2. Блуждающий в зеркалах

— И кто в этом виноват? — огрызнулась я. Уж очень мне его последние слова не понравились.

— Я виноват. Просто не успел загладить вину.

Барт обошел стол, открыл верхний ящик и выложил оттуда одну за другой две пачки денег, запечатанных банковской лентой. Не удержав любопытства, я вытянула шею. На верхней банкноте стоял номинал "1000".

Божечки, да тут две мои годовые зарплаты!

— Как я и обещал, вознаграждение за ваш труд. Вы очень мне помогли и прекрасно справились.

Ага. Если перевести на русский, это значит, что меня чуть не съели три оборотня и один вампир.

— Не нужны мне ваши деньги, — ну вот, несу чушь, а все потому что гордость глаза застилает, — моих потраченных нервов никто не вернет.

Брови начальника поползли вверх, и весь он стал таким виноватым-виноватым, что мое самолюбие даже прекратило попискивать от вида его идеальной красоты и злорадно ухмыльнулось.

И в этот момент в дверь поскреблись. Я вздохнула. Ну вот вам и воспитание. Только что Барт был тепленьким, бери и коли: кто такой Магистр, зачем на самом деле я была нужна на том вечере, что он вводит себе в вену и что за редчайшая профессия? Ан нет! Баранов Виталий Витальевич, собственной персоной, устал ждать, видите ли.

Дверь приоткрылась, и показалась седая голова профессора. Он посмотрел на Барта с почти раболепным обожанием.

— Я глубочайшим образом извиняюсь... господин Иванов?

В глазах Барта промелькнула настороженность.

— Да, это он, — устало протянула я.

Ну вот, и заявление мне не подписали, и ответов на вопросы не дали.

— А-а-а, Машенька Николавна, — старичок обратил внимание и на меня, — я бы ни в коем разе не позволил себе врываться. Да только... нервишки пошаливают. Ох, возраст, — он вошел и тяжело оперся на дверную ручку. — Сердце покалывает. Не мог я больше ждать.

Мне стало жаль беднягу. Я подошла, подхватила его под руку и помогла пройти до дивана, где только что потревожила сон "редчайшего". Сам Барт оперся бедром на край стола и сложил руки на груди, следя за нашим передвижением.

— Чем могу быть полезен? — спросил он, когда мы с Виталием Витальевичем уселись.

— Это профессор Баранов, — пояснила я и хотела встать, но старичок меня удержал.

— Машенька Николавна, не уходите. Когда вы рядом, я не в таком треволнении. Дело-то серьезное.

Я вопросительно взглянула на Барта. Он коротко кивнул, мол, оставайся. Меньше всего мне хотелось снова вмешиваться в его темные делишки, но профессор выглядел так, словно его и впрямь сейчас хватит удар от нахождения перед такой крупной птицей, как "милейший господин Иванов". Пришлось остаться. Тем более, Виталий Витальевич мертвой хваткой вцепился мне в руку — не оторвать.

Старичок вынул из кармана пальто белоснежный платок с кружевными краями, на вид очень женский и пахнущий каким-то одеколоном, утер лоб и только потом приступил к рассказу.

— Знаете ли вы бывшую дачу графа Суровикина?

— Дом с часами? — удивилась я.

Дореволюционное двухэтажное здание, считавшееся памятником архитектуры, но так и не получившее это звание, располагалось в старой части Новоприморска, неподалеку от кладбища. Во время войны многие из соседних зданий, где тоже в свое время жили графья и купцы, разбомбили и сравняли с землей. Сейчас на их месте стояли саманные "халупки" послевоенного жилого фонда, в которых обитали, в основном, старики или пьяницы. Дача же графа Суровикина, или дом с часами, как называли ее местные жители за небольшую башенку с циферблатом, выстояла несмотря ни на что. Я не часто бывала в том районе, но, каждый раз проезжая, машинально отмечала, какое время показывают стрелки на башенке здания, утопающего в зелени старого сада. Часы всегда шли точно.

Барт, по-видимому, понял, о каком доме речь, потому что совсем не удивился.

— Да, дом с часами, — закивал старичок. — Там живем мы с внучкой. Жили... до недавнего времени.

— И что же случилось? — спросил начальник, впервые проявив заинтересованность.

— Вы поймите, — с горячностью продолжил профессор, — дом мне пожаловали от администрации. Давно еще, в девяностых. Помню, у Бориса Юрьевича Ветлужанского тогда жена в квартирно-правовой службе начальником была. И сказал он мне: "Виталик, сейчас все разворовывают. Давай хоть мы защитим культурное наследие". И мне выписали дачу Суровикина.

Барт сделал нетерпеливый жест, мол, опустим лирику, ближе к делу, но старичок обиженно поджал губы.

— Нет, вы дослушайте, милейший господин Иванов. Дело-то серьезное. Дом-то мне выписали. Администрация сама о нем заботилась. Где побелят, где подкрасят. Механизм часовой регулярно смазывать надо. Моя задача была только жить там, ремонта по своему нраву не делать, да не продавать исторический памятник никому. Олюшка тогда, в девяностых, только родилась...

— Это ваша внучка? — поинтересовался Барт.

— Да. Моя рыбонька. Моя красавица, — на старческом лице отразилось горе. — Ведь с рождения ее не нянчил. А теперь от сердца оторвать не могу. С родителями в новостройке жила. А я жил в том доме. Клавдия Матвеевна моя померла от инсульта. Век вековал. Сын мой в катастрофе-то с женой разбился в прошлом году, квартиру-то сестра жены и отсудила. Ведь не положено ей было! А отсудила. Взятки, всюду взятки...

Профессор снова вынул платок и промокнул уголки глаз. Я с сочувствием пожала ему руку. Бедный. Потерял сына, на старости лет вынужден один воспитывать внучку.

— В общем, приехала ко мне жить Олюшка моя горемычная. Глянул я на нее — ох, красавица! Волосы золотые до пояса, глаза большие умные, лицом что Петр мой, сын покойный. Студентка, отличница. Парни за ней толпой бегали, я волновался. А она, бывало, сядет, за руку меня возьмет, как Машенька Николавна сейчас держит, и говорит: "Деда, да рано мне еще женихаться".

Я покосилась на него с сомнением. Если такая красавица, то "женихаться" никогда не рано. А то, как в моем случае, может стать слишком поздно. Наверняка, внучка просто успокаивала деда. Вон, какой впечатлительный.

Барт откашлялся.

— Я не совсем понимаю суть вашего дела, профессор.

Баранов испуганно скомкал платок.

— Так заболела Олюшка моя! О том и речь! Как в дом ко мне переехала, так и заболела. Сначала плохо спать стала, метаться во сне, кричать. "Деда, деда, ко мне серые люди ходят". Думал, от переутомления у нее кошмары, сессию тогда сдавала. Или от телевизора. Там черт-те что нынче показывают.

Барт чуть подался вперед. Почти неуловимо, но я почувствовала, как что-то в нем изменилось. Как будто он уже начинал понимать, с чем пришел к нему старик.

— А потом и вовсе моей Олюшке плохо стало. Не ест, не пьет. Ногти отрастила, дерет себя ими. До крови. В спальне заперлась, меня не подпускает. "Деда, люди из зеркала ко мне ходят". Вот что давеча выкрикнула. И все. Подсказали мне, что тут нечисто дело. Специалист нужен. Особенный. Как вы.

— И когда это началось? — с напряжением в голосе спросил Барт. — Сразу как переехала?

— Нет, не сразу. Сначала хорошо было, полгода где-то душа в душу прожили. А потом и началось...

— И вы жили в этом доме столько лет и ничего сами не замечали? Ни постукивания, ни скрипов, ни кошмаров?

Профессор задумался.

— Постукивания всегда были. Особенно по ночам. Да поскрипывания. Но дом-то старый. Культурное наследие. Все ветхое, все держится на честном слове. А кошмаров не было. Да и бессонница с годами у меня началась. Когда не спится, я книжку читаю да чаек потягиваю. Сам в саду лимонную мяту выращиваю. Олюшка очень такой чай любит...

Старичок выговорился и замолчал. Барт поглаживал свой мужественный подбородок и о чем-то размышлял. Я ни черта не понимала, кроме одного — тут какая-то подстава. И все же профессора было жаль. Страшно даже предположить, что за "нечто" овладело его внучкой и так пугает ее. Но случись такое с кем-то из моих близких... это же ужас! Как помочь? Куда бежать? Может быть, Барт, действительно, последняя надежда? Он ведь в этом понимает. Не зря у него такое задумчивое выражение лица.

Мой начальник молчал и думал так долго, что Виталий Витальевич снова разволновался.

— Так вы знаете, что с моей Олюшкой, господин Иванов? Вы сможете мне помочь? Потому что Борис Юрьевич Ветлужанский сказал...

— Да, я знаю, что с вашей внучкой. Нет, помочь не смогу, — отрезал Барт.

Он отлепился от стола, обошел его и сел в кресло, всем видом показывая, что разговор стал внезапно ему неприятен.

— Как?! — вскричали в один голос мы с профессором.

Барт поморщился.

— Ваша внучка попала под власть некоей... субстанции. Которая нашла вход в наш мир через зеркала в вашем доме. На начальной стадии, то есть когда вам казалось, что еще ничего не происходит, а на самом деле уже происходило, я порекомендовал бы вам бежать оттуда. И вы могли бы ее спасти. Но судя по описанию того, что творится сейчас... слишком поздно.

— Зеркала?! И что же делать? — из выцветших глаз Виталия Витальевича покатились по морщинистым щекам крупные слезы. — А если их разбить... эти все зеркала.

Барт покачал головой.

— Это поможет ненадолго. Вы ведь не будете вечно держать Ольгу взаперти, в комнате без зеркал и любых отражающих поверхностей. А стоит ей выйти на улицу и увидеть свое отражение да хотя бы в окне проезжающего автомобиля, как все начнется снова. Субстанция уже в ней. Через зеркала она просто вытягивает из своего мира другие субстанции, чтобы совместно кормиться вашей внучкой.

— Но почему они.. эти субстанции... напали на нее? Я прожил там двадцать лет и меня не тронули!

— Потому что вы уже не молоды. С вас многого не возьмешь. Хотя над причинами вашей бессонницы тоже стоило бы поразмышлять. Как и над смертью вашей супруги, если это случилось в том же доме. А Ольга — молодая.

Слезы старика капали ему на руки. Я разрывалась между ужасом от услышанного и опасением, что Виталия Витальевича сейчас хватит сердечный приступ.

— Но как же... господин Иванов! Вас же... порекомендовали! Я же... не с улицы пришел! Моя пенсия невелика, но я еще подрабатываю, беру студентов, у меня есть сбережения. Я знаю, что ваши услуги стоят дорого. Но я готов заплатить сколько угодно! Назовите сумму! Назовите!

Я покосилась на две пачки денег, которые так и лежали на столе Барта, и вздохнула. Нельзя купить человека, который сам легко может купить других.

— Есть дела, за которые я берусь. И есть дела, за которые не возьмусь ни за какие деньги, — отрезал Барт.

Профессор Баранов сгорбился и опустил голову. Его плечи тряслись. Я осторожно погладила его по спине в знак утешения и с укоризной покосилась на начальника. Тот ответил мне сердитым взглядом, мол, даже не думай заступаться.

Ага. Не на ту напал.

— Вот если бы Магистр приказал, вы бы точно поехали, — в сердцах сказала я.

Незабудковые глаза полыхнули огнем. Барт выпрямился в кресле, приподнял лист бумаги, чтобы я узнала свое заявление, взял ручку и размашистым жестом поставил подпись. Потом оттолкнул от себя лист.

— Ваше мнение, Мария Николаевна, весьма ценно, но — увы! — уже бесполезно.

От удивления я открыла рот. Вот это пассаж! Стоило мне назвать загадочное имя, как Барт выходил из себя. На упоминание Магиста реагировал, как бык — на красную тряпку. Даже заявление мне подписал! Только вот теперь я была этому уже не рада. Совесть не позволяла оставить бедного Виталия Витальевича наедине с его горем. Когда Барту нужно было, чтобы я с риском для жизни пробежалась по ночному лесу, он, значит, о моем мнении волновался. А теперь, когда что-то от него нужно, уходит в кусты!

-Мне кажется, вы просто не знаете, что делать, — поддела его я.

— Я знаю, что делать, Мария Николаевна, — отчеканил он. — Субстанцию можно выманить и уничтожить. Но для этого нужно будет зайти на ее территорию. Зайти в зеркала. Я ходил в зеркала один раз в жизни. Со своим отцом. И я повторяю вам, что больше никогда этого делать не буду.

Вот оно как. Крупица новой информации в запутанном деле. У Барта есть отец. Который, похоже, разделяет его паранормальные умения. И что значит — зайти в зеркала?

— Я думала, вы — специалист только по оборотням и вампирам.

Он обжег меня взглядом.

— Я — универсальный солдат.

От этого взгляда мне стало жарко и невмоготу. Ну нельзя так смотреть на бедных одиноких женщин, если ты "редчайший" и "универсальный". Краска начала подступать к щекам. Из "треволнения" меня вывел несчастный профессор.

— Так вы все-таки можете Олюшку спасти? — в глазах старика засветилась надежда. Я не могла на это смотреть и отвернулась. — Сделайте это! Всеми святыми, Христом Богом и чем угодно прошу! Я ваш вечный должник сделаюсь. Прикажите, подключу все связи, сделаю, что смогу. Квартиру? Через жену Бориса Юрьевича справим. Денег? Добуду. Должность какую? Так могу и до мэра достучаться, чтобы подыскали вам местечко...

Барт только покачал головой. Черты его лица смягчились. Видимо, ему тоже стало невмоготу смотреть, как унижается старик ради своей внучки.

— Вы не понимаете, профессор. Я не набиваю себе цену. Вы просите меня о самоубийстве. В зеркала невозможно ходить одному. Там слишком легко... остаться. А мой отец умер. Даже если я пойду туда один, то вашу внучку спасти не смогу. Потому что не вернусь.

Я взглянула на начальника по-новому. Отец умер? Когда? При каких обстоятельствах? Как давно? Я жаждала узнать хоть немного больше, но не была уверена, что Барт начнет со мной откровенничать. Точнее, была уверена, что не начнет. В лучшем случае, отделается ложью, как в ситуации с Владемаром.

— Примите соболезнования по поводу батюшки, — огорчился Виталий Витальевич. — Но неужели никто не может его заменить? Для этого нужен особенный человек?

— Необязательно... достаточно того, с кем я смогу войти в контакт...

Незабудковый взгляд вдруг переместился на меня.

— Нет, — сказала я и отчаянно затрясла головой. — Даже не думайте. Даже не просите! Я вам не помощник. Особенно в таких делах.

Профессор Баранов повернулся ко мне всем телом и крепко сжал мою руку.

— Мария Николавна! Миленькая! Драгоценная вы моя женщина! Квартиру! Денег! Должность какую!

По его лицу снова потекли слезы. У меня внутри все оборвалось. Барт! Мерзавец! Снова подставил! Сидит в своем кресле, с интересом взирает на то, с каким пылом старик накинулся на меня, и доволен собой! Ух, редчайший, чтоб тебя...

Я прикрыла глаза, набрала в грудь воздуха и заставила себя успокоиться. Профессор не виноват в наших с Бартом разборках. А помочь ему, судя по всему, больше никто не сможет.

— Хорошо, Виталий Витальевич. Только ради вас и Ольги. Но Бартоломей Иванович в ответ окажет мне одну услугу.

Старик обернулся на Барта, готовый вот-вот кинуться к нему. Тот приподнял одну бровь, ожидая объяснений.

— Вы ответите на мои вопросы, — процедила я.

— Если это не будет касаться одной известной вам личности, я готов, — пожал плечами он.

Я поняла, что он имеет в виду Магистра. Ну что ж, помимо этого у меня все равно найдется, о чем спросить.