Душа бравого гвардейца вопияла о мести.
Его!
Отвергают!
Да как она вообще смеет? Эта девчонка! Эта... эта...!!! Достойных эпитетов не находилось.
Он!
Оказал девушке такую милость! А что она? Она могла стать Зубовой, а останется просто Суворовой! И вообще! Он — не мужчина, а мечта! А эта стерва...
Николай так увлекся, что едва не прозевал карету, из которой и выскочила хрупкая фигурка в светлом плаще. Точно — она.
И плащ он этот видел сколько раз, и фигура та, и двигается так же...
Любовника пока не было, а эта... побежала вверх по ступенькам, швейцар впустил ее — и закрыл дверь.
Для верности Николай аж десять минут выждал. И только потом перешел в наступление — подошел к швейцару, продемонстрировал пудовый кулак, с зажатым в нем червонцем... швейцар оказался понятливым. Червонец исчез, мужчина поклонился.
— Чего угодно вашей светлости?
— Сейчас сюда вошла девушка.
— Барышня Натали? А то как же, знаем-с.
— Натали, ага... — уверился Зубов. — Куда она пошла.
— Так известно куда, в шестой нумер-с. Кавалер ее должен вскорости подъехать.
— Ключи есть от нумера?
— Как не быть, ваша светлость, мало ли что?
— Дашь?
Швейцар изобразил легкую задумчивость, Николай стимулировал ее еще двумя червонцами — и ключ скользнул к нему в ладонь.
— Я вас, ваша светлость, и не видел.
— И моих друзей — тоже.
Швейцар пожал плечами, демонстративно отвернулся от двери и уставился куда-то в небо. Николай ухмыльнулся, и подошел к друзьям.
— Минут через десять — пятнадцать, как ее любовник подъедет, так и заходите.
С девкой все понятно. Сегодня она узнает, что такое десяток бравых гвардейцев. А ее любовник... Нева — отличное место. Такое не тонет.
Зубов бодро направился в шестой номер.
Дверь была закрыта, но ключ подошел. В номере было темно, разве что нежный женский голос.
— Это ты, любимый?
Зубов промолчал, скидывая с себя мундир.
Он, конечно. И сейчас тебя, дрянь такая, будут любить. Много.
Два шага — и вот кровать. Он уже ощущал нежное женское тело, уже предвкушал ее ужас, отчаяние, ее покорность... вот оно — главное! Ломать, подчинять своей власти, царствовать и править! Нет этого слаще!
Кровать оказалась пуста.
— А?!
А больше Николай ни сказать, ни сделать ничего не успел. Потому что сверху обрушилось что-то липкое, гадкое, противное, он захлебнулся в этом склизком месиве... и на него что-то упало.
Глаза залепило, он крутился на одном месте, не в силах открыть их, так жгло, они словно огнем горели... что происходит!?
Вспыхнул свет.
Яркий, видимый даже сквозь сомкнутые веки.
И — голоса.
— Это что?!
— Как?!
Друзья но почему они так растеряны? Что произошло? Как?!
— Николай? — чей-то робкий голос.
— Да. — Во рту был омерзительный привкус, Николай все же дотянулся до чего-то мягкого, протер глаза и рывком разлепил их.
Его приятели. Но почему они смотрят так, словно... словно перед ними что-то забавное?
Николай перевел взгляд на свою руку.
— Это — ЧТО!?
Рука была непонятной, черно-белой...
— Перья, — подал голос один из друзей, кусая губы. — Перья, Николай.
— Перья?
— И деготь.
Точно!
Николай так не ожидал этого запаха, что не сразу и опознал. А это и правда был хороший качественный деготь.
Шестой нумер был выбран не просто так, над ним был чердак. И хозяин за бешеные деньги, позволил аккуратно вынуть пару досок.
Потом он их вставит на место, главное-то, что над кроватью в засаде окопался Митчелл. Наташа в номер прошла, потом через то же отверстие, по веревочной лестнице, поднялась на чердак, а потом в номер и Николай вломился. И не понял, что зовут-то его немного сверху. Залез в кровать, тут на него и лохань с дегтем опрокинули, и подушку с перьями, а потом все просто.
Доски на место, сами — через черный ход, где уже ждет карета, а в карете Тимофей и Матвей. И Игнат, который отлично сыграл роль швейцара.
Бравые гвардейцы остались в номере, все восемь. С-скотина!
Наташа бы на него и что похлеще опрокинула, но... нельзя! Если Зубов просто станет посмешищем, ему будет намного сложнее. Другое дело, если его случайно покалечат, тут его братец будет землю носом рыть, и сестренка не спустит, а Наташе это ни к чему. Пусть лучше над ними смеются.
А не дойдет — повторим. Или Митчелл сделает, как сам решил.
* * *
Скрыть историю не удалось.
Блистательный граф Зубов, в смоле и перьях... да и гвардейцы молчать не смогли. Тот по пьяни, этот посплетничать... через два дня весь Петербург от души хохотал. А поскольку Николай Зубов так и не сказал, кого выслеживал, Наташа осталась вне подозрений.
Маме она, конечно, во всем призналась. И Шарлотта была в курсе.
А уж все они вместе и отправились поговорить со Светлейшим. Родственники, все же!
О Потемкине можно было сказать очень многое. И воровал, и кутил, и баб штабелями укладывал, но вот с бабами — всегда четко добровольно. Все его любовницы могли рассчитывать на заботу, подарки, Потемкин и спустя десять, двадцать лет мог помочь своей симпатии. И конечно, все было взаимно.
Его использовали — было. Но женщин он никогда не насиловал, это удел убогих. Тебе что — добром не дают? Тьфу!
Ожидаемо, инициатива Зубова ему не понравилась. А к Екатерине у него доступ был.
Вот, после разговора с императрицей и полетел Николай Зубов в опалу. В свое поместье, с запретом оттуда выезжать лет десять. И вообще, прибыть ко двору женатым, в следующий раз. А не как... чучело в перьях!
Платон пока еще оставался при императрице, но к телу его допускали далеко не каждую ночь. И стул под ним шатался все сильнее и сильнее.
Самое забавное, что Николай-то злился на Наталью Суворову, а вот Ольга и Платон — нет. Это ж девчонка, она по определению дура, она не могла такое придумать. Это кто-то более серьезный. А Суворова... да может, ее тоже втемную использовали.
Лег-ко!
Николаю она отказала сразу, остальное уже на совести братика. Нет совести? Тогда просто — на братике. И деготь, и перья... отмыться удалось, а вот осадочек остался.
* * *
Во Франции тем временем жизнь била ключом. Конвент особо не колебался.
У заговорщиков были неотразимые аргументы. Деньги, потом деньги и еще раз деньги.
И конечно, жизнь.
Робеспьер же осточертел даже ближайшим союзникам.
Параноидальный, истеричный, непоследовательный и вздорный, он мог отправить на гильотину любого. А кому туда охота?
Ладно еще — аристократов! Но своих-то за что?
За все?
За взятки те же самые?
А зачем тогда, спрашивается, депутаты во власть пришли? Чтобы народу служить, что ли? Бред какой!
Голодный депутат будет служить сначала себе, потом опять себе, а потом уж, народу. Наверное. Когда нажрется. *
*— а что поделать? Знаете, сколько в те времена воровали? Причем все, о ком я читала, кто больше, кто меньше, но все. Наши современники просто не дотягивают по масштабу. Прим. Авт.
Заговор составился быстро.
Фуше торопился, после беседы с Талейраном, он понял, что жизнь его висит на волоске, а жить хотелось.
И Тальену, и Баррасу, да, и многим другим — тоже.
Так что...
Тут уж — кто быстрее!
* * *
Выходя на трибуну, Максимилиан верил в себя.
В свою счастливую звезду.
В свою правду!
Он же прав, а значит, ему ничего не угрожает. Сейчас он объяснит все, и предателей дела революции просто отволокут на гильотину. Прямо отсюда, из зала Конвента.
Максимилиан учел все, кроме одного.
Ему просто не дали открыть рот. Не успел он начать свою речь, как в зале всколыхнулась волна общего возмущения.
— Долой тирана!!!
— Да здравствует республика!
— Казнить Робеспьера!!!
— На гильотину его!!!
Шум был такой, что Максимилиан и сам себя не слышал, куда там кого-то убеждать. Он пытался, он хотел говорить, но заранее проплаченные крикуны не дремали. Орали они так, что стены дрожали, а стража, которую тоже подкупил Баррас, подхватила Робеспьера под руки и вывела из зала.
Он попытался сопротивляться, но куда уж ему!
Один из стражников тихонько сунул ему кулаком под дых — на том и закончилось сопротивление. И воздух — тоже.
Полиция отвезла Робеспьера в ратушу, но... какого! Будь он в себе, он бы хоть слово сказало в свою защиту, но вот этого заговорщики допускать и не собирались. В дороге Робеспьеру просто сунули в зубы горло фляги, а уж что было подмешано в вино? Кто знает?
Фуше, наверное, знал. В результате, в ратуше оказался человек, который не сильно-то понимал, где он, кто он и на каком свете. А заговорщикам того и надо было.
Толпа, которая сначала, было, всколыхнулась, так же и разошлась.
Речей не было, вино не выкатили, денег не дали — чего орать-то?
Робеспьер?
Да, он был кумиром толпы, но в этом состоянии он и стоять-то прямо не мог. А к моменту, когда начал рассеиваться дурман, люди уже разошлись, зато подошли войска Конвента, которые, без церемоний, и арестовали Неподкупного.
Попытались.
Робеспьер тоже начал что-то соображать, и решил высказаться перед войсками. Его арестовали?
Сейчас он повернет этих людей против настоящих виновников! Только объяснит все... кто б ему дал?
Прилетевший в челюсть приклад ружья выбил Максимилиану с десяток зубов и раздробил челюсть, так что на гильотину Робеспьер отправился, так и не высказавшись. Без суда и следствия.
А его место занял вполне подкупный и договороспособный Баррас.
Конвент вздохнул с облегчением.
А Талейран?
А что думал Талейран, так никто и не узнал, потому что Талейран был очень воспитанный. *
*— И умный. Прим. Авт.
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|