Пара слов. Прода

Отношение партии к военному коммунизму было неоднозначным. Комплекс практических мер, известных в целом под этим названием, подавляющее большинство членов партии, за исключением небольшой группы, одобряло и считало необходимым. Но все вкладывали разный смысл в это понятие, со временем разногласия усилились и стали острее, чем непосредственно в период проведения политики военного коммунизма. В течение первых восьми месяцев существования советской власти была уничтожена власть помещиков и буржуазии, за это время социалистический способ ведения хозяйства не утвердился. В мае 1918 года Ленин все еще говорил о "намерении... осуществить переход к социализму". Неожиданное введение летом 1918 года военного коммунизма, который многим большевикам казался преддверием социалистической экономики будущего, более трезвые члены партии воспринимали как вынужденную реакцию на чрезвычайную ситуацию, как отказ от запланированного ранее постепенного продвижения вперед, бросок в неизвестность — конечно, необходимый, но слишком резкий и чреватый всяческими неожиданностями. Когда гражданская война закончилась, эта точка зрения приобретала все большую популярность, поскольку тяготы военного коммунизма стали казаться уже невыносимыми; она получила признание и отразилась в официальной линии после того, как крестьянские бунты вынудили правительство отказаться от идеи военного коммунизма в пользу нэпа. Некоторые коммунисты, однако, приветствовали достижения военного коммунизма как экономическую победу, как шаг к социализму и коммунизму, причем более значительный, чем можно было предполагать раньше, но от этого не менее впечатляющий. Промышленность в основном была национализирована, и если промышленное производство все еще было в упадке, то Бухарин мог безмятежно писать о "революционном распаде промышленности" как об исторически неизбежном шаге. Постепенную девальвацию рубля можно было характеризовать как удар по капиталистической буржуазии и ступеньку к безденежному коммунистическому обществу будущего, когда все будут получать по потребностям. Утверждалось, что рынок как рычаг распределения уже в значительной степени уничтожен. У крестьян были реквизированы запасы зерна, основные продукты питания главным образом распределялись среди населения городов в виде пайков. Промышленность в основном выполняла государственные заказы. Где и как использовать рабочую силу, решали не законы рынка, а диктовали социальные и военные нужды. После окончания гражданской войны действительность отчаянного положения в экономике слишком явно пришла в несоответствие с нарисованной утопической картиной, чтобы ее можно было воспринимать всерьез. Но такое отступление от принципов бередило совесть многих партийцев, и споры о том, что такое военный коммунизм, перешли в не менее яростные дебаты о природе нэпа и о том, как долго он просуществует...

Военный коммунизм имел две основные черты: с одной стороны, все возрастающая роль государства в руководстве экономикой, включая централизованный контроль и управление, замена мелких промышленных предприятий крупными, меры по введению единого планирования; с другой стороны, отход от коммерческих и денежных форм распределения в пользу снабжения основными товарами и услугами либо бесплатно, либо по твердым ценам, введение карточной системы, оплата труда товарами и производство не для гипотетического рынка, а для непосредственного потребления. Однако между этими чертами было довольно явное различие. Процессы концентрации и централизации, стремительно развивавшиеся в искусственных условиях военного коммунизма, были следствием процессов, вызванных первым периодом революции и даже войной в Европе. Военный коммунизм возводил здание на фундаменте прошлого, и многие из его достижений выдержали испытание; и только впоследствии практическая реализация этой политики стала подвергаться отрицанию и пересмотру. Вторая черта военного коммунизма — замена рыночной экономики натуральной — подобного фундамента не имела. Вместо того чтобы логически продолжить политику начального периода революции, ее просто отвергли, совершив неподготовленный прыжок в неизвестность. Нэп решительно отверг эти завоевания военного коммунизма, которые прежде всего и дискредитировали его в глазах критиков.

Более того, между этими двумя чертами было еще одно различие. Политика концентрации и централизации действовала почти исключительно в промышленности; попытки применить ее в сельском хозяйстве успеха не имели. Именно деревня оказалась той социальной базой, на которую опиралась революция, именно в аграрной сфере российской экономики проявлялись некоторые черты развитого капитализма. Политика отказа от денег и перехода на натуральное хозяйство сложилась не в результате заранее обдуманного плана, а из-за невозможности решить проблемы отсталого крестьянского хозяйства, в котором было занято более 80% населения. С самого начала было трудно впрячь в одну упряжку антифеодальную революцию крестьянства с его мелкобуржуазными устремлениями и антибуржуазную, антикапиталистическую революцию фабрично-заводского пролетариата, а также сгладить противоречия между городом и деревней, и эта политика отразила главнейшие трудности. Именно попытки совместить несовместимое в конце концов и вызвали всеобщее недовольство и привели к краху политики военного коммунизма.

К осени 1920 года, когда война закончилась, хозяйство страны пришло в состояние полного упадка. Ни теория, ни практика военного коммунизма не могли указать, как запустить механизм производства и обмена, который совсем не работал. Основным, как всегда в истории русской экономики, был хлебный вопрос. Политика реквизиций, которая приносила какие-то плоды во время гражданской войны, сейчас оказалась несостоятельной. Крестьяне стали производить лишь необходимое для своего существования и не хотели производить излишки, которые отбирало бы государство. Зимой 1920/21 года по Центральной России прокатилась волна крестьянских беспорядков. В сельской местности в поисках пропитания рыскали банды демобилизованных солдат, грабившие крестьян.

Чтобы накормить страну, было жизненно необходимо дать крестьянину стимул, которого его лишила система реквизиций...

Необходимо было срочно перестроиться. Крестьянину разрешили, после того как он сдаст твердо установленный процент урожая государственным органам (натуральный налог), продавать излишки на рынке — это было сутью новой политики, выработанной зимой 1920/21 года. Чтобы она заработала, нужно было поощрять промышленность и особенно мелких кустарей выпускать товары, которые захотел бы купить крестьянин, — по сравнению с военным коммунизмом, делавшим ставку на крупные предприятия тяжелой промышленности, это был сдвиг в противоположную сторону. Необходимо было разрешить частную торговлю; множество надежд возлагалось на кооперативы — одну из немногих отчасти уцелевших и распространенных дореволюционных структур. В конечном счете все эти меры были направлены — хотя это не сразу поняли — на прекращение безудержного падения курса рубля и превращение его в стабильную валюту. Программа, известная как новая экономическая политика (нэп), в которой особый упор был сделан на уступки крестьянству, была одобрена Центральным Комитетом партии, и Ленину предстояло огласить ее на историческом X съезде партии в марте 1921 года...

Обсуждение резолюции о нэпе, которую Ленин представил на утверждение съезду, было поверхностным. Разочарование военным коммунизмом охватило всех; кризис вырос до таких масштабов, что затягивать дело было нельзя. Сомневающихся успокоили заверения Ленина, что государство не выпустит из своих рук "командных высот" в промышленности и что монополию на внешнюю торговлю это никак не затронет. Съезд принял резолюцию если не с энтузиазмом, то благосклонно и формально единогласно... Итогом X съезда была концентрация власти в центральных органах партии. Съезд дал профсоюзам некоторую автономность по отношению к органам рабочего государства. Но роль, которую им было суждено играть, определялась монополией власти партии.

Строгий запрет на оппозицию внутри партии явился результатом кризиса, которым сопровождалось введение нэпа...

Нэп предоставлял крестьянину выгодные условия, но эти меры слишком запоздали, чтобы как-то повлиять на урожай 1921 года, к тому же дело затормозилось из-за стихийного бедствия: жестокая засуха уничтожила урожай на больших территориях, особенно в Центральной России и в районе бассейна Волги. Этот голод имел более широкие масштабы и принес гораздо больше бедствий уже и без того усталому и измученному населению России, чем предыдущий печально знаменитый голод 1891 года. Миллионы людей голодали, хотя тяготы надвигающейся зимы немного облегчались поставками зарубежных благотворительных миссий, особенно Американской организации помощи. В 1922 году посевные площади увеличились. В этом и следующем годах были собраны богатые урожаи, что предвещало возрождение советского сельского хозяйства. Зерно в небольшом количестве даже экспортировалось. Отмечали, что нэп, вновь введя рыночную систему экономики в деревне, отменил уравнительную политику военного коммунизма и стал поощрять возвращение богатого хозяина, или кулака, как ключевой фигуры сельского хозяйства. Бедный крестьянин обеспечивал только прожиточный минимум для своей семьи. Он потреблял все, что производил. Если он и появлялся на рынке, то чаще всего как покупатель, а не как продавец, кулак же работал на рынок и превращался в мелкого капиталиста. Вот что, в сущности, представлял собой нэп. Право на аренду земли и на использование наемного труда, в теории запрещенное с первых дней советской власти, было признано в новом законе о сельском хозяйстве, принятом в 1922 году, с некоторыми формальными оговорками. Но коль скоро у крестьян было чем питаться и они производили излишки, достаточные, чтобы накормить город, мало кто из числа даже самых преданных членов партии торопился осудить отход от принципов и идеалов революции, принесший столь блестящие результаты. Если нэп дал мало или ничего промышленности и рабочим, занятым в ней, и совершенно не способствовал развитию планового хозяйства, то эти проблемы можно было спокойно отложить на будущее." (Карр Э.X. К 21 Русская революция от Ленина до Сталина. 1917-1929: Пер. с англ. Л. А. Черняховской. М., "Интер — Версо", 1990. 208 с. http://www.kursach.com/biblio/0002011/03.htm).

Но нас, как уже говорилось, волнует не столько хронологическая цепь исторических событий, сколько их общественно-экономическая составляющая. А она состоит в следующем.

И тут мы должны вернуться рассмотрению такой общественной формации, как ВАРВАРСКОЕ КОРОЛЕВСТВО. Ранее сообщалось, что оно будет отложено на более позднее время, и вот, это время прешло.

Казалось бы, причём тут строительство социализма в Советской России и какое-то варварское королевство? Но, обо всём по-порядку.

Что мы вообще знаем об этой форме организации общества? Предоставим слово "основоположникам".

"Находки в болотах Шлезвига, судя по обнаруженным в них римским мо­нетам, относятся к III веку. Таким образом, к этому времени на побережье Балтийского моря уже было распространено развитое производство металлических и текстильных изделий, ве­лись оживленные торговые сношения с Римской империей и более богатые жили уже в из­вестной роскоши — все это признаки более густого населения. Около этого же времени на­чинается также общее военное наступление германцев по всей линии Рейна, римского по­граничного вала и Дуная, от Северного до Черного моря — прямое доказательство все боль­шего роста населения, которое стремилось к расширению своих владений. Триста лет дли­лась борьба, во время которой вся основная часть готских народов (исключая скандинавских готов и бургундов) двинулась на юго-восток и образовала левое крыло растянутой линии на­ступления, в центре которой верхнегерманцы (герминоны) прорвались на Верхний Дунай, а на правом крыле искевоны, получившие теперь название франков, — на Рейн; на долю инге-вонов выпало завоевание Британии. В конце V века путь в Римскую империю, обессилен­ную, обескровленную и беспомощную, был открыт для вторгнувшихся германцев.

Выше мы стояли у колыбели античной греческой и римской цивилизации. Здесь мы стоим у ее могилы...

Германские варвары в награду за то, что освободили римлян от их собственного государства, отняли у них две трети всей земли и поделили ее между собой. Раздел происходил согласно порядкам родового строя; ввиду сравнительно небольшой численности завоевателей, обширные земли оставались неразделенными, во владении частью всего народа, частью отдельных племен и родов. В пределах каждого рода пахотная земля и луга были поделены между отдельными хозяйствами равными участками по жребию; повторялись ли переделы в дальнейшем — нам неизвестно, во всяком случае в римских провинциях они скоро прекратились, и отдельные участки были превращены в отчуждаемую частную собственность — аллод. Лес и выгоны оставались неподелёнными в общем пользовании; это пользование ими, а также способ обработки поделенной пашни, регулировались древним обычаем и постановлениями всей общины. Чем дольше жил род в своем селе и чем больше постепенно смешивались германцы и римляне, тем больше родственный характер связи отступал на задний план перед территориальным; род растворялся в общине-марке, в которой, впрочем, еще достаточно часто заметны следы ее происхождения из отношений родства членов общины. Так незаметно, по крайней мере в странах, где удержалась община-марка — на севере Франции, в Англии, Германии и Скандинавии, — родовая организация переходила в территориальную и оказалась поэтому в состоянии приспособиться к государству. Но она все же сохранила свой естественно сложившийся демократический характер, отличающий весь родовой строй, и даже в той вырождающейся форме, которая была ей навязана в дальнейшем, удержала вплоть до новейшего времени живые элементы этого строя, а тем самым оружие в руках угнетенных.

Если, таким образом, кровная связь в роде вскоре утратила свое значение, то это было следствием того, что и в племени и во всем народе его органы тоже выродились в результате завоевания. Мы знаем, что господство над покоренными несовместимо с родовым строем. Здесь мы видим это в крупном масштабе. Германские народы, ставшие господами римских провинций, должны были организовать управление этой завоеванной ими территорией. Однако невозможно было ни принять массы римлян в родовые объединения, ни господствовать над ними посредством последних. Во главе римских местных органов управления, вначале большей частью продолжавших существовать, надо было поставить вместо римского государства какой-то заменитель, а этим заменителем могло быть лишь другое государство. Органы родового строя должны были поэтому превратиться в органы государства, и притом, под давлением обстоятельств, весьма быстро. Но ближайшим представителем народа-завоевателя был военачальник. Защита завоеванной области от внутренней и внешней опасности требовала усиления его власти. Наступил момент для превращения власти военачальника в королевскую власть, и это превращение совершилось." (Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Изд. 2-е. т. 21, С. 145-151, http://libelli.ru/marxism/me_ss2.htm).